Глава 21
9 марта 2022 г., 02:18
Воротилась Нахема спустя время некое во спаленку полумрачную, тесную, персональную для нагайны с товарищами; прошла царица на хвосте змеином во проём дверной, удручённая, потерянная, хмурая, воздела взор на друзей безмолвно: на кровати обширной сидели ныне Люцифуг, Адрамелех да Баэль, глядели пред собой молчаливо, размышляли о чём-то всерьёз.
— О, вернулась. — Заметил Андреалфус ровно, взор скосив на подругу пришедшую.
— Ну как? Позабавилась? — осведомился Баэль беспечно, подпирающий кулаком подбородок да тростью во руке покачивающий.
— По фкусу пришлася мышка? — вторил друзьям Рофокаль, безрадостный, как и товарищи.
Не ответила им Нахема, прикрыла за собою дверь, подле неё стоять осталась задумчиво, руки на груди скрестив.
А после и молвила:
— Вам же тоже ни черта не весело.
Усмехнулся Баэль безрадостно, качнув власами спутанными; Адрамелех вослед плечами пожал нерешительно; да протянул Люцифуг досадливо, рукой поведя пространно:
— Та-а-а!.. Как-то так неспокойно и прафда.
— Волнительно как-то. — Пояснил Адрамелех, поглядев на нагайну растерянно.
— Уже и богатств не хочется... — произнёс Могильщик раздумчиво.
— И пощёта не жаждется... — покивал Люцифуг согласно.
— И брата мне не найдут. — Заключил Андреалфус мрачно.
Хмыкнула Нахема тихо, наблюдая смятение это, взор опустила, размышляя над сказанным.
— Смущает что-то. — Объяснил Баэль, повернувшись на нагайну с прищуром. — Да и, впрочем, изначально смущало. По серьёзке, у Мясника мы в логове. Разве выйдет благое из этого?
— Не федаю, што стряслось ныне с нами, — встрял Люцифуг, поглядев на товарищей, — Но спокойней мне было бы, когда б до дому мы фсе фернулись. Ну́ его та обещания щедрые! И доселе мы софсем не бедстфофали!..
— Только как же отказать теперь? — воздела взгляд на них Нахема серьёзная. — Ведь откажем... — да отвела она взор во сторону, — ...и раздерёт на части.
Сглотнул Рофокаль испуганно, коснувшись дланью Горжетки пушистой, что вертела беззаботно носиком да поблёскивала очами-пуговицами; Адрамелех да Могильщик ничего не ответили, переглянулись лишь меж собою тревожно; молчание тяжкое повисло во спаленке сумрачной, тишина воцарилась звенящая.
— А я гофорил «дафайте никуда не пойдём», — нарушил первым Люцифуг безмолвие, расстроенный, взволнованный шибко.
— Не говорил! — взглянул на него Андреалфус сердито.
— Попадос... — вынес вердикт Баэль, покивав головой неспешно да глядя пред собою потерянно.
— Думайте! — приказала Нахема с досадою, глядя на них встревоженно. — Выход нужно отыскать из тягости! А иначе...
Но не договорила нагайна, осеклась, замолчав, обернулась на дверь входную; ибо отверзлась та тихонько во сторону, приоткрылась несмело, медленно, да и узрели удивлённо товарищи Паймона внезапного: поднял голову мэр понурый, на лордов поглядев безрадостно, сунул руки в карманы брюк, оповестил засим негромко, блекло:
— Созывает всех Кесарь. Собрание. Зачинаем обсуждать стратегию.
Переглянулись меж собой архидемоны, взволновались лишь пуще отныне; вздохнула глубоко Нахема, сверху вниз на Паймона взирая, на заботу на лике хмуром; да засим и кивнула молча, рукой махнула товарищам сухо.
***
А собрались за столом обширным, во длину протяжённым шибко; в помещении это происходило в узком, то ли зал это какой был, то ли очередная трапезная. Но шику здесь наблюдалось поменее, нежели во известной трапезной, официозности дух царил, будто в кабинете рабочем, пуст был стол дубовый, без скатерти, для переговоров, не для блюд, назначенный, — да за столом тем и расселись бароны несметные, и Марбас страшный, ликом львиный, и Барбатос, и Горо жуткий, обыкновенно улыбчивый, и иные да прочие демоны; да и лорды приобщились к ним вскорости, в рядок сели Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, — Паймон подле взгромоздиться думал, но не успел, бросив взор обиженный, ибо на стул возле нагайны сдержанной Мустафар вдруг внезапный плюхнулся, опёрся о стол да на локти, кивнув царице с улыбкой почтительной. Уязвлённый пренебрежением этаким, нахмурился Паймон лишь пуще, посторонился, подалее сев, вскарабкавшись на стул высокий; но отринул обиду скоро, потому как не то его ныне заботило, — сложил мэр руки пред собой на столешнице, задумчивый, поникший, разбитый, в замок пальцы сцепил неуютно, вперёд поглядел рассеянно: ибо вышел к собору сему Маммон, в одеянии деловом известном, во главе встал, великий, уверенный, пред доскою обширной, для графиков, на треноге стоящей устойчиво. — Прошу тишины, господа. — Молвил пургатор ровно, опершись о стол дубовый, под дланями его чуть скрипнувший; попритихли бароны, друг с другом прежде судачившие, как один все на Маммона воззрились. — Час настал... — начал речь свою архидемон великий, рассматривая собравшихся серьёзно, внимательно, да ухмыляясь едва ли заметно, когда отводил кто свой взгляд во сторону, от очей выразительных, жёлтых, очерченных тенями глубокими, — ...рассказать вам о плане действий. Все вы ведаете, для чего вы здесь. На силы ваши я всерьёз рассчитываю. Первостепенная наша цель — Тагерион, Бельфегор. Низвергнем мы его из Клипот, да вместо него я стану. И, бароны, до лордов вы возвыситься сможете. Закивали бароны одобрительно, переглядываясь друг с другом с ухмылками. — А затем и воцарю свой порядок, — выпрямился Маммон великий, наблюдая сие одобрение. — Закон мировой изменю. Внемлите да запоминайте. — Да со словами сими к доске офисной оборотился пургатор, взяв с подставки да рукою уверенной брусочек махонький мела белого. Но что чертил на доске Маммон далее, что за схемы, расчёты да графики, не слушал Паймон, не видел, хоть и глядел прямиком, казалось бы: заместо доски тёмной офисной кровать пред глазами стояла, измятая, кровью залитая; лежал Азазель истерзанный на кровати той, бесчувственный, с шеей заломленной, во платье, руками изодранном; да крики страшные во ушах звучали всё, конца да края сим крикам не было, раз за разом стонал глас возлюбленный под скрип кровати да шлепки телес. ...И опомнился Паймон тогда лишь, когда заслышал иного кого-то под звучащую речь пургатора; моргнул мэр пару-тройку раз, окинул окрест взглядом растерянным. — Прошу простить, господин Маммон!.. Замолчал архидемон задумчиво, едва заслышал сей оклик вкрадчивый, прекратил речь серьёзную, обернулся неспешно, медленно; а то Барбатос руку тянул, улыбаясь мирно, — сказать хотел нечто, видать. — Что. — Вопросил Маммон ровно, воззрившись на барона сдержанно. — Один момент!.. — уточнил Барбатос, воздев палец к потолку высокому да не сводя с полководца взора елейного, вкрадчивого. — Что рост карьерный — то ладно! Но обещал ты нам, Кесарь, Калифу пустынного! Оборвалось всё тотчас во сердце Паймона бедного, едва заслышал он таковые речи; да и Мустафар оживился поболе, взглянул на разговор внимательно, с тревогою странной, тайною. — Коль обещал — так дарую. — Ответил невозмутимо Маммон, сощурив очи хитро, с лукавством будто в желтизне пронзительной. — Обещал ты и Гавриила, великий! — продолжал многозначительно Барбатос. — И Гавриила дарую. — И Уриила! И Рафаила! И прочих! — К чему вопрос твой? Сдержу я слово. — Но позволь, достопочтенный Кесарь!.. — развёл барон руками, воздев брови да оглядев собравшихся. — Как же поделим мы их друг с другом? — Себе я всех заберу, известно. — Подал голос внезапно Марбас, невозмутимый, уверенный, по столу хлопнув дланью единожды. — О, нет, мой друг! — заметил Горо с улыбкой лукавою, за плечо архидемона тронув. — Калифу вожьму я щебе! — Нет, мне Калифу! — встрял некто иной, оскорбившись. — Мне Гавриила! — зазвучал другой. — Нет, мне! — Мне Уриила! — Чёрта с два! Он мой! — Нет, не тебе он достанется! Мне! — Нет, мне!! Нет, мне!! — галдеть бароны озлобленно принялись, с мест повставали, друг в друга пальцами тыча с угрозою, пороняли собою стулья, шум да гомон воцарили немыслимый, бранясь друг с другом да толкая во плечи. — Господа! — повысил голос Маммон с угрозою, наблюдая конфликт возросший, — но не слышали бароны оклика, продолжали рычать да скалиться, пихаясь друг с другом враждебно да едва ли уже не во драке. Притихли на местах своих Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, друг к дружке подвинулись пуще, косясь на баронов опасливо; Паймон и вовсе под столом уже прятался, присел подле ножки дубовой, колена подтянув к подбородку, поглядывал на бранящихся робко, не ведая, что и делать-то. А Мустафар не встревал во спор, ни слова никому не высказал, всё сидел подле Нахемы хмурой, облокотившись о столешницу плотную, наблюдал за бранящимися, то на одних, то на других посматривая, да волнение явственное во глазах его читалось ныне, ибо слышал он отовсель восклицания конкретные, злобные: — Нет, мне Калифу!! — Нет, мне!! — Нет, мне!!!.. Поразмыслив ещё с минуту да головой обращая на каждого, слез Мустафар аккуратно со стула, сосредоточенный ликом, серьёзный, вдоль стола устремился крадучись, обходя стороной бранящихся, с Маммоном взглядом воскорости встретился, на дверь указал тихонько, в мольбе воздев брови тонкие. Не обратил пургатор внимания на марида особливо, ибо глядел на конфликт раздосадованно, отмахнулся лишь коротко, дескать, иди, куда хочешь; и ухмыльнулся шейх победно, украдкою, за дверь ретирова́лся быстренько, взметнув бегом полы бишта обширного, поспешил по коридорам прочь.***
Я хочу быть там,
В Арабии,
Просыпаясь во дворце фантазии.
Я хочу быть там,
В Арабии...
(с) Vengeance – Arabia
О, дивный, чудный город!
Мы зря тебя достигли!
Испытывая голод,
Который сами не постигли.
Мы знаем лишь из историй,
Что такое войны,
И смерти — только в цифрах.
Мы не достойны
Тебя!..
