Прямо к тебе

      К тому времени, когда Кастиэль и Сэм наконец выйдут из полицейского участка, Дин скажет, что он не слетал с катушек, но это будет своего рода искажением фактов, так как на самом деле пережить это было не просто.       Во всяком случае, не в эти дни.       Не после Брэдли.       Не после того, как Дин из отчаявшегося человека превратился в опасного.       Порой Дин задумывается о том, что, чёрт возьми, они с Касом творят. Задаётся вопросом, к чему всё это ведёт. Как правило, он старается этого не делать, но в такие дни, как сегодня, когда сталкиваешься с противоположностью их образа жизни, этого довольно трудно избежать.       Кас называет это самосуд. Как будто он вообще верит в концепцию каких-либо судов. По мнению Каса, настоящее правосудие — если бы оно существовало — было бы лишено всякой страсти, всяких эмоций. В противном случае это просто месть.       Но дело в том, что между ними нет ничего, кроме страсти и эмоций. Их казни, такие, какие они есть, имеют мало чего общего с отстранённым чувством праведности и являются скорее формой мести обществу в целом.       Что, учитывая всё, через что они прошли вместе, имеет смысл. По крайней мере, с точки зрения Дина. Он знает, почему он здесь; множество сложных причин, запутанных вместе, переплетённых таким образом, что потребовались бы годы, чтобы разобраться в них. Всё связано гордиевым узлом, которым и является Кас. Но он не совсем уверен, что это значит для Каса, ему ещё предстоит разобраться, какими узами Кас привязан к нему.       Кроме, конечно, тугой задницы Дина и его упругих сосков.       Видеть своего младшего брата — того, для кого Дин делал всё в своей прошлой жизни, — и Кастиэля — того, для кого он делает всё сейчас, — бок о бок — всё равно что смотреть на картину Босха; болезненно завораживающую своей причудливой природой, но невероятно тревожащую по какой-то причине, которую он не может точно определить. По крайней мере, за рамками очевидного.       Он не уверен, кого хочет обнять первым. Но если бы Дин был бы честен с собой — а в эти дни это случается не так часто, — то признал бы, что на самом деле проблема не в этом.       В любом случае, он вышел из Импалы — как будто он, блядь, собирался подождать в участке, он не настолько лживый, по крайней мере пока, — за долю секунды до этого, и он шагает навстречу двум единственным людям, которые имеют значение.       Сначала он решает подойти к Сэму, обнимая его одной рукой в стиле Винчестеров, что кажется скорее поверхностным, чем любящим. Это скорее средство для достижения цели — быстро разобраться с этим, чтобы он мог добраться до Каса, мог цепляться за него. Он прижимается лицом к изогнутой впадине на шее Каса, когда, наконец, обнимает его обеими руками, вдыхая его запах, запах геля для душа, пота, дешёвого кофе.       Каса.       Дин неохотно отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, поднимает голову, но не может полностью оторваться, когда смотрит на своего брата, в горле пересохло.       — Спасибо, Сэм. Я правда ценю это.       И он имеет это в виду.       Сэм одаривает его усталой улыбкой, которая не отражается в его глазах.       — Круто. Рад тебя видеть, чувак. Несмотря на обстоятельства.       Дин думает, что Сэм правда имеет это в виду.       — Да, Дин, — приглушённо бормочет Кастиэль, прижатый к челюсти Дина. — Возможно, мне стоило впервые встретиться с твоим братом при немного других обстоятельствах, хм?       — О, правда? — отвечает Дин, отстраняясь настолько, чтобы посмотреть Касу в глаза. — А кому, чёрт возьми, по твоему мнению, я должен был позвонить? Охотникам за привидениями?       Ответная ухмылка Кастиэля одновременно ослепительно красива и невероятно порочна:       — Рад слышать, что события этого дня не лишили тебя твоего сокрушительного остроумия.       Мудак, но Дин любит его.       Конечно, Сэм — вечный убийца моментов, — прочищает горло, напоминая Дину не только о своём присутствии, но и о том, что они с Касом стоят возле полицейского участка, смотря друг на друга, как персонажи тошнотворного ромкома.       Однако Дин всё равно не может заставить себя отстраниться от Каса. Не тогда, когда этот стальной взгляд голубых глаз сверлит дыру прямо в его душе, напоминая о той первой ночи в закусочной много месяцев назад.       Сэм, потому что он не из тех, кто знает, когда нужно сдержаться, говорит:       — Слушайте. Думаю, нам всем нужно поговорить.       Отказываясь отводить взгляд от Дина, Кастиэль кивает:       — Давайте вернёмся в мотель.