© Sacrothorn — Врата Вавилона
А в камере некоей пыточной, пустой, полумрачной, хладной, стул стоял посередь одиноко, деревянный, со спинкою твёрдой; да на стуле том усажен Азазель был ныне, во платье леопардовом, пёстром; по-прежнему во туфли женские облачены были ноги стройные, на устах приоткрытых помада алела привычно, кем-то невольно смазанная, да руки слабые за спинкою стула цепями прочными оказались окованы. В полубреду был Калифа измученный, едва ли в уме да в чувствах, запрокинутой ко спинке голова его лежала рогатая, власы чёрные ниспадали до плеч; приоткрывал он глаза поминутно, в себя стремясь воротиться упорно, но да вновь уплывал взор во сторону, вновь пред глазами мелькало из памяти: вот точно так же сидит Азазель на стуле, на том же месте, где и оставлен ныне, да та же камера окрест наблюдается, лишь посветлее от канделябра некоего; стук размеренный слышит Калифа, дрожь столешницы за ним вослед, — будто рубят ныне что-то ритмично, да неспешно, с интервалом тягостным. Не по себе от стука гулкого, тяжкого, до нутра пробирает он, жуткий, — и поднял голову тогда пленник измученный, дабы взглянуть, откель звучит столь страшное; да и завидел, что стоит подле стола дубового, напротив да чуть левее, Маммон великий, во фартуке он во мясницком, да во руке его топор массивный; воздевает пургатор руку, замах неторопливый возводит, да и обрушивает лезвие топора с силой лютою на тушу чью-то сырую, кровавую: рукою левой он тушу придерживает, на куски разрубая ритмично, да залит стол дубовый багрянцем насыщенным, на пол грязный тот глухо капает. А близ стола того, невдалеке от луж, сидит Эвелина улыбчивая, во платьице своём аметистовом, со власами длинными, вьющимися; во куклы играет девчоночка, разложив их подле себя, во платья рядит да расчёсывает, беззаботная ликом, спокойная. Издал Азазель стон протяжный, не вынеся таковой картины, запрокинул обратно голову, закатил без чувств очи скорбные, вновь во бред провалился невольно. Вот века стародавние, далёкие уже немыслимо, во странствиях да скитаниях прожитые; пустыня простор разверзла, скалы обветренные посередь к небу высятся; и идёт Азазель подле скал тех, в одёже свое дорожной, о посох витой опирается, ищет грот, во скалу ход надёжный. Отыскав, долго во скалах тех архидемон бродит, пробираясь по ходам запутанным, и разветвляется путь на иные, то сужается, то раздаётся вширь. Но да вышел Азазель по итогу во пещеру некую, во глубине скальной затаилась она, темнотою исполненная, но видать всё для глаз демонических, как если бы при свете дня; невеликая оказалась пещера, вширь протяжённая, сводами низкая, валунов да изгибов скалистых не счесть было в ней окрест; но примечательным иное было: вся твердь пола каменного кишела змеями подвижными, юркими, — друг меж другом они клубились, расползались, кучковались, вились. Снял тогда Азазель сандалии, подле входу их оставив на камушке, да и пошёл так отныне, босым, ступая уверенно, мягко; до гнездовья дошёл змеиного, да ходу не остановил, однако, ступил меж телес извивающихся, на весу держа посох дорожный. Обращали на идущего взоры змеи клубящиеся, но не шипели, не обнажали зубы, — сторонились порою, подле ног стройных юркие, но да враждебности не оказали никоей. Ни на одну из змеек не наступил Азазель нечаянно, внимательно глядел, серьёзно, ступая меж хвостов извилистых; да так и дошёл неспешно до средины пещеры глухой, остановился, окинув взором гнездовье великое, да и сел осторожно наземь, по-турецки, как обыкновенно садился. Отложил Азазель во сторону посох витой да дорожный, возложил на колена руки, запрокинул голову медленно, прикрыл глаза, печальный, скорбный, тоскою неизбывной исполненный; да так и сидел отныне, шорох телес нескончаемый слушая, не открывал глаз, обратившись во слух, погружённый в сей шум монотонный. И невесть сколько времени просидел Азазель без движения, покамест не ощутил на себе взор пристальный; открыл архидемон глаза, вперёд поглядев спокойно, — да и завидел, что ползёт к нему ныне кобра королевская, сильная; извивая хвост змеиный плавно, шуршит кобра чревом плоским оземь, массивная, цветом чёрная, всё ближе да ближе становится, — подползла кобра великая к Азазелю близко, остановилась, воздела голову, да и поднялась на хвосте обёрнутом, так, как кобры то умеют истинно; выпрямилась змея массивная, напротив лица архидемона остановила лик, разверзла капюшон обширно, зашипела, оскалив пасть. Когда смирила кобра шипение, в очи тёмные разумно глядя, издал шипение и Азазель в ответ, обнажив клыки длинные вострые, унял шипение, оказав из уст язык змеиный раздвоенный, повседневно обыкновенный наружностью, но порою меняющий вид; взялся после архидемон неспешно за кандуру свою с накидкой, стянул чрез голову осторожно, уверенно, обнажил спину худую, стройную, — да на спине той, поверх рубцов от крыл, рисунок темнел обширный, узор тот же самый, что носит на капюшоне кобра. Отстранилась змея подалее, не враждебная, ответ одобрившая, — и простёр тогда Азазель к ней руку, дланью вверх протянул печально. Извилась кобра великая по руке предложенной, чернея на коже восточной будто впрямь на песке пустынном, — и поднялся тогда архидемон, встал неспешно на ноги, да и воцарил танец плавный средь змей, любуясь коброй, вдоль руки извившейся... ...А опосля лежал на спине нагой, в потолок скальный глядя с тоскою, покамест сновали вкруг гостя змеи клубящиеся, то сторонясь, то проползая поверх; а кобра королевская, сильная, на груди его свернулась кольцами, почивала, пригревшись мирно да обвив собою стан мужеский, жаркий, словно бы пески пустынь. ...А вот град Вавилон великий, что в Месопотамии Южной был некогда, столица Вавилонского царства, центр Древнего мира культурный; но век проистекает пятый, али шестой, — кто ж упомнит точно? — да посему в упадке град преславный, во скорби, доживает лета последние. Дворец великий пресветлый раскинул свой чертог с изнанки, колоннами белокаменными массивными над улицами городскими высится, архитектурою с римской схожий, хоть и не было в те года Рима покамест; зал обширный да тронный предстал пред Азазелем странствующим, что прошёл меж колонн внушительных, в одёжу облачённый в дорожную да о посох на ходу опирающийся; остановился архидемон спокойно подле одной из колонн тех великих, поглядел вперёд, во сторону трона златого; а на троне том Маммон восседал задумчивый, во доспехе открытом, древнем, с наплечником единственным прочным, — облокотившись о подлокотники тронные, подпирал Маммон кулаком рогатую голову, глядел пред собою безрадостно, одинокий да жуткий средь тишины зала дворца белокаменного, ни души в коем более не было. Да и дворец-то сам великий, тем временем, порушен уже основательно, обвалился кое-где кирпич, растрескалась плитка цветастая. И в тишине гробовой сей, тягостной, заслышал Маммон шаги отчётливо, взор воздел неторопливо, мрачно, на Азазеля воззрился внимательно, — за колонной чуть стоял архидемон, полусокрытый для взгляду, смотрел в ответ без осуждения всяческого. «Неужто сам Ветер Пустынный визитом меня почтил?» — вопросил Маммон с косою ухмылкою, рассматривая рогатого странника, и глас его грубый да низкий эхом гулким отшатнулся от стен. Не ответил Азазель покамест, воздел лишь повыше голову, дрогнув куфией цвету белого, очами внимательный, мудрый. «О тебе я наслышан, Владыка, — добавил Маммон спокойно. — И судьбе твоей я соболезную искренно» «Благодарю, полководец» — кивнул Азазель в ответ. Хмыкнул Маммон одобрительно, услыхав глас гостя, развёл рукою, оказав зал тронный: «Посмотри на сию разруху. Умирает мой Вавилон. "Врата Бога", да Бог в них не вхож. Падёт град великий скоро. Всё так, как предрёк Исайя» «Мне жаль твой город, — молвил Азазель на это. — Он возлюблен и мною. Но умирает старик, да взамен его дитя рождается. Не скорби о старике умирающем, — дитя на руки прими взамен» «Складно молвишь, шеддим, — ухмыльнулся Маммон лукаво, изучая лик точёный да стройный, прикрытый длиною куфии. — Но кто доверит дитя чудовищу?» Поглядел на архидемона Азазель печально, улыбнулся слегка, ответил: «Да разве же ты чудовище?» «А ты не видишь? — вопросил Маммон с насмешкою мрачной. — Да не слыхал, видать, что обо мне все молвят» «Обо мне тоже молвят многое. Но коли скажет кто, что я — сорняк, разве вырастут у меня колючки? Коли бросит кто, что я — червь подножный, разве лягу я во грязь в тот час?» «Ты в лик мне смотришь без робости, — заметил Маммон спокойно, не сводя взору с гостя разумного. — Разве я для тебя не противен?» «Мне по нраву... сила да стать, — ответил Азазель, взор потупив, улыбнулся затем лукаво, посмотрев на архидемона вновь. — Да крепость лика грубого мужеского. Все красивы на этом свете. А всё уродство — лишь в очах без любви» Изогнул бровь Маммон с интересом, наблюдая сие кокетство, усмехнулся, отвёл взгляд во сторону. «Дозволь разумение высказать, — добавил Азазель засим. — Я ведь с этим к тебе и пришёл. Одиночество... Оно не дурно. Но кто-то от одиночества гибнет. Крепость рушится твоя, полководец... потому как ты себе не крепость. Лика собственного ты стыдишься, сам себя ненавидишь жгуче. Необходим тебе тот... кто взглянет на тебя безбоязно. Кто возлюбит тебя без притворства, от сердца, искренно. В том покой ты обретёшь сердечный. Одинок ты, мой друг, немыслимо» Хмыкнул Маммон задумчиво, речь сию без возражений выслушав, да поглядел на Азазеля снова, ухмыльнулся, сказал с усмешкою: «Ну так скрась же моё одиночество» Усмехнулся Азазель благосклонно, глаза прикрыл: «Нет, полководец. Я иному назначен» «Вот как... Что ж стоишь здесь да очи мне строишь?» «Уже молвил: мне по нраву стать» Улыбнулся Маммон лишь пуще, поднялся с трону грузно, тягостно, сошёл со ступеней немногих, устремился до гостя неспешно; посторонился Азазель невольно, отошёл чуть назад, во сторону, воздел голову на архидемона сильного, великого ростом немыслимо. Склонил голову на бок Маммон, подошедший ко страннику близко, облокотился о колонну вальяжно, возложив длань иную на пояс. «Что тростинка худющий, — произнёс он, на Азазеля глядя лукаво, на лик точёный да в очи внимательные, очерченные на манер египетский. — А молвят, аки лоза танцуешь» «Вот тут не лукавят и впрямь» — улыбнулся Азазель коварно. Вскинул руку тогда Маммон, вперёд подавшись резко, схватить устремился гостя, себе заграбастать без такту. Но увернулся Азазель немедля, аки ветер упорхнул из-под руки загрёбшей, дымом чёрным да песчаным взвившись, подле стены остановился, подалее. «Боишься меня, Зной Востока?» — усмехнулся Маммон с интересом, опираясь о колонну по-прежнему. «Нет, — качнул Азазель головою, возложив на посох руки беспечно да подбородок водрузив поверх, с улыбкою хитрой поглядывал, с огоньком ярким в очах выразительных. — Я разумения давно придерживаюсь» «Какого же? Поведай, кобра» «Если кричишь — кричи громко... — ответил Азазель с улыбкою, прямиком в очи жуткие глядя, горящие златом пронзительным. — Если бьёшь... — склонил он голову на бок коварно, — ...так бей больно» «Хорошее у тебя разумение» — одобрил Маммон с усмешкой, любуясь таковой провокацией. ...Да эхом гулким пропадает глас сей грубый во глубине сознания, из коего уж иное предстаёт видение, воспоминание о не столь и давнем: танцует Калифа знойный во гостиной полумрачной, известной, где камин мерцает размеренно, пляской пламени вторив в такт; отталкиваются ноги босые с силою от тверди пола, от ковра возложенного, да гремит браслет златой на лодыжке угловатой мужеской, медалями сверкучими бряцает; полунагим Азазель скорбный вьётся, воздевая к потолку руки стройные, да тряпица воздушная на поясе его покачивается, вуальная, цвету малинового; а на диване Маммон сидит вальяжный, обширный, во халат облачённый ныне, глядит танец знойный с усладою, подперев кулаком подбородок да опираясь о подлокотник диванный, — услаждается барон ликом скорбным, очами томными, взор отводящими прочь, изгибом да изворотом каждым стана хрупкого мужеского, худого, но одномоментно сильного, — воля дикая, необузданная, изъявила себя в черте всяческой, нет слабости во руках грациозных, крепок стан тот, тверды плечи вострые, уверенны поступью ноги; да гордою осанка держится, не клонится глава рогатая, покамест пляшет для пургатора Калифа пленный, извивая тугой живот. ...А вот Палестина просторная, град Эль-Халиль, а то бишь, Хеврон; февраль года этак две тысячи девятнадцатого, не столь и давнего; треск роковой да оглушительный слышится, ломается кора древесная, — наземь падает дуб Мамврийский, Дуб Авраама, ежели по-иному молвить, доселе иссохшийся, мёртвый, а некогда — богатый зеленою кроны. Принимал Авраам под древом сим Господа во времена стародавние, трём ангелам присесть предлагал подле шатра да возле ствола древесного, дабы укрыться во тени листвы; пять тысяч лет стоял Дуб великий, символ Древа Мирового, святыня, — да рухнул отныне мёртвым, знаменуя Конец Сущего скорый. ...А вот Исраэль, страна великая, год от предыдущего не столь далёкий; телёнок красный коровою рожен, подле матери беспечно топчется, терзает вымя устами мягкими, покамест в ужасе народ на него таращится, судача о Дне Погибели. ... А вот Йерушалайм, град значимый, спустя лишь месяц опосля телёнка; ползёт змея по Стене Плача стремительно, голубку изловить пытается, из щелей меж камнями выползшая, скалит пасть на добычу пернатую, извивая вертлявый стан; покамест бьётся в море Мёртвом, безжизненном, рыба живая несметная, да покамест краснеют воды морей мировых, багрянцем аки кровью исполненные... ...Да вздымаются, вьются пески пустынные во Сахаре засушливой, знойной, бурей страшной раздаются вширь, затмевая собой горизонт, — вперёд несутся уж дней с несколько, клубами пыли погребают под собою земли, разбегаться вынуждают люд в ужасе, чрез моря ураганом летят... ...А вот стоит Азазель отчаянный посередь пустыни засушливой, что в Арабии Саудовской раскинула свой простор; но ныне не пески окрест, испепелённые зноем Светила, — зеленою оазисов свежих заполонило пустыню безжизненную. «Нет!! Нет!! Да как же?! Да как же так?! — вскинул руки Калифа горестно, обращаясь вкруг себя во панике, сновал меж травы да влаги, убитый горем, стенающий скорбно. — О Аллах!! О, за что?! — выл соглядатай Востока бедный, оплакивая пески засушливые, под зеленью свежей сгинувшие, покамест радовался люд оазисам, смеясь да в воды окуная руки. — Моя Арабия!! Моя!! Арабия!! — причитал Азазель со слезами на глазах отчаянных, не в силах во беду уверовать, скорбящий по красоте утраченной. — О Пески вы мои Вековые!!!...» — Арабия... моя Арабия... — прохрипел мутно Азазель во бреду, не открывая глаз, изнывающий на стуле скованным, запрокинувший ко спинке голову. — Ты гляди!.. — заслышал он мутно да будто чрез толщу водную глас знакомый, взволнованный. — Даже при́ смерти фанатик остаётся фанатиком!.. Помирает всерьёз, но не себя оплакивает, а пустыни свои любимые!.. А засим по щекам стройным пару раз Азазеля огрели, за подбородок схватили настойчиво, встряхнули, за плечо грубо стиснув; очнулся Калифа воскорости, заморгал, взор прояснить стремясь, — да и узрел над собой Мустафара: близко к пленнику был марид серьёзный, нагнувшийся да нависший сверху, в лик размалёванный глядел внимательно, за подбородок запрокинув выше. Вытаращился Азазель немедленно, захрипел, воспротивившись люто, замотал головою рогатой, порываясь из оков гремящих. — Чш-ш-ш!! Чш-ш!! — зашипел на него Мустафар поспешно, за плечи схватив с тревогою. — Не вопи, молю!! Не то сбегутся немедля прочие!!.. Задышал Калифа часто да судорожно, в себя приходя поболе да таращась на шейха внезапного, прошептал гласом слабым, измученным: — Что нужно тебе, сын собаки?.. Что за прочие?.. — О, не груби, повелитель, — возмутился марид, брови сдвинув, покачал головою с укором, разжав захват да обратно выпрямившись. — Не за тем я пришёл, о чём уже ты успел помыслить. Окинул он взором задумчивым Азазеля пленного, что опустил голову бессильно, горько, отдышаться от паники силясь; постоял шейх этак, поразмышлял взволнованно с заботою на серьёзном лике, — да после и выдал отчаянно, ни с того ни с сего вдруг выпалил: — Сбеги со мною, Владыка Востока!.. Не уразумел Азазель, заслышав предложение этакое, поднял устало голову, поглядев на Мустафара смятённо. — К-куда?.. — вопросил он рассеянно. — Да хоть куда! — подался Мустафар к нему вновь, всплеснув руками в сердцах. — Хоть на край Земли! Тут делить тебя управители вздумали! Грызутся неподалёку ныне! Тебе с ними пойти будет любо?! Иль со мною, с верноподданным преданным? Усмехнулся Калифа невесело, наблюдая встревоженность этакую, да ответил, глядя в очи разноцветные крупные: — Что с ними, что с тобой — всё одно. Я ни с кем не пойду, коль не ведаешь. — Молю!!.. — взмахнул Мустафар руками, воздев брови да сжав кулаки. — Хозяин!! — прозвучал со стороны двери внезапно глас знакомый, решительный; обернулся Азазель немедля, осёкся шейх раздосадованный, да оба воззрились отныне на Джамала нежданного, что возник во дверях, дыша тяжко от бега усердного, не удивился нисколь ни наряду эмира, ни краске на лике мужеском, на марида лишь поглядел враждебно, кинжал во руке крепче стиснул, воздев пред собою повыше. — Ох, родной! — произнёс Калифа растерянно, вскинув брови чёрные. — Я же вроде иное приказывал!.. — Не серчай, повелитель, — ответил Джамал сурово, кивнул Мустафару с угрозою: — Ты! Прочь пошёл! Не то глотку вскрою! Растерялся Мустафар неслабо пред бесом, не шибко и рослым-то, но опаску своим видом внушающим, вскинул руки повыше, разведя во смятении дланями, назад попятился, отошёл чуть-чуть. Тотчас кинулся Джамал к Азазелю измученному, оковы с рук его сдирать решительно принялся, острием кинжала во замках орудуя, — да и пали кандалы на пол вскорости, запястья стройные мужеские из объятия тесного выпустили. Опёрся о сиденье Калифа, поднялся тяжко, поморщившись, да подмог ему в том Джамал немедленно, под локоть придержал, нахмурившись. Встал Азазель, на каблуках пошатываясь, отдышался поболе, скорбный, да спину выпрямил пуще, воздел голову гордо под взором Мустафара притихшего, что наблюдал за эмиром великим, затаив дыхание, благоговейный, с огнём во груди. — Хозяин, — подал голос Джамал поспешно, возведя на архидемона взор. — За дверью у меня — мальчишка, коридор пасёт. Человек. Он из темницы местной убёг да со мной в коридорах столкнулся. Он молвит... из Сефирота здесь трое. Известны они тебе, Повелитель. Опустил на хадима взор Азазель задумчиво, обеспокоенный новостью этакой, затем обернулся вправо, на дверь посмотрел на входную; да узрел немедля, что горят по её периметру сигилы заклятые махонькие, — запечатана дверь для пленника, не разрушить таковую печать. — Мне не выйти. — Молвил Калифа ровно, кивком указав на сигилы. Оглянулся и Джамал на символы, тотчас кинулся к ним расторопно, подскочил уверенно, кинжалом сечь усердно затеял, — но да бессилен был кинжал пред заклятием, не учинил начертанному вреда никоего. — Чёрт!! — сплюнул хадим в сердцах, нагнувшись над начертаньями клятыми да о колено рукою опершись. — Вот был бы Пищалка!.. Он умеет такую пакость вскрыть!.. Вздохнул Азазель глубоко, безрадостно, отвёл взгляд во сторону, объял руками себя за плечи, размышляя над препоной серьёзною; и время некое тишина царила давящая во камере тюремной да хладной, лишь Джамал всё продолжал попытки, ковырял печати кинжалом изогнутым. Молчал Калифа, пред собою взор устремивший, в мысли, — да молчал и Мустафар растерянный, чуть подалее от эмира стоящий; глядел марид с тоскою странной на профиль лика точёного мужеского, в жену размалёванного, на нос горбатый смотрел, на бороду, вперёд выдающуюся; стан стройный наблюдал с вожделением, изгиб всякий под платьем в облипку, всего эмира печально рассматривал, с любованием в очах выразительных. А после и шагнул вдруг медленно, устремился мимо пленника молча, поглядывая на него порою. Очнулся Азазель от раздумий, взгляд воздел на марида растерянно, следил отныне, не проронив ни слова; подошёл Мустафар ко двери входной, Джамала посторониться вынудив, что отошёл от марида, взволнованный, да остановился невдалеке напряжённо. Встал шейх задумчивый подле двери запертой, взглянув мельком на сигилы заклятые, мерцающие приглушённо багрянцем; а после повернулся неспешно, на Азазеля посмотрел с тоскою, вздохнул глубоко да тягостно, — да и вскинул вдруг руку, щёлкнул пальцами когтистыми звонко. Да и тотчас мигнули сигилы, обратились вкруг себя напоследок, угасли, сгинули. Округлил очи Калифа пуще, узрев удивлённо соделанное, на дверь поглядел, отныне без печатей всяческих, на марида перевёл взгляд растерянный. Вздохнул Мустафар вновь, с горечью отныне с явственной, дверь отверз, не сходя с места да не сводя с Азазеля взору. И уразумел всё Калифа, удивлённый сим жестом немыслимо; шагнул вперёд он осторожно, медленно, опустив руки да на марида настороженно глядя, приблизился напряжённо, каблуками постукивая, остановился во проёме дверном, повернув к шейху голову, гордый станом, серьёзный, внимательный. И так смотрели они вдвоём друг на друга с минуту-иную, во глаза прямиком друг другу, без слов да во молчании тягостном, — да засим отвернулся от марида Калифа, нахмурил брови, посерьёзнев пуще, да и кинулся прочь, в коридор, взметнув бегом власы длинные, тёмные. Немедля бросился Джамал за хозяином, стиснув крепче кинжал во руке, — а Мустафар так и остался стоять подле двери разверзнутой, печальный, разбитый, горестный, глядел он вослед эмиру гордому, грациозному на бегу решительном, да и сгорал от огня сердечного, выразительный очами тоскливыми. ...Остановился Азазель на углу коридора иного, что шёл опосля предыдущего, затормозил и Джамал немедля, воскликнув кому-то сердито, хмуро: — Ты с какого сюда ушёл?! Да то Максу адресовано было; жался парень к стене, ножи пыточные во руках сжав накрепко, обернулся, заслышав топот, воздел взгляд на Калифу высокого, уставший, во крови да грязи перепачканный, в синяках лиловых опосля пыток безжалостных. — Ой!.. Здрасьте!.. — произнёс Макс робко, узрев лик мужеский да с помадою алой, на платье перевёл взгляд растерянный, опешив неслабо да крепко. Вдохнул Азазель глубоко, переводя дух опосля бега быстрого, окинул парня взглядом внимательным, растерянным каким-то малость; да затем вопросил поспешно: — Как зовут тебя, ибни? — М-макс, — ответил Максим нетвёрдо, оробевший пред незнакомцем престранным. — А вы... Азазель, да? Кивнул Калифа, вздохнув устало, да более ничего не добавил, — сдвинул брови чуть, воздел взгляд от собеседника робкого, вдаль коридора поглядел, за парня, ибо топот заслышал вдруг резвый; да и завидела троица тотчас, как вынесся из-за угла коридорного Хасим неожиданный, подол кандуры рукою придерживающий, дабы на бегу не мешала, — да весь увешан был слуга маленький ожерельями некими тяжкими, браслетами златыми под стать, что гремели да бряцали звонко. — Хозяин!!.. — завидел Хасим Азазеля, подбежал немедля, вне себя от радости, руки вскинул, улыбаясь жалобно. — Альхамдулиллях!.. Жив!!.. — Ты откуда цацок понабрал, балда? — кивнул Джамал на драгоценности звякнувшие, шагнув к товарищу да остановившись тотчас, дабы радости не оказать особливо, что возгорела в сердце ёкнувшем при виде хадима тщедушного. — А по пути прихватил! Где лежало плохо! — улыбнулся ему Хасим. — Нет времени у нас, родные, — поторопил Калифа, осмотревшись внимательно. — Иных невольников вызволить надобно. — Поможете?.. — выдохнул вдохновенно Макс, глядя на Азазеля с надеждою. Хмыкнул архидемон беззлобно, улыбнувшись слегка да поглядев на парня. — Да было бы странно... — ответил он благосклонно, мирно, — ...когда б не помог. — Одного я не столь далече видал! — обратился Джамал к эмиру, махнул рукой, до коридора иного кинувшись да приглашая за собою вослед. — Укажи до него мне путь, — кивнул Азазель уверенно, устремился за хадимом немедленно, увлекая за собою и прочих.***
О! Бог бы позабавился!
Тёмные тени злобного разума!
У Бога есть чувство юмора!
Тёмные тени злобного разума!
Бог — он бы позабавился,
Увидев тебя у моих ног!
Увидев тебя у моих ног!
© SKYND, Roman Camenzind, Jonathan Davis — Gary Heidnik
Пустовал ныне зал полумрачный, где доселе глядели бароны на архистратига пленного, в танце с Баракиилом кружащегося, — лишь архангелы двое оставались в том полумраке по-прежнему: прежде танцующие в состязании своеобразном этаком да бросающие на соперника взоры злобные, кинулись по итогу Гавриил да Баракиил друг к другу, сцепились во драке неистовой, хватаясь друг за дружку яростно, — да который уж день так бились, без оружия всяческого, без сна да отдыху, терзая ковёр каблуками туфлей; изнурёнными оба выглядели, избитые, с синяками да ссадинами, нескладно дрались, пихаясь устало да друг на друга бросаясь измученно, падали, шурша об пол великими крылами, — да с яростью страшной глядели, тараща очи во злобе немыслимой, истерзать всерьёз жаждали, сгорая от гнева жгучего. — Ты навеки останешься здесь!! — шипел Баракиил змеёю, вцепляясь пальцами в лик ненавистный, когда врезались друг во друга архангелы, истирая ковёр ворсистый под собою каблуками вострыми. — Ты просто грязь!! Ты никто!! Ничтожество!!.. — Заткни свою пасть, падаль грешная!! — рычал Гавриил в ответ, безумный очами тёмными, исказивший в оскале уста, хватал архангела за шею, за кудри дрожащие, с ним вместе падая на пол с грохотом, с шуршанием крыл великих, вздымающихся да бьющихся судорожно. — Гореть тебе в Геенне Огненной!!.. — Шавка Божья!! Подстилка!! — не унимался Баракиил растрёпанный, катаясь с архистратигом по полу, подымаясь совместно да опередить в том стремясь, по-новой бросаясь в бой, — только перья летели с крыл, вились в воздухе тяжком, душном. — Самый лучший во всём, самый первый везде извечно!! Сын горшочника, на кой ты вылез?! Черни право не дозволяли никоего!!.. — отскочил Баракиил во сторону, увернувшись от руки сильной, да слёзы горькие заблестели вдруг на глазах архангела, отёршего кулаком их обиженно. — Это я победил!.. — прошипел Баракиил язвительно, вновь бросаясь на Гавриила злобного, что навстречу немедля рванулся, вскинув руку да сжав во кулак. — Это я лучше всех!.. — да вновь столкнулись архангелы, за одёжу друг друга хватая яростно, во глаза обоюдно таращились, повалить стремясь соперника на пол. — Ненавижу тебя!!.. — прохрипел Баракиил отчаянно, стиснув дланями лик Гавриила. — Ненавижу!!.. — прошептал он, печально отныне, с тоской обречённою, жалобной, — да и подался ближе будто в какой горячке, во трубочку губы сомкнув для поцелуя в уста ненавистные. Но осеклись вдруг оба в той близости, сжав друг дружку за лик одинаково, — ибо ворвался внезапно во проём дверной Уриил неожиданный, обезумевший напрочь, дикий; с криком лютым из коридору да в зал он кинулся, монтировку тяжёлую сжимая руками обеими, да во жену был ряжен по-прежнему, окровавленный весь, измученный; во крови была и монтировка жуткая, куски плоти рваной свисали ошмётками с конца её загнутого, багрянцем кровавым поблескивающего. — Я не могу больше!! — прокричал Уриил охрипший, безумный очами вытаращенными, остановился на каблуках побитых, монтировку опустив до полу да взирая на архангелов замерших, в ответ устремивших взоры. — Гавр!! — прорыдал Уриил со слезами, по щекам истёкшими, встряхнул головою растрёпанной. — Гавр!! Не удержать мне Небо!!.. Мигом выпустил Баракиил Гавриила из захвата прочного, отшатнулся, взглянув на Уриила с опаскою, ко двери бросился к иной, что близ трона златого была, полумраком сокрытая; а Гавриил же к товарищу кинулся, подоспел, изнурённый, уставший, во платье чёрном да в жену размалёванный, — схватил он Уриила за плечи тщедушные, встряхнул единожды, прижал друга к себе крепко-накрепко, покамест бился Уриил под руками сильными, рыдая да головою мотая. — Что мне делать?!.. — стенал архангел маленький горестно, утыкаясь лицом во грудь товарища мрачного, что дышал тяжко чрез уста приоткрытые, пред собою глядя потерянно. — Я не справляюсь!!.. Нет сил у меня Небеса держать!! Нет!! Сил!!.. — Я с тобой. — Заслышал он чрез всхлипы твёрдое. — Вдвоём удержим точно. — Произнёс Гавриил негромко, сам едва ли в уме да здравии. Попритих Уриил тогда, дыша часто да пред собою таращась, — а после и зажмурился горестно, уткнулся ликом в товарища скорбно. — Мне тоже порою чудится... — добавил Гавриил безрадостно, — ...что не вывезу я вот-вот. А чё нам делать? Лечь и сдохнуть упавшими?.. Х*йня всё это. Как Йешуа смолвил: «встань и иди». Даже коли отсекло тебе ноги. Нет жизни иной у нас, так в этой мы должны быть сильными. Мы Сефирот. — Да горечь странная встала в горле комом непрошенным, но продолжил Гавриил, сглотнув слёзы сии да брови сдвинув измученно: — Мы мир от бед охранять обязаны. Войною — во имя мира. Ведь это мы́ — Бог Эхейе. Мы все. Мы суть Его да изъявление сущее. Он нами жив да в наших руках нуждается. Так будут же сии руки сильными. Дабы... — ...мир на себе держать... — закончил Уриил за друга, не отнимая от груди его лик свой. — К тому же... — нахмурился Гавриил лишь пуще, — ...я знаю отныне... кто преступник, нами искомый. — Кто?!.. — выдохнул Уриил удивлённо, выпрямившись да взглянув на товарища. — Баракиил, управитель Ракии. — Поглядел Гавриил в ответ. Раскрыл рот Уриил, таращась на друга взволнованно, засим брови сдвинул уверенно, шмыгнул носом, сжал покрепче монтировку тяжкую во руке худющей. — Это тот, что с тобою тут был? — уразумел он немедля; архистратиг же кивнул утвердительно. — Тогда — за ним!! — взмахнул Уриил монтировкой, вскинув брови взволнованно. — Вот это по-нашему, — ухмыльнулся Гавриил одобрительно. Да и тотчас сорвались архангелы с месту, разом, ломанулись до двери той, за коей скрылся Баракиил доселе; в коридор они вместе вынеслись, завернули за угол ближний, раскидали фоморов яростно, что на пути их встретились, разыскивающие Уриила беглого; а очутившись в коридоре ином, с окнами, зарешеченными прутьями коваными, затормозили на бегу товарищи, на месте растерянно замерли: ибо узрели отца Энрико внезапного, что стоял над Баракиилом поверженным, на полу без сознания рухнувшим. Тяжко дышал преподобный опосля бега быстрого, растрёпанный малость, уставший, во сутане расстёгнутой, на плечах нагих сидящей криво; не было при нём ни чемодана его, ни оружия, да и вовсе так священник выглядел, будто и сам ныне из плена вырвался. Поднял взгляд отец Энрико растерянно, отирая кулак дланью правой, узрел архангелов, расплылся в улыбке тотчас. — Здравствуй, булочка!.. — протянул он приветливо, в Гавриила взором пристальным вперившись. — Какой наряд у тебя прелестный!.. Нахмурился архистратиг, уста скривив жалобно, помадою чёрной крашеные, оробел пред экзорцистом статным, прикрывшись малость руками стыдливо, да ничего не ответил, на Баракиила взгляд перевёл, покамест смотрел Уриил на священника, не разумея явления этакого да монтировку над полом держа. — Ты откель тут, паскуда?.. — вопросил Гавриил безрадостно, вновь поглядев на отца Энрико. — Да!.. — усмехнулся тот сдержанно, рукою махнув, оглянулся зачем-то небрежно. — Изловили меня удачно!.. А этот-то... — на Баракиила кивнул с интересом, — ...кто таков? Рогатым из-за угла на меня выскочил, а ныне, вон, крылатым соделался, едва по голове заработал! — Баракиил-архангел, — ответил архистратиг мрачно. — Это он за нефилимов в ответе. — О, сколь удачно угодил мне под руку!.. — одобрил отец Энрико беспечно, да выудил вдруг наручники из кармана сутаны разверзнутой, нагнулся, определил на запястья несчастному, за спиною сковал ему руки. — Помогу, разумеется, — улыбнулся он, взглянув на архистратига лукаво, да поднял Баракиила засим, чрез плечо себе без труда закинул, оправив крыла обширные да назад определив их пуще. — Да поспешим же скорей отныне. Безликий вот-вот наябедничает, погоня за нами пустится. — Рафаил! — поглядел Уриил на товарища, спохватившись отчаянно. — В темницах нет его! — По этажам пошарим! — бросил Гавриил с досадою, развернувшись в иную сторону да прочь устремившись бегом; за ним следом и Уриил тотчас кинулся, обернулся на отца Энрико, — а тот медлить не стал, за архангелами тут же бросился, придерживая на плече своём крепком Баракиила бесчувственного.***
А Рафаил искомый так и сидел всё за столом протяжённым дубовым, во трапезной роскошной, пустой, в одиночестве да тишине звенящей; ломило всё тело жутко, встать да размяться хотелось немыслимо, но скованы были руки архангела за спинкою стула прочного, не высвободить их никак, не вывернуться, — да тряпицею белой глаза его были повязаны, дабы черноту одну лишь видел Рафаил пред собою. «Тут остаёшься, — воскресал поминутно из памяти глас Маммона степенного, равнодушного к чужому страданию. — Тебя терзать нет интереса особливо. Да не серчай, не обижайся, доктор. Посиди, поразмысли над жизнью. То, конечно, не во гробу подземном, не века́ напролёт... Но тишина гробовая — и здесь. Никто к тебе не подойдёт отныне. А позже... сколотит гроб Могильщик. Вот тогда и познаешь, доктор... сколь бывает тишина оглушительна» Вздохнул Рафаил глубоко да тягостно, глядя в черноту печально, опустил голову медленно; и впрямь ни звука не царило окрест, ни души не объявлялось поблизости, да терзало слух доктора безмолвие сие тяжёлое, будто время остановило свой ход, заморозило сим мир навеки. Но да и очнулся Рафаил вдруг от мыслей мучительных, воздел встревоженно голову: ибо топот бегущих заслышал архангел поблизости, от входу трапезной да до пленника связанного близился грохот сей точно; а в миг иной схватился кто-то за оковы на руках Рафаила, заковырял в замке чем-то, задёргал, — да и сорвал засим прочь, отбросив. Немедля сдёрнул доктор повязку плотную с глаз своих, обернулся встревоженно, — да и узрел пред собой Азазеля, женой разодетого: стоял Калифа за спинкою стула, смотрел на архангела молча, гордый, осанкою прямый, серьёзный очами тёмными; а Джамал, Хасим да Макс с ним рядом стояли, подалее, переглядываясь меж собою украдкою. Обомлел Рафаил, узрев херувима падшего, коему крыла рубил когда-то совместно с прочими, опосля в саркофаг чёрный погребая невольника по приказу жестокому Божьему; очки со стола взял архангел неглядя, надел на нос стройный обратно, поднялся со стула медленно, сложив за спиною крыла; да лишь пущей печали лик его отныне исполнился, виною жгучей кольнуло сердце, сжало до боли немыслимой. — Ты... — произнёс Рафаил смятённо. — Я рад... тебя видеть, — добавил он виновато, опустив взор на миг, да после воздев тоскливо. — Прости меня. — Закончил архангел тихо. — Уже давно простил. — Ответил Азазель на это, без улыбки, да беззлобно, мирно. — Раф!! — заслышали оба они оклик встревоженный, обернулись ко двери входной: а то Гавриил ворвался первым во трапезную, узрев товарища очами взволнованными, да и Уриил с отцом Энрико ждать себя не заставили, за архистратигом вломились немедленно. Остановилась троица сия напротив Рафаила с Калифой, и воззрился Гавриил растерянно на Азазеля гордого, дыша тяжко опосля бега быстрого, взором смятённым окинул наряд его нынешний, взглянул невольно на платье собственное, с Уриилом переглянувшись засим; отец Энрико же улыбнулся лукаво, с интересом Калифу рассматривая, призадумался о своём о чём-то, оправив небрежно Баракиила бесчувственного, на плечо возложенного. Посмотрел Азазель в ответ на Гавриила ряженого, изогнул бровь чёрную, сощурил очи в улыбке лёгкой, склонив голову на бок. — И ты́ здесь, — произнёс Гавриил растерянно. — Чел... — выдохнул Макс поражённо, таращась на архистратига измученного, на наряд его срамной да престранный. — За пацана — спасибо, — кивнул архангел серьёзно. — Он сам себя вызволил, — возразил Азазель спокойно. — Не умаляй жажды жить человеческой. На многое способен тот человек, что находится на волосок от погибели. Силы лютые в нём пробуждаются, коих, казалось бы, доселе в нём не было. — Я кастрюлей по башке уроду!.. — взмахнул Максим рукою в сердцах, ножи стиснув крепче. — Тяжеленной!.. Сам не знаю, как!.. — Молодец, — одобрил Гавриил рассеянно, то на Макса глядя, то на иных, по очереди. — Выбираться отсюда надо. — Молвил он тревожно в итоге.***
Бранились страшно меж собою бароны рассерженные, толкая друг друга во плечи до доказывая нечто яростно во брани лютой, — и стоял всё Маммон подле доски офисной, наблюдая сию картину гневно, не ведал, что и делать ныне, как усмирить сей конфликт словесно. — Господа!.. — повторил он мрачно, прожигая баронов бранящихся взором тяжёлым, пронзительным, — но да вновь никто не обратил внимания, ибо всякий доказать хотел иным окрест, что правомочности у него поболее. Вздохнул Маммон глубоко да медленно, отёр шею с досадою сдержанной, взгляд отведя задумчиво во сторону двери входной, справа, — да и завидел вдруг, как ввалился во проём дверной Ноппэрапон неожиданный, взвывший красноречиво да тотчас; за место причинное он держался руками обеими, ткань брюк сжимая отчаянно, остановился, припав ко стене плечом да согнувшись от боли немыслимой. Услыхали вопль сей горестный бароны бранящиеся, замолчали постепенно, растерянные, оборотились к сотоварищу жалобному, избитому да помятому шибко; заинтересовался Паймон затишьем, из-под стола робко выглянул, воздев брови с удивлением сдержанным, да поглядели на безликого Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, переглянулись друг с другом безмолвно. — Экзорцист!!.. — прорыдал Ноппэрапон отчаянно, сгибаясь да от боли корчась. — Я вот-вот бы его уже оприходовал!!.. А он... аки с цепи вдруг сорвётся!!.. Убежал, убежал, Маммон!!.. Не ответил покамест пургатор, новостью этакой отнюдь не обрадованный, стоял да смотрел недобро на архидемона корчащегося, взором прожигал тяжёлым. Да на том камуфлеты не кончились: возник вдруг из-за Ноппэрапона хныкающего Клод Огма всклокоченный, прошёл, придерживаясь мрачно за голову, пошатнулся, рукой опёрся о безликого демона, воздел взгляд на Маммона досадливо. — Сопляк обманом сбежал... — оповестил он сдержанно. — Я отвернулся, а он... как кинется... — О-о-о, беда! О-о-о, беда, Превеликий сайид!.. — воздел руки Мустафар внезапный, из коридора ко двери ломанувшийся, затормозил посередь во проёме дверном, меж Огмой да Ноппэрапоном скулящим, по плечам обоих хлопнул, взглянув на Маммона с тревогою нарочитой да деланной, покачал головой, вскинув брови: — Калифа сбежал!!.. Калифа!!.. Перевели взоры бароны растерянные с троицы сей на пургатора, встревоженные, притихшие робко, настороженные очами люто, — да оробели лишь пуще, разом, отшагнув да посторонившись невольно: ибо рассвирепел Маммон в одночасье, злобы жгучей преисполнил лик, оскалив клыки звериные, размахнулся кулаком тяжёлым, обрушил удар на доску офисную, что рухнула на пол с грохотом, пополам переломленная. — Догнать!! — громыхнул пургатор громогласно, грубо, обернувшись на баронов робких, оглушил гласом страшным, содрогнуться до костей заставил; да и кинулись архидемоны скопом до двери входной, устремились наперебой в погоню; отшатнулся Мустафар от ватаги сей немедля во сторону, в коридор полумрачный выскочив, посторонился и Огма мрачный, Ноппэрапона же опрокинули наземь; вскочили из-за стола да со стульев и лорды адовы, устремились за всеми взволнованно, особливо не желая участвовать, но приказу не посмев ослушаться, — прежде товарищей Нахема скользнула, с заботою на прелестном лике, последним же Паймон рванул, страшась того, что затопчут его точно в ажиотаже лютом, засеменил за иными несмело, замыкая погоню шумную.***
Едва лишь хотели пленники прочь из трапезной броситься, едва лишь обернулись до выхода, рванув с места наперебой да поспешно, — как остановились, затормозили встревоженно, попятившись обратно, к концу дальнему стола дубового: ибо вломились в тот же миг во трапезную бароны страшные, дверь едва ли не сорвав с петель, рассредоточились вдоль стены, напротив, взорами жуткими во компанию вперились. Вытаращились Гавриил да Уриил на сию угрозу, руками закрывшись боязно, насторожился отец Энрико, наблюдая баронов внимательно, пискнул Хасим со страху, за Джамала отошёл боязливо, — тот хмурым стоял, взволнованным, разглядывая архидемонов сильных; преисполнились печали сдержанной очи Рафаила серьёзного, ибо уразумел он, что вряд ли суметь компании их одолеть сих чиновников страшных, шибко много их ныне да разом, то не нечисть какая слабая; ахнул Макс, сжался весь как-то, пред собою держа ножи пыточные, попятился пуще, отчаянно на баронов глядя, с Азазелем поравнялся засим: вдохнул поглубже Калифа, серьёзный, осанкою прямый, с тревогою наблюдал опасность, не разумея, что и делать вовсе; да прищурился затем невольно, робко, насторожившись поболее да опустив чуть голову, — ибо прошёл во проём дверной Маммон великий, обширный, страшный, остановился прежде прочих, руку сунув во карман брюк чёрных, воззрился с ухмылкой на пленников помятых, измученных, сгрудившихся подле стола. — Это что ещё тут за новости? — осведомился он спокойно, мирно, покамест таращились на беглецов бароны безмолвные, дыша тяжко опосля бега быстрого да ухмыляясь жадно. — Парад трансфеститоф какой-то... — произнёс Люцифуг задумчиво, Горжетку по меху оглаживая, — слева стояла тетрада товарищей, да там же были и Мустафар с Паймоном, глядел мэр на Азазеля горестно, шибко малый средь баронов да лордов, из-за ног их робко выглядывал, страшась и вовсе на глаза показаться. Услыхали бароны изречение, Рофокалем смолвленное, да загоготали, засмеялись гадко, переглядываясь коварно друг с другом; но осеклись, замолчали, заслышав спокойное, тихое: — Почто насмешки ваши над нами... — молвил Азазель безрадостно, воздев голову выше, с достоинством, — ...коли сами вы так нас вырядили? — О-о, и вновь спесивый!.. — усмехнулся Маммон благосклонно, поглядев на пленника, женою ряженого, подалее прочих стоящего. — И вовек не забуду я более, как сладко стонут уста сии алые! — добавил он самодовольно, лукаво. Да и вновь смехом баронов грубых огласилась роскошная трапезная; кольнуло уязвлённо да гадко во груди Азазеля измученного, скорби отчаянной преисполнился взгляд, — но не смолчал Калифа гордый, наблюдающий баронов насмешливых, воздел голову снова, расправив плечи стройные, вострые, прищурился ядовито, злобно, склонив голову на бок засим, да и молвил Маммону твёрдо, покамест молчали остальные пленники, то на баронов поглядывали, то на товарища обращали взор: — Так унизить меня ты помыслил? Но чего мне стыдится? Вашей слабости? Вы стоите пред нами ныне, потому как прибежали покорно, едва узнав лишь о побеге нашем. Вы — псы бездомные, трясущиеся над костью, вам брошенной, да друг другу за неё глотку рвущие. На колена вас глад ваш ставит. Вы пред нами что пред господами рабы. Ты вожделеешь мой стон, пургатор, — знать, стон мой для тебя царь и Бог. — Как для тебя царь и Бог — моя сила, — ответил Маммон спокойно, с ухмылкой уверенной, не сводя с Азазеля взгляду. — Не вменяй мне, Калифа, во слабость. Мы все здесь под царями ходим, у всякого они свои. — Усмехнулся пургатор довольно, узрев, что смолчал Азазель в ответ. — Но мясник не боится скотины. — Добавил барон уверенно. — Мы не скот. — Воздел голову Калифа гордо. — И на убой не согласны. Сощурил Маммон очи жуткие, улыбаясь таковой спесивости, — но ничего не успел добавить, ибо заслышали все внезапное: — Дядя Маммон!!.. Дядя Маммон!!.. Оглянулись бароны на голосок тонкий девичий во сторону двери отверстой, обернулся и Маммон немедля, повернул встревоженно голову, — да и узрел, как вбежала во проём дверной Эвелина взволнованная, испуганная, видать, и вовсе: сжимая игрушку-монстрика за лапку мягкую да волоча за собою по полу, подоспела девчушка к пургатору, подолом платьица аметистового вздрагивая да стуча каблучками туфлей аккуратных, махоньких; опустил Маммон голову, глядя внимательно в лик девичий, когда остановилась близ барона Эвелина, вскинув голову да взглянув встревоженно, покамест глядели на девчоночку архидемоны страшные окрест, не проронив ни слова, совместно с притихшими пленниками. — Что стряслось, принсипесса? — вопросил Маммон серьёзно, нагнувшись малость. — По телевизору!.. — выдохнула Эвелина испуганно, всплеснув ручками. — В «Новостях» показывают!.. Снаружи страшное, дядя Маммон!!.. — Что именно? — нахмурился пургатор, в очи детские внимательно вглядываясь. — Буря песчаная!! — пискнула девочка. — Дошла через Балеарское море!!.. Да и тотчас сотряслось здание Пургатория прочного, содрогнулось страшно, будто нечто силы немыслимой во стену его вломилось сходу; пошатнулись бароны, всполошившись изрядно, пригнулся и Маммон невольно, рукою Эвелину прикрыв да обернувшись к окнам; отшатнулась и компания пленников, кто присел, кто руками закрылся, лишь Азазель прямым остался ныне, на окна посмотрел вослед. А стёкла окон зарешеченных треснули вдруг со звоном, выбитые, посыпались, полетели прочь, — ибо нагрянула на град Рим великий неимоверная песчаная буря, бушевала повсеместно на улицах светлых, песками заслонила солнце; да ворвалась во чертог неприступный, порывом жутким стёкла плотные выбила, вскружилась вихрем по трапезной, во иных коридорах да комнатах. И расплылся вдруг Азазель в улыбке победной, ликующей, наблюдая пески пустынные, что извились вкруг него да мимо; обнажились в улыбке радостной клыки звериные вострые, — да засмеялся Калифа и вовсе, захохотал, щуря очи тёмные, отвернулся от окон порушенных, взор обратил на Маммона встревоженного, что от песка лик закрывал рукою, Эвелину заслоняя собой, да ныне услыхал хохот жуткий, посмотрел на Азазеля немедля из-за руки воздетой; заслышали смех и бароны с лордами, сгрудившиеся подле стен да друг за друга прячущиеся, как один поглядели на пленника, защищаясь рукавами отчаянно от песчинок бешеных, колких. — Эс-Сахра-ль-Кубра! — осклабился Калифа ликующе, хищный ликом да станом гордым, жуткий во торжестве отныне, раскинул руки во стороны, демонстрируя будто врагам растерянным пески пустынные, по чертогу вьющиеся. — Моя Сахара пришла за мной! — встряхнул он головой торжествующе, вне себя от ликования яркого, в очах огоньком горящего, позабывший, казалось бы, что в жену разодет да измучен. — Ждал, я ждал! Долго шла, родная! Но ныне погребают Рим славный Пески мои Вековые! — вскинул руку Азазель, гибкий станом стройным, указал пальцем когтистым во сторону баронов сгрудившихся, покамест прятались от песка неистового за столом остальные пленники, присевшие меж стульев высоких, закрывшиеся крылами ангельскими. — Вы!! — оскалился Калифа язвенно. — Ничтожества!! Черви бессильные!! — да лишь пуще обнажились в улыбке клыки, отныне — по-иному вострые, аки у змия хищного; язык вдруг взвился раздвоенный из-за клыков оскаленных, да переменили цвет очи, златые отныне, зрачки в щёлку сузившие, сверкающие бликами яркими. — Вы не с-с тем с-связалис-сь, друзья мои!! — прошипел Азазель, склонив голову на бок, лишь пуще жуткий средь песков беснующихся, извивающий языком змеиным, — Я — Владыка Вос-стока!! Я — Пус-стыня с-сама, Жар да Зной Поедающий!! Едва отвлечётс-ся факир!.. так тотчас-с бьёт кобра клыками в горло!!.. — Схватить!! — рявкнул Маммон громогласно, взмахнув рукою на Калифу гордого, повелел баронам сгрудившимся; да повиновались было чиновники, оскалившись да клыки ощетинив, двинулись с трудом чрез пески, — но да остановились тотчас, ибо воскликнул Азазель презрительно, вскинув голову с гонором да руками в запале взмахнув: — А чего ради?! Что обещано вам, несчастные?! Я?! Так не отдал бы меня вам Кесарь! Себе он хотел оставить! Крылатых?! А поделить — сумеете?! — Что делить!! — громыхнул Марбас жуткий, оскалившись. — И тебя, и иных всех — мне!! — Нет, мне!! — вторил Барбатос, взглянув на товарища гневно. — Нет, мне!! — гаркнул некто иной. Да и загалдели бароны снова, вновь затеяли брань немыслимую: друг ко другу обращаясь злобно, восклицали да рычали чиновники, во плечи толкались грубо, руками махали яростно; да не вынесли ныне конфликта, во драке все сцепились в неистовой, друг на друга бросаясь с оскалами да кулаками махая безжалостно. Осклабился Калифа победно, опустив руки да очи щуря, наблюдал брань шумную, самодовольный лукавым ликом; да на Маммона перевёл взор жгучий, златом яркий, пронзительный. — Вот койот-проходимец!.. — промолвил пургатор растерянно, глядя на него в ответ, уразумевший хитрость коварную; смотрел и Паймон обомлевший, отшатнувшийся от баронов прежде да у стены где-то замерший совместно с Мустафаром да лордами; и восхищение лютое горело во глазах мэра робкого, покамест глядел он на Азазеля бесстрашного, схожий взором с Мустафаром притихшим, наблюдающим Калифу взволнованно; смотрели и лорды адовы, настороженные, смятённые ныне, да лишь Нахема нос презрительно морщила, разглядывая ненавистный лик. — Не разумеешь ты в душах живых, — сказал Маммону Азазель торжествующий. — Не тягаться тебе с Краснооким. Нахмурился тогда Маммон, посуровев лишь пуще, притопнул ногою об пол, — да и переменился отныне наряд барона, сменился костюм деловой на доспех массивный, закрытый, металлом тёмный, секира тяжёлая легла во длань грубую, обширная во длину да вширь.***
Новых идей ночь или день
Мне не подбросит,
В окнах домов, в стёклах витрин вижу тебя.
Каждой из тех , что я любил,
Мучал и бросил,
Я раздавал как сувенир частичку себя.
Мне не гореть, мне не искать,
Мне не сдаваться…
Белым вином
залит мой дом,
красным – душа.
Прерванный сон, в пол телефон ,
И не придраться…
Но в сотый раз
я поднимусь, еле дыша .
Снова …
холод …
(с) Strike – Беги
...Всякий день одинаков был для Бельфегора уже который месяц, будто зациклил кто-то день единственный да повторялся он раз от разу: клубы, бары, казино да блудницы, вина игристые, во бокалах плещущиеся; засим — дом известный, беседы с женой легкомысленной, щебечущей о тряпье с ресторанами да льющей в уши речи льстивые; ночь проводил Бельфегор во Блудилище, во спальне почивал в одиночестве, да слышал Асмодей нередко, проходящий будто нарочно по коридору да во халате белом, слышал, косясь на дверь чёрную, как трезвонит телефон вдруг мобильный в тишине чертога спящего, мрачного, да как бранится Бельфегор в сердцах, разбуженный звонком настойчивым. — Алло!! — доносится возглас гневный из-за двери закрытой, покамест стоит подле неё Асмодей, прислушиваясь. — А-а, нет милая, что ты!.. — переменяется тотчас глас грубый на ласковый. — Нет, не сержусь, конечно же!.. Что? Бикини себе присмотрела? В час ночи?.. Сколько-сколько стоит?.. Особняк ту недалече — столько же!.. Ну что ты, конечно, конечно купи! Возьми карту мою, не стесняйся!.. Да, я тоже тебя целую!.. Стихнул глас Бельфегора ласковый, покамест сбрасывал архидемон вызов, во постели сидя во черноте спальной комнаты, раздетый, с одеялом по пояс. А засим и рявкнул Бельфегор в сердцах, оскалившись: — С-сука!!.. Всякую ночь, паскуда!!.. — да и бросил, размахнувшись, об пол телефон мобильный, разбил тотчас вдребезги, разгорячённый от гнева лютого; откинулся архидемон ко спинке кровати роскошной, запрокинул ко стене рогатую голову, выдохнув шумно да тягостно, воздел руки, лик огладив устало дланями, в потолок устремил взор уставший очей багряных, горящих огоньками зловещими, — да и сидел так отныне долго, размышляя невесть о чём. А под вечер дня следующего во клуб ночной Бельфегор отправился, сел на диване там, посередь зала клубного, подозвав к себе блудниц охапку, — да затеял кураж развязный, распивая вино с коктейлями да потребляя дурман порошковый, во «дорожки» на столе соделав. Закинувшись очередною «дорожкою», вдохнул Бельфегор поглубже, пав ко спинке дивана кожаного, отёр нос да уста дланью небрежно, смеясь с блудницами хмельными да жаркими, что окрест извивались во танце да щебетали невесть о чём; опёрся засим архидемон о колена устало, лик спрятав во дланях, ибо мутить начало неслабо да уводить куда-то пол из-под ног, — так сидел время некое, услаждаясь подступившей негою, закрыв глаза да дыша глубоко чрез уста приоткрытые; а после отнял руки от лица неспешно, ибо подсела к нему одна из блудниц, за плечо тронув мягко да подавшись поближе с ласкою. Повернул Бельфегор голову к деве, влево, взгляд воздев на уста улыбающиеся, — да и обомлел, округлив глаза, дар речи утратил разом: ибо заместо девы стройной Гавриил на него смотрел, в жену размалёванный, улыбался устами пухлыми, изгибая стан полный в томлении. Вдохнул Бельфегор судорожно, узрев лик возлюбленный, приятный чертою всякою, отвернулся резко, бросил взгляд окрест; да и узрел, что нет боле люда вокруг, пропал он куда-то, сгинул: Гавриилов толпа во танце вьётся под музыку клубную, окрест ходит архистратиг несметный, смеётся да друг с другом молвит. Запрокинул голову Бельфегор поражённый ко спинке дивана скрипучего, в потолок высокий воззрился потерянно, тягостно, покамест вилось вокруг Гавриилов несметное множество, к архидемону блудницами льнуло. ...Выскочил Бельфегор из клуба рокового, проклятого, остановился у входа, снаружи, бросил взор на окрестную улицу, — да и всё то же узрел отчаянно, Гавриила во прохожем всяком. Кинулся тогда архидемон до кабриолета вишнёвого, за руль рухнул, крутанул ключ зажигания грубо; сорвался с места автомобиль престижный, завизжал тормозами в заносах, устремляясь от клуба прочь до иных кварталов да улочек, — да на площади некоей в занос вошёл в новый, крутанулся вкруг себя опасно, обращаться так затеял отныне, вперёд устремляя путь, покамест кричал люд прохожий испуганно, во стороны разбегаясь немедля, да покамест запрокинул Бельфегор голову, за рулём кабриолета сидящий, глаза закрыл, ощущая печально, как вьётся мимо ветер порывами резкими. А опосля всё стоял Бельфегор на площадке верхней башни Эйфелевой, во темноте вечера позднего, озарённого огнями города; в пальто чёрном поверх пиджака, с золочёною тростью в руке, стоял архидемон безмолвно посередь люда пришлого, что толпился на площадке той, дивясь видам Парижа прекрасного, обширного вдаль да вширь; незримый для люда ныне, глядел Бельфегор вперёд, безрадостный, потерянный, мрачный, смотрел на город чудесный с высоты немыслимой, — и хотелось архидемону люто шагнуть вперёд, за перегородку каменную, да и рухнуть ликом вниз навеки, в огни несметные града Парижа. ...В полдень дня грядущего вновь вызвался Бельфегор траву косить на участке дачном; облачившись в фартук грубый да плотный, поверх рубашки белой накинутый, да очки защитные нацепив на нос, держал архидемон газонокосилку-триммер во руках да сбоку, стоял в углу участка обширного, огороженного забором плотным, — да наблюдал, как обращается диск триммера мощного, оглушающего жужжаньем громким, да как летят травинки истерзанные во стороны да на плотность фартука. Но да вскоре ощутил Бельфегор, от мыслей очнувшийся, что зовут его будто бы ныне; заглушил он триммер, обернулся назад растерянно, — да и узрел, что машет ему рукою жена его, детишек к дому ведёт, улыбается приветливо, радостно, покачивая кудрями светлыми. — Сюрприз! — крикнула она супругу, вне себя от счастья. — Сейчас барбекю делать будем! — Здорово!.. — кивнул Бельфегор в ответ, ухмыльнувшись малость. — Бросай косить, милый! Иди, помоги!.. Да поставлен был воскорости посередь участка гриль округлый, массивный, — развели в гриле том огонь, раздули угли; куски мяса на решётку шлёпнув, обращал их Бельфегор небрежно лопаточкой махонькой, в фартуке был по-прежнему, с рукавами закатанными, да очки лишь снял, дабы не мешались особливо; детишки вкруг стола деревянного бегали, что невдалеке от гриля стоял с табуретами, — скатерть цветастую стелила на него жена, оправляла края её весело, беззаботная на пару с мальчишками. Лишь Бельфегор беззаботен не был, смотрел он всё на куски мяса сырые, кровавые, по решётке над углями разложенные, наблюдал взглядом странным, как ужаривается плоть влажная, розовая, усыхает под шкворчащею корочкой. — Ты такой у меня сильный, мужественный! — подошла к архидемону жена со спины, руками обвила за плечи, улыбаясь ласково да наблюдая, как обращает мужчина лопаточкой барбекю по решетке гриля. — Дети так счастливы, что ты у нас есть!.. — шепнула дева на ухо супругу, подалась ближе, поцеловала его во щеку нежно, мягенько, отпустила из объятий чутких, ко столу удалилась, радостная. Ощутил Бельфегор, как стынет след от поцелуя мягкого на щеке его шершавой мужеской; остановил архидемон руку с лопаткою махонькой, пред собою устремив взор тяжёлый, обернулся засим жене вослед; та оглянулась кокетливо, подмигнула ему обольстительно, подле стола остановилась затем, тарелки принялась раскладывать. Отложил тогда во сторону Бельфегор лопатку кухонную, гриль оставил как есть, отвернулся, да до стола неспеша направился, с жены взору не спуская задумчивого. Остановился Бельфегор воскорости подле девы, тарелки раскладывающей, чуть позади был, близко, наблюдая за женою престранно. Обернулась на него дева беспечная, улыбнулась приветливо, — да ухмыльнулся и архидемон в ответ, прикрыв глаза на миг да кивнув. Отвернулась тогда жена, продолжая беззаботно занятие, — а Бельфегор постоял ещё малость, наблюдая за нею внимательно, да после и вскинул руку внезапно, резко, схватил деву за власы светлые, размахнулся да и приложил о столешницу ликом, с такою силою, что сотрясся стол деревянный немыслимо, подскочили на нём тарелки разложенные. ...Оттащил Бельфегор жену бесчувственную да сыночков плачущих в иной угол участка дачного, туда, где не докосил траву; за власы по земле волочащий, кинул семью архидемон во травяные заросли, пред собою да гурьбою единой; надел очки он на горбатый нос, за триммер взялся, завёл мотор оглушительный, — да и направил газонокосилку разом на несчастных в зарослях, устремил на рыдающих диск, вкруг себя обращающийся; да и расплылся в улыбке клыкастой, жуткой, держа триммер руками сильными, что содрогался от вибрации мощной, иссекая плоть живую да тёплую; и отныне не травинки истерзанные, а брызги крови багряной летели, кропили собою и фартук, и уста оскаленные, на очках оставались россыпью. ...И вновь обнаружил Асмодей Бельфегора на мосту Карловом, в Праге; вновь пасмурно было, хмуро, облака по небосводу простёрлись, застилали собою светило. Остановился Асмодей сдержанный, во плаще привычном да с очками зелёными круглыми на носу змеином, позади Бельфегора встал, поглядел на него задумчиво; весь в чёрном был архидемон солидный, во костюме классическом, безрадостный, печальный ликом, задрав голову глядел на статую, что пред ним на пьедестале высилась. Перевёл Асмодей взор на статую, окинув взглядом внимательным: из камня тёмного изваянная, изображала скульптура великая Иосифа Обручника да Иисуса Христа маленького, ребёнка и вовсе; ступив ногою одной на возвышение некое, держит Иосиф-отчим во руке левой лилию, да правою Христа поддерживает, длинновласый, бородатый да статный; мальчонка же стоит вблизи, воздев ручку махонькую, круглоликий, по-детски пухленький; да смотрит Бельфегор на скульптуру сию неотрывно, рассматривает лики каменные, на мальчишку всё обращает взор, тоски неизбывной исполненный. Уразумел всё Асмодей чуткий, вздохнул, закатив глаза с досадою; да после и молвил ровно, сжалился, поглядев на Бельфегора скорбящего: — Гавриил в Пургатории. Не сразу очнулся Бельфегор от размышлений тягостных, не сразу на слова откликнулся; но осознав — обернулся немедленно, воззрился на змия растерянно, затаил дыхание, округлив очи багряные пуще, ничего не сказал в ответ.***
Я чувствую!..
Как каплями на мост стекает, смешавшись с потом твоя кровь!..
Звериный голод вновь укажет путь во тьме!
Отдавшись воле хищных чувств,
Я уловил манящий вкус!..
Твой запах тут!..
Твой запах тут, пьянящий аромат!
Твой запах тут!..
Сладкий
смрад!..
(с) Radio Tapok – Твой запах тут (Раммштайн ковер)
...Сжал покрепче Маммон рукоять секиры великой, прожигая взором мрачным лик Калифы спесивого, покамест пряталась за ногою пургатора Эвелина махонькая, прижавшись ко доспеху хладному да поглядывая на Азазеля испуганно; да всё дрались друг с другом бароны озлобленные, выкрикивая имена оскаленно: — Мне Калифу!! — Мне Уриила!! — Мне Гавриила!! — Нет, Гавриила — мне!!.. Но да содрогнулся по-новой вдруг Пургаторий великий, песков пустынных исполненный; вновь пошатнулись все разом, не разумея, что и стряслось такое, огляделись взволнованно; во край столешницы Гавриил вцепился, с товарищами на полу сидящий меж стульев высоких, зажмурился на миг, опустив голову да закрываясь крылами, — но да и воздел вновь, насторожившись пуще: ибо заслышали все в тот же миг глас знакомый, аки гром проклокотавший дрожью: — Ты тут!! Ты тут, мой мальчик!!.. Я чую твой запах сладостный!!.. Да и обмер Гавриил бедный разом, округлил глаза дико, пред собою вытаращившись да уста приоткрыв от ужаса. — Беги! — рявкнул внезапно ему Азазель, обернувшись резко, рукою махнул повелительно, — ибо грохот засим раздался немыслимый, содрогающий собою чертог, будто великий некто нёсся по коридорам здания, неистово да на скорости лютой. Да и впрямь сорвался с места Гавриил перепуганный, оттолкнулся руками от пола, вскочил, на каблуках пошатываясь, прочь бросился немедля, ко двери иной, что была от стола подалее; да и вовремя, впрочем: ибо вломился во трапезную зверь огромный, чёрный, из рук состоящий из множественных, вращающий очами багряными; Бельфегор, то бишь, ворвался во проём дверной, лишь пуще, казалось, великий собою отныне, загрёб руками когтистыми бешено, беснуясь да от стен отталкиваясь, не обратил вниманья никоего ни на Маммона, ни на баронов осёкшихся, что затихли одномоментно как-то, попятившись от зверя дикого; пронёсся монстр мимо Калифы серьёзного, что проводил его взором взволнованным, шибко близкий ко зверю несущемуся, но не отошедший, как и пургатор доселе; да во двери той исчез Бельфегор, разворотив собою проход, протиснулся за Гавриилом вослед, скаля пасть да загребая лапами, понёсся прочь по следу искомого, унося с собой грохот неистовый. Отвернулся Азазель от чудища, поглядел на Маммона растерянного, что стоял, вослед явлению глядя да дыша учащённо, тяжко, не испуганный, но с толку сбитый напрочь. Опомнились бароны притихшие с лордами, подле стены как один сгрудившиеся, переглянулись меж собою, скопом, да более ни слова не смолвили, ко двери входной разом кинулись за спиною пургатора жуткого, ломанулись со всех ног в коридор — да и покинули Пургаторий напрочь, дабы более не вернуться и вовсе. — И вновь один ты, друг мой, — молвил Калифа ровно, наблюдая смятенье барона. Очнулся Маммон от раздумий тягостных, поглядел на него сквозь песчинки песков несметных, бушующих во просторах трапезной да в лик летящих колко. — Не один, — ухмыльнулся пургатор мрачно. — Со мною ты ныне, кобра. Да не выйдешь из моего чертога. — Сказал так — да и притопнул ногою уверенно, гулко. И вмиг возникли во проёме дверном фоморы, сбежались отовсель расторопно, оружие сжимая в лапах, сгрудились толпой за хозяином, многочисленные, зверские ликами. Усмехнулся тогда Азазель, сощурил очи хитрые, — да и взвились из барханов песка, по полу простёртого, вихри чёрные дыма призрачного, закрутились, завились спиралями; шеддимы, то бишь, воцарились окрест из песка пустынного, загорелись очами красными, рогатые, чёрные, жуткие, вкруг повелителя вставшие ныне, не уступающие во своём количестве. — Хорошая репутация лучше платья красивого, — молвил Калифа серьёзно, воздев голову гордо, с достоинством. — Ты во грязи искупал мою, — поглядел он прямиком в очи жуткие, тенями очерченные. — Так отмою её я кровью твоих хадимов. Всё по кругу в этом мире ходит. Отольются же кошке слёзки мышкины. Усмехнулся Маммон уверенно, стиснув крепче во руке секиры рукоять внушительную, нагнулся чуть, подхватил Эвелину махонькую, аки пёрышко какое подкинул, определил себе на загривок, за плечи обширные; уразумела Эвелина робкая, вцепилась тотчас в ворот доспехов ручками, повисла так, закрепившись прочно да уронив игрушку-монстрика наземь. — И вы бегите, — бросил Азазель пленникам прочим, что до сих пор под столом сидели, за шеддимами прячась. — Я один управлюсь. Да уразумел Рафаил опасность, тронул иных за плечи, за собой увлёк; закрыли их собою шеддимы жуткие, защитили этак, не дозволяя подобраться фоморам, да посему выскочила во дверь иную компания сия воскрости, понеслась по коридору прочь. — Средь тех, кому бежать ты велел... — подал голос Маммон великий, — ...крылатые были двое. Из тех, что крыла тебе рубили, саркофаг пред тобой отверзая. Они достойны мучений вечных. Почто же ты их отпустил? — Они — живые души, — ответил Азазель спокойно средь песков бушующих. — И изранены моего не менее. — Небеса должны рухнуть, Калифа. — Покачал головою пургатор. — И весь мир под паденьем погресть? — изогнул бровь архидемон, хмыкнув. — Дабы новый воцарить на обломках! — кивнул Маммон уверенно, грубо. — Но кто сказал, что он лучшим получится? — возразил Азазель безрадостно, наблюдая очи горящие, жуткие. — Сломать — легко, но воздвигнуть новое... Не ведаешь, о чём говоришь. — Я воздвигну мир, лучше прежнего... — осклабился Маммон, клыки оказав звериные, — ...и сяду на трон господень. А ты у трона того предстанешь, танцевать мне будешь красиво всякий век, всякий день, восхваляя меня аки Господа. — Нет, друг мой, — улыбнулся Калифа лукаво. — Ветер по указке не пляшет. — Спляшет, коль указать ему правильно!! — да и рванулся Маммон в тот же миг до Азазеля уверенного, воздев руку с секирой обширною; но отскочил прочь Калифа юркий, увернулся от взмаха чудовищного, пропал за песками, что взвились порывом немедленным пред бароном да поперёк пути; да рванулись с мест шеддимы страшные, нагрянули на фоморов гадких, что навстречу ломанулись нескладно, размахивая дубинами, вилами да всем тем, что отыскать удалось им, тысячелетия не водившим войн.***
Хочешь — беги!
Хочешь лететь — лети!
Но на твоём
пути,
я буду тем,
кого ты хочешь!
Беги! Нас уже не
спасти...
Только одно учти — с моей иглы
ты не соскочишь!
© Strike — Беги
...А тем временем нёсся Гавриил перепуганный по коридорам чертога жуткого, едва ли держась на каблуках подкашивающихся да не помышляя сбросить туфли с ног, ибо ужас охватил сердце бедное, спутал мысли собою напрочь; шурша крылами сложенными да задевая оперением стены, заворачивал архистратиг поминутно в коридоры иные, не разбирая дороги мчался, тараща очи дикие, да слышал, что несётся за ним вослед чудовище лютое, всё ближе становится, — не видать позади монстра покамест, не видит он добычу воочию, но разумеет путь беглеца испуганного, уверенно за ним стремится. Да завернул воскорости Гавриил в коридор очередной, не ведая, что и делать-то, — а завернув, узрел отчаянно, что тупиком тот коридор заканчивается, лишь двери во комнаты темнеют во стене да справа. Затормозив на мгновенье да тупик окинув взором бешеным, вновь сорвался Гавриил с места, ко двери одной кинулся, распахнул немедля, вглубь спальни полумрачной рванув, убранством с известной схожей, — к окну напротив, во стене дальней, бросился архистратиг перепуганный, припал к подоконнику жалобно, схватился за прутья кованые, что решёткою загородили стекло, дабы не впустить никого извне да изнутри не выпустить; да тягать безуспешно решётку сию Гавриил затеял, рывками на себя тянул во попытках отчаянных, всерьёз помышляя сорвать да чрез окно и сгинуть. Но да и отворилась во сторону дверь входная да тёмная, не разом, постепенно отверзлась; заслышал скрип петель Гавриил, оробел немыслимо, на звук обернулся медленно; да и узрел, что шагнул во проём дверной Бельфегор неспешный, остановился, разгорячённый бегом, ныне боле не чудище чёрное, дышал тяжко да без улыбки всяческой, смотрел на архангела молча, очами круглыми, надеждой да тоской исполненными. Безмолвие тягостное воцарилось в полумрачной спальне; так и держался всё Гавриил за прутья решётки кованой, обернувшийся на архидемона робко, разбитый, растрёпанный, жалобный; глядел на него Бельфегор в ответ, дверь входную за собой притворивший, — и оба сгорали от огня сердечного, дыханием частым да тягостным вздымали плечи. А после и сорвался Бельфегор с места разом, к Гавриилу стремительно кинулся, простёр к архангелу руки, когтистые ныне; отвратился архистратиг от прутьев, обернулся сполна, воззрившись на мучителя жалобно да вжавшись в подоконник жёсткий; да и нисколь не оказал супротиву, изогнувшись скорбно, когда схватил его Бельфегор, обвив стан руками грубыми, сильными, к себе прижав вожделенного тесно да целуя жадно в шею заломленную; обвил руками Гавриил плечи мужеские, зажмурившись да изгибаясь в объятиях, — да и сам оглаживал с жаждою плечи крепкие, власы чёрные да импозантный лик, откликался на ласки бешеные, махая крылами да дрожа оперением, целовал в ответ уста бельфегоровы, задыхаясь в обоюдной страсти.***
...Вынеслись из здания Пургатория, песком одолеваемого, пленники расторопные, измученные: остановились невдалеке от входа Рафаил серьёзный, Уриил, в жену ряженый, Джамал с Хасимом, обернувшиеся на чертог встревоженно, отец Энрико, на плече Баракиила держащий, да Макс, что к архангелам встал поближе, едва ли живой и вовсе, ибо потрясён был всем случившимся люто, в таковых злоключениях никогда не бывавший доселе. — Гавр... остался... — выдавил Уриил охрипший, вцепившись во рукав пиджака рафаилова, — как один все на Пургаторий глядели, закрываясь руками от бури, что бушевала повсеместно да страшно, застилая собой небосвод. — Как же так мы Хозяина бросили?!.. — пискнул Хасим взволнованно, указав на чертог рукою да лик от песка прикрывая тканью куфии клетчатой. — С ним шеддимы, — ответил Джамал сурово, не менее за эмира встревоженный, обернулся засим невольно, оглядевшись окрест настороженно, — да и округлил глаза, за рукав Хасима дёрнул небрежно, дабы тоже оглянулся вослед; прекратил слуга маленький убиваться по хозяину слёзно, обернулся растерянно, — да и так же обомлел да замер, брови вскинув да улыбнувшись легонько. ...А битва меж Маммоном да Азазелем во трапезной бушевала вовсю тем временем; сновал Калифа средь песков вьющихся, прыгал ловко меж фоморов с шеддимами, да во руках его ныне были кинжала два, волною изогнутые, книзу острие устремившие; воздевал Маммон секиру внушительную, бросаясь на Азазеля юркого, замахивался с громогласным вскриком, обрушивал топор увесистый во попытке достичь архидемона, — рухнул стол дубовый воскорости, изломанный секирой обширною, повержены были и стулья, отсекло спинку трону златому, что во главе стола того был прежде; да от песчинок колких поминутно Маммон отмахивался, не поспевая за Азазелем ловким, что взмывал во прыжке всякий раз, на пургатора бросаясь сверху, скрестивший руки тощие с кинжалами кривыми да вострыми, в доспех бил, порушить сим твердь его силясь, ибо закрытым было сие снаряжение, защищало собою исправно. — Бейся честно, кобра!! — рявкнул Маммон рассерженный, взмахнув секирой тяжёлой да полоснув по воздуху, покамест нырнул под рукой Калифа, женой разодетый по-прежнему да то ли позабывший о том напрочь, то ли сил не находящий покамест переменить наряд, ибо силы все на схватку уходили ныне. — А чем не честно с тобой я сражаюсь? — вопросил Азазель лукаво, запрыгнув на спинку трона, на обломок её оставшийся, да присел на корточках, воздев пред собою кинжалы, на пургатора поглядел хитро, извивая вертлявый хвост. — Пески твои лезут в глаза! — ответил Маммон, обернувшись во поисках противника ловкого, ибо потерял его из виду. — Он у трона!.. — пискнула Эвелина махонькая, обхватившая барона за шею, дабы держаться крепче. — Ты с Пустынею бьёшься, друг мой! — улыбнулся Калифа уверенный, прыгнул прочь, спиною назад, оттолкнувшись каблуками от трона, когда обрушил Маммон топор тяжкий на трон тот да иссёк до упору надвое. — Во Пустыне пески не жалеют путника! Под собой погребут и вовсе, коль зазевается странник беспечный! — Хватит игр! — кинулся за Азазелем Маммон чрез стол порушенный, снося собою обломки раскиданные да заодно и фоморов с шеддимами, на пути подвернувшихся. — Не убегай да предстань открыто! — О, Кесарь!!.. — заслышал пургатор вдруг вопль фоморов со двери входной, обернулся на оклик яростно. — Там!.. Там!!.. — замахала руками нечисть, указуя в коридоры взволнованно. Остановился Маммон немедля, воззрившись на вопящих внимательно, да прислушался будто и вовсе, хоть средь шума да грохота битвы неистовой, казалось, не услыхать ничего иного; но да заслышал пургатор замерший, будто доносятся издалека откуда-то крики воинственные, решительные, во количестве своём несметные, будто войско какое несётся на врага своего издали, всё ближе становясь поминутно. Остановился и Азазель немедленно, огляделся, прислушавшись, — да услыхал то же самое чутко; взглянули друг на друга противники, уразумев как-то разом, да единовременно к окнам бросились, припали к разным, из-за осколков выглянув. И узрели архидемоны тотчас, как несутся к Пургаторию жуткому со стороны моста Святого Ангела хадимы Азазеля несметные, и впрямь будто войско целое, всё отчётливей становящееся чрез порывы песков бушующих; во руках стиснув оружие всяческое, кое только отыскать сумели во дворце восточном, размахивали хадимы руками, кто — в куфиях, кто — во платках иных, кто — и вовсе лишь укрытый воротом, да вопили едино, воинственно, на Пургаторий надвигаясь стремительно; а вёл мужей да жён рогатых Рудракша решительный, впереди он на Бонифации нёсся, сдвинув брови уверенно, да на весу держал мотыгу известную, во руке её сжав покрепче. Подоспела орава хадимов к Пургаторию страшному, ударили арабы во стены, ворвались во чертог отверзнутый; да и охнул Азазель удивлённо, вскинув брови растерянно, о подоконник руками опёршийся, усмехнулся ласково, наблюдая картину этакую: — Ох, родные!.. Да то уж лишнее!.. — А ну, сюда иди, кобра!! — рявкнул Маммон в сердцах, нагрянув на Калифу расчувствовавшегося да обрушив на него секиру внушительную; но да вновь отскочил Азазель, из-под топора ушёл, ухмыльнувшись коварно, хитро, да взглянув на лик рассерженный, страшный. — В том отличие меня от тебя, — произнёс он спокойно, юркнув прочь да косясь на барона, ринувшегося за ним вослед. — Эмира определяет недурно, как хадимы его о нём отзываются. — Вошь болтать может всякое!! — громыхнул Маммон жуткий, круша оружием мощным мебель, на пути представшую. — Слуга поносит и царя благородного! Потому как недоволен прислуживать!!.. И во страхе держать раба — то единственный способ, дабы был раб верным да преданным!!.. — Одним лишь страхом породишь ты ненависть. Одной любовью же воспитаешь наглость. Любовь да страх — совокупность нужная для уважения да любви ответной!.. — А молвят, там, где страх, — там любви нет места, — произнёс Маммон ровно, обратившись неспешно вкруг, ибо в иную сторону скользнул Азазель юркий. — О, лукавят, друг мой! — улыбнулся Калифа в ответ, взглянув на него из толчеи фоморов с шеддимами. — Любовь — она пакость живучая!.. — Как и ты. — Усмехнулся Маммон великий, сощурив очи да толпу рассматривая. Да ничего на сие Азазель не ответил, отвернувшись с улыбкою, — ибо за руку его дёрнул некто, обернуться к себе заставив. А то Хасим был внезапный, взволнованный, шибко махонький средь толпы сражающихся, поднырнул он незамеченным прежде, петляя меж бранью неистовой, да схватил Азазеля за руку, отпустив тотчас, впрочем, ибо недопустимое то было деяние. — Наружу надо, Хозяин!.. — воскликнул Хасим немедля, едва воззрился на него Калифа, обернувшись да взор опустив. — Веди наружу Кесаря!!.. Уразумел Азазель, кивнул, махнув рукой повелительно; повиновался Хасим, до двери тотчас бросился, проворный средь фоморов с шеддимами; а Калифа остановился, выпрямившись, поглядел на Маммона великого, что узрел его тут же средь прочих, — да и ни слова не обронил Азазель, улыбнулся лишь хитро, сощурив очи тёмные, не столь давно прежними ставшие опосля злата сверкучего, — да и юркнул архидемон ловко до двери разверзнутой, в коридор полумрачный кинулся. Немедля сорвался с места Маммон воинственный, за беглецом устремился уверенно, снося без жалости собою сражающихся, будто сор, не имеющий весу; и коридоров множество преодолели соперники во погоне неистовой, до выхода из чертога жуткого, заполонённого песком да хадимами, с фоморами остервенело бьющимися, — а на выходе самом и настиг Маммон Азазеля юркого, не успевшего дымом взвиться из-под руки могучей: едва очутились они снаружи, оказавшись из проёма дверного, как нагрянул пургатор страшно, во скорости не уступивший ни разу, размахнулся рукою левой на бегу том лютом — да и откинул Калифу прочь ударом немыслимым, кулаком зарядил в рёбра, сбоку, на бегу нагнувшись; оглушило Азазеля тут же болью нестерпимою, дикой, отбросило разом во сторону, вправо, крутануло вкруг себя рывком, наземь после обрушило; пал Калифа скорбно, на бок рухнул во пыль дорожную, глаза зажмурив да от боли скорчившись, закашлялся хрипло, отчаянно, ловя ртом воздух пыльный судорожно; остановился Маммон, ухмыльнувшись победно да на поверженного поглядев с усладою, направился было к нему, невдалеке страдающему, — но да замер растерянно тотчас, едва лишь бросил взгляд окрест невольно. А вкруг Пургатория жуткого, одолеваемого бурей песчаною, стояло ангелов целое воинство, оцепившее собою чертог; во доспехах были воины ангельские, при щитах да с клинками сверкучими, да кто-то и вовсе ружья держал наготове, цветом белые, что во пургатора отныне целились; Камаил да Сандальфон во главе сего войска были, смотрели твёрдо да мрачно, суровые, а прежде них да напротив барона Михаил стоял строгий, решительный, во доспехе златом был, копьё держал вострое, глядел на архидемона молча да очами жестокими. — Вот как!.. — молвил Маммон сдержанно, ухмыльнулся засим невесело, покамест глядела Эвелина испуганно на лики ангельские, прижавшись ко доспеху в ужасе. — Сколь грешников по мою душу пришло!.. Смотри, принсипесса! — молвил пургатор девчушке мирно, — Сколь успешен будет ныне улов!.. — да снял барон аккуратно Эвелину с плеч, до земли опустил неспешно, отстранив ко двери входной; попятилась робко девчоночка, за дверью схоронилась отныне, коснувшись ручкой её края да выглянув на крылатое воинство. — Не совладать тебе с таковым количеством. — Произнёс Михаил хладно в ответ. — Но половина хотя бы... — усмехнулся Маммон торжествующий, воздев секиру повыше да щит обширный, круглый, явив во руке второй, — ...ляжет ныне под клинком моим!! — осклабился пургатор страшно. — Грех изведу я из мира Сущего!! Искореню вашу погань под ноль!! — Вперёд. — Скомандовал Михаил бесстрастно, не пожелавший боле слушать болезного; да и бросились на Маммона в тот же миг воины ангельские, клинки вскинув со всех сторон. — Во имя Добра да Мира!!.. — рявкнул Маммон громогласно, размахнувшись секирой тяжёлой да рванувшись без страху навстречу, — ...Изыйди, Зверь, из умов да тел!!!.. А Михаил не стал биться средь войска, взмахнул крылами, исчезнув разом, — да объявился подле входу чертога, устремился во здание быстро. Преодолев коридоры несметные да повинуясь наитию, достиг архангел тупика рокового, известного, дверь рванул на себя закрытую; в полумрачную спальню вломился, сверкая златом очей решительных, узрел тотчас, как совокупляет Бельфегор Гавриила стонущего, вжав спиною крылатой в решётку кованую, на весу держит под бёдра мягкие, лобзая яростно шею заломленную. — О, Бельфего-ор!!.. О, Бельфего-ор!!.. О, да-а-а!!.. — стенал архистратиг в жаре душном, женою ряженый, открыл глаза невольно, изгибаясь во руках архидемона, — да и обмер немыслимо, вытаращившись, ибо узрел Михаила напротив; заскулил Гавриил отчаянно, ибо сдавило сердце болью да страхом, — да завидел Бельфегор услаждающийся лик его перепуганный, обернулся разом. Ни слова не проронил Михаил, посуровев лишь пуще, да тени под очами златыми чернотою преисполнились страшною, пожгло огнём во груди немыслимо, залило ядом боли жгучим; немедля кинулся архистратиг на Бельфегора, что отстранился тотчас, заправляя наготу во брюки, — да и сцепились вдвоём они в поединке страшном, друг на друга зверьми бросаясь, покамест осел подле стены Гавриил, натянув подол платья чёрного на нагие бёдра, да руками закрылся горестно, обливаясь слезами отчаянья. ... — Хозяин!! Хозяин!!.. — заслышал Азазель скорбный чрез шум битвы да грохот доспех; невдалеке от стены лежащий да подале от брани, обхватил себя Калифа рукою, за бок ушибленный дланью придерживаясь, да дышал болезненно, тягостно, не в силах подняться на ноги; а то кинулись к нему взволнованно Хасим испуганный, Джамал суровый да Рудракша решительный, с дромадера спрыгнувший с мотыгою во руке; подоспели к эмиру шайтанчики, подались к нему заботливо, подняться помогли, под руку да за стан придерживая. Встал кое-как Азазель на ноги, морщась от боли печально, шагнул было прочь, да шикнул злобно, оскалившись, ибо болью обдало немыслимой, — на колена пал архидемон, взволновав хадимов, опёрся рукою оземь, стиснув пальцами ткань платья пёстрого на рёбрах ушибленных, что едва ли уцелели и вовсе, — надломились, видать, от удара. — Господин!!.. — рявкнул Джамал встревоженно, подавшись к эмиру страдающему, что опустил рогатую голову, скользнув власами по земле пыльной, да отдышаться всё рассерженно силился, совладать с болью жгучею; да вновь поддержали хозяина своего шайтанчики, вновь подняться помогли усердно, ко стене отвели поближе, подалее от битвы яростной, — покамест смотрел виновато на пострадавшего издали Паймон разбитый, отчаянный, выглядывающий из-за забора каменного, что простёрся опосля башни левой, замыкающей стену крепости, да парк собой ограждал, извилистый; да там же была и тетрада лордов адовых ныне, за забором тем прятались Люцифуг, Баэль, Адрамелех, Мустафар да Нахема, присевшие на газон зеленеющий, дабы не видать их было особливо, с Паймоном наблюдали за битвой, переглядываясь порой друг с другом. А тем временем секира обширная да тяжкая вздымалась ввысь раз за разом безжалостно, — бросался яростно Маммон на ангелов, что наседали на него отовсель, доспех тёмный стремясь обрушить да низвергнуть архидемона страшного; с криком грубым иссекал Маммон воздух запыленный, обрушивал топор на воинов, разрубал во полёте надвое, устремляясь уже до иных. — Во имя благости!! — рычал пургатор жутко, оскалившись злобно да страшно, кидался зверем на ангелов, рассекая одного за другим да кровью живой багряною заливая асфальт дорожный. — Во имя чести!!.. Пожинаю войной я мир!!.. А из-за двери чертога порушенного глядела на него Эвелина махонькая, взволнованная очами искренными, тоненькая, во платьице аметистовом рюшчатом, наблюдала печально, тревожно, как истязают доспех обширный клинки воинов ангельских, кружащих окрест Маммона.