***

      Неловко — это не то слово.       Дин не уверен, что именно это за слово, но «неловко» определённо не подходит. Может быть, «преисполнено», «нестабильно» или «напряжённо». В мотель они возвращаются в Импале только вдвоём, Сэм следует за ними в своей шикарной штуке типа Лексуса, Кас ведёт осторожно, но дело не столько в этом, сколько в странной атмосфере, которая установилась в течение этого дня, тонкий слой туманного осадка, который делает Дина беспокойным и дёрганным; нервничающим по причинам, которые он не совсем понимает.       Он явно что-то здесь упускает.       Кроме, своей совести, конечно.       Что-то произошло между Сэмом и Касом, и когда Дин воспроизводит в своей памяти тот момент, когда они вышли из участка, глазами того, кто не испытывал отчаянного облегчения, он видит, что тогда в них обоих была какая-то нервозность, невидимая линия напряжения, удерживающая их в вертикальном положении, заставляя сжимать губы.       Пока Сэм паркует свой эко-автомобиль в узком пространстве стоянки, Дин вытаскивает ключи от номера из кармана и наклоняется к Кастиэлю, чтобы драматично прошептать:       — Какого хрена происходит, Кас?       Вместо настоящего ответа Дин просто получает ту же улыбку, которую получил около полицейского участка, за исключением того, что на этот раз в глазах Каса ничего нет. Просто какая-то смутная пустота, которая обычно предвещает кровопролитие.       Дин хочет задать ещё пару вопросов, но вместо этого сосредотачивает своё внимание на внезапно возникшей трудности — открыть дверь их номера.       Обычно он настаивает на ответах — хотя в последнее время в этом не было особой необходимости, поскольку в целом Кас был довольно откровенен. По крайней мере, по сравнению с теми дурацкими днями, оставшимися позади в Лоуренсе, — но Дин не совсем уверен, хочет ли он ответов.       Это не приведёт ни к чему хорошему, не так ли?       К тому времени, когда появляется Сэм, закрывая за собой дверь с тихим щелчком, Дин так сильно взвинтил себя мыслями о том, что могло произойти между его братом и парнем, что практически вибрирует от напряжения.       Не помогает и то, что Кас полностью проигнорировал вопрос Дина — и его присутствие, — по-видимому, собираясь вести себя так, как будто ничего не происходит, спокойно переодевшись, сменив одежду, которую он поспешно натянул на себя при аресте, на выцветшую футболку AC/DC и мягкие джинсы.       — Ладно, — медленно говорит Дин, переводя взгляд с Каса, который, кажется, слишком заинтересован невидимой пылинкой на своей футболке, на Сэма. Который не хочет встречаться взглядом с Дином.       Потрясающе.       — Кто-то должен рассказать мне, что, чёрт возьми, здесь происходит. Серьёзно.       После секундного молчания Кастиэль говорит:       — Дин, почему бы тебе не принести брату пива.       Это не предложение, и Сэм, похоже, тоже это замечает, потому что не протестует.       Ладно.       Дин может играть в эту дерьмовую игру. Когда он подходит к мини-холодильнику, достаёт дерьмовое пиво и открывает его с помощью кольца, он притворно весело спрашивает:       — Как Джесс?       — Она в порядке, — отвечает Сэм с крошечной, но искренней улыбкой и лёгким благодарным кивком, когда Дин протягивает ему пиво.       — На этой неделе она у родителей.       — О, круто. Видимо, я вовремя позвонил.       — Да. Видимо, так, — говорит Сэм, внезапно сжимая челюсти, все следы хорошего настроения исчезли. Он смотрит на своё пиво так, словно оно нанесло ему личное оскорбление.       Дин собирается спросить, в каком ужасном преступлении виновен «Будвайзер» — помимо вкуса мочи, — но его прерывает Кастиэль.       — На самом деле это даже к лучшему, — ненароком вставляет его парень со своего места около окна. Небо затянуто тучами, серо-железные облака вот-вот взорвутся дождём. — Не думаю, что Сэм смог бы оставить свою беременную девушку, чтобы броситься нам на помощь, Дин.       Снова воцаряется тишина. Джесс беременна?       Срань господня.       Дин знает, что он выпал из этих отношений. Признаёт, что за последние полтора года произошли некоторые события, которые он, вероятно, пропустил. Но беременность Джесс? Были времена, когда…       Были. Прошедшее время.       Это больно. Разрезает его самые нежные части более эффективно, чем когда-либо смогло бы любое лезвие, которое они припрятали в багажнике Импалы.       И есть тот факт, что он рассказал Касу первому…       — Дин… — начинает говорить Сэм, пиво забыто на опалённом сигаретами столе слева от него, но Дин перебивает.       — Поздравляю, Сэмми, — он заставляет себя улыбнуться, надеясь, что это выглядит не так фальшиво, как кажется. Потому что он рад за Сэма, правда рад. Во всём этом есть что-то завершающее эпоху. — Теперь у тебя есть всё, чего ты всегда хотел. Идеальная работа, идеальная семья, идеальная жизнь.       И ты не часть этого.       Не то чтобы Дин заслуживал быть частью этого, уже давно нет. Но всё же…       — Мы ещё никому не говорили, — говорит Сэм, в его голосе звучит тихая настойчивость, мольба понять, выслушать. — Она только на девятой неделе…       Дин кивает, на мгновение отворачивается, чтобы взять себя в руки, пытается не дать гневу просочиться в свой голос.       — Только людям, которых ты не знаешь? Незнакомцам, таким как Кас? Я понимаю, Сэм.       — Нет, не понимаешь, — отвечает Сэм. — Я не…       — Всё в порядке, Сэм, — он не хочет спорить. Правда не хочет. Он собирает в себе всю искренность, какая только есть, когда снова поворачивается лицом к своему брату. — Я рад за тебя, чувак. Правда.       Он правда рад.       У Сэма есть Джесс. У Дина есть Кас.       Не похоже, что их жизни когда-либо снова могли быть связаны вместе. Сэм всегда был независимым парнем; ему нравилось действовать самостоятельно, прокладывать свой собственный путь.       Дин всегда был тем, кто нуждается в ком-то.       Единственная разница между Сэмом и Касом заключается в том, что в Кастиэле Дин нашел кого-то, кто полностью соответствует уровню созависимости, который требуется Дину.       Возьми себя в руки, Винчестер.       — Значит, вы, парни, хорошо поболтали в участке, да? Обменялись секретиками, почитали свои дневники. Заплели друг другу косички.       — Что-то вроде того, — говорит Кас с кривой усмешкой.       Сэм фыркает. Но в этом нет ни капли смеха.       И снова Дин испытывает то мучительное чувство, что он что-то упускает.       Кроме твоих отношений с братом?       Он смертельно устал быть на заднем плане, ненавидит быть единственным человеком в комнате, который не понимает что происходит.       — Так, вы двое. Кто-нибудь собирается посвятить меня в то, что, чёрт возьми, там произошло? Потому что я чувствую здесь атмосферу Карибского кризиса.       Ничего.       — Сэм?       Ничего. Кроме лёгкого подёргивания челюсти.       — Кас?       Мгновение, а затем:       — Думаю, Сэм немного расстроен, потому что, кажется, его поездка оказалась напрасной, — объясняет Кас, спокойный и собранный, как всегда. Как будто Дин не находится в секунде от того, чтобы закатить истерику. — Срок давности по преступлению, в котором меня обвинили, истёк некоторое время назад.       — Ох, — говорит Дин, немного расслабляясь. — Но это же хорошо, да? Никакой тюрьмы?       — Никакой тюрьмы, — подтверждает Кас с той медленной тёплой улыбкой, от которой желудок Дина скручивается в узлы. — Сэм предположил, что дело всё равно может дойти до суда, но не думаю, что они предпримут какие-либо дальнейшие действия.       Это отличная новость. Жаль, что Сэму пришлось ехать сюда, и, судя по выражению его лица, Сэм чувствует то же самое, но всё же…       Нет. Дело не в этом.       Дин пробует снова, его терпение уже на исходе.       — Сэм?       Сэм вздыхает так, как всегда, словно говоря: «Видит бог, я этого не хотел, но ты загнал меня в угол».       — Ты уверен в этом, Дин?       — В чём?       Ему не нужно это говорить, но больная, повреждённая часть разума Дина хочет, чтобы он это сделал. Ему нужно это услышать.       — Кастиэль, — Сэм небрежно обводит рукой комнату. — Это.       Дин старается не ощетинится на это не совсем обвинение, скрытое за словами Сэма. Подтекст остаётся невысказанным, но он просто как бы остаётся висеть в воздухе. Что касается прямоты вопроса, то в этом тоже есть удивительная тонкость.       Чёртовы юристы.       Кастиэль моргает, и его пристальный взгляд полностью фокусируется на Дине. Как будто вопрос Сэма даже не является возмутительным для него. Как будто они не провели лучшую часть двух последних лет, убивая, трахаясь и устраивая драки.       Как будто он ожидает чего-то другого, кроме решительного «да».       Которое Дин охотно выдаёт.       — Да, — как будто ему могло прийти в голову сказать что-то ещё.       Он распознаёт беспокойство в морщинках на лице своего брата, поэтому следующие слова подбирает максимально тщательно и аккуратно произносит:       — Мы любим друг друга. Кас заботится обо мне. Я забочусь о нём.       Вместе мы заботимся о других…       — Не то чтобы тебя это вообще касается, — хрипло добавляет он в духе Дина Винчестера.       Это правда не касается Сэма. Давно нет. Определённо не сейчас, когда у него есть своя семья, о которой нужно заботиться.       Сэм кривится.       — Конечно, касается, Дин. Я тоже тебя люблю. Я хочу… не заботиться о тебе, потому что, очевидно, что ты сам на это способен, но хотя бы быть рядом. Если я тебе понадоблюсь.       Он говорит не как адвокат, а как брат. И, возможно, до встречи с Касом Дин был бы рад услышать эти слова, — даже если он и так знал, — но сейчас? Сейчас он уже не тот сломленный человек, которого оставил после себя Аластар. Не тот, кого Сэм привык считать своим старшим братом.       В том, что Сэм ведёт себя так, словно знает эту версию Дина, есть что-то такое, что выводит его из себя. Он упорно трудился, чтобы оставить эту слабую, жалкую оболочку самого себя в прошлом. Ненавидит то, что когда-то был этим человеком.       — Я уже поблагодарил тебя за то, что ты приехал.       — Это не то, что я имею в виду, и ты это знаешь, — раздражённо говорит Сэм.       Гнев вспыхивает в венах Дина.       — Что же ты тогда имеешь в виду, Сэм? Потому что ты пытаешься что-то сказать, на самом деле не говоря этого, а я не в настроении для этих игр. Если тебе есть что сказать, то просто, блядь, скажи!       Дин чувствует, как взгляд Кастиэля становится всё тяжелее и тяжелее по мере того, как мучительно тянутся секунды.       — Я думаю, что он опасен, — в конце концов говорит Сэм, слишком мягко, это местоимение одновременно не выдаёт ничего и сразу всё. — Я думаю, что твой… парень — очередной Аластар.       — Ты никогда не должен доверять никому, кто проявляет к тебе интерес. Потому что я, может, и злой сукин сын, но, как говорится, рыбак рыбака, и я говорю тебе, твой новый хахаль? Он хуже меня.       — Не видишь леса за деревьями, не так ли, Дин? Не понимаешь, с кем на этот раз лёг в постель…       — О, правда? — спрашивает Дин, оскалив зубы, злой от возмущения. Полностью вышедший из себя. — Что, ж, он, блядь, спас меня от Аластара! Он был там, чтобы подобрать осколки, снова собрать меня воедино. Он был рядом и по-настоящему помогал. Это больше, чем когда-либо сделал ты, — это несправедливо, совсем несправедливо, Сэм тогда был всего лишь ребёнком. — Это больше, чем кто-либо когда-либо сделал.       Все эти слова правдивы, хоть и не совсем справедливы.       Сэм вздрагивает от резких слов, и Дин хочет чувствовать себя плохо, хочет, но не может. Гнев нарастает мощно и быстро, и он просто не может снова быть тем слабым человеком, не может.       Слова — пули, он стреляет на поражение.       — Знаешь что, Сэм? Иди нахуй. Ты думаешь, что можешь приехать как чёртов спасатель и держать меня за руку, пока всё не пройдёт? Сделать всё правильно? Как в тот раз. Дай показания, Дин, и Аластар отправится в тюрьму навсегда. Ага, потому что это так чертовски охрененно сработало, да?       Слова слетают с губ Дина, возмущение болезненно живо, даже спустя столько времени. Он замечает вспышку боли на лице брата, тысячу микровыражений за долю секунды, его загорелая кожа становится почти такой же бледной, как выгоревшие на солнце жалюзи мотеля позади него, но Дин не может заставить себя поддаться чувству вины, сжимающему его грудь.       — Дин…       — Знаешь, мы его, блядь, убили! — выплёвывает Дин, не в состоянии остановиться. — Аластара. Вонзили клинок ему в сердце.       Сэм выглядит печальным, но не совсем удивлённым.       И вот тогда замешательство Дина рассеивается, и приходит осознание.       На секунду его собственное сердцебиение кажется таким громким, что это всё, что он может слышать.       А затем Дин поворачивается к Касу, встречая этот оценивающий взгляд, тяжесть которого ощущал на себе на протяжении всего этого разговора.       — Серьёзно, Кас? Ты рассказал ему? В чёртовом полицейском участке? С ума сошёл?       Он вроде как уже знает ответ на последний вопрос.       Кас пожимает плечами в этой своей манере, говорящей: «Ну да, и что ты сделаешь?»       Дин молча скрипит зубами.       Блядь, чёртов Кастиэль.       — Ты хотя бы удостоверился, что вас не записывают?       — Это было на выходе, — подтверждает Кастиэль, раздражённо закатывая глаза, как непослушный подросток, которого ругают за распитие алкогольных напитков.       — О, ладно. Ну, тогда всё в порядке, — саркастически выпаливает Дин. — О чём ты, блядь, вообще думал Кас? То есть, серьёзно…       — Всё в порядке, Дин, — мягко перебивает Сэм. Слишком мягко. Как будто Дин всё ещё сломлен. Как будто он не сможет вынести повышенного тона в голосе. Что в лучшем случае забавное заблуждение, в худшем — выводящее из себя издевательство. — Это была самозащита.       Эм, нет.       — Нет, Сэмми, это не было самозащитой. Совсем нет, — Дин не уверен, было ли это предположение, сделанное Сэмом самостоятельно, или это сообщил ему Кас, но в любом случае это ложь. Это изображает Дина жертвой, которой он изо всех сил старался больше не быть.       Это заявление никак не помогает стереть этот жалостливый взгляд с лица его брата.       Дин всегда будет жертвой в глазах Сэма.       Сэм не понимает. Как может? Никто не понимает. В том-то всё и дело. Дин и Кас против всего мира.       Он смотрит на Сэма. По-настоящему смотрит на него. На брата, которого вырастил. На мужчину, которым тот стал.       Он просто еще одно препятствие между Дином и Касом. Еще одно препятствие между Дином и счастьем, а ему потребовалось так много времени, чтобы понять, что он заслуживает этого счастья. Возможно, оно не совсем стандартно, и он не просит одобрения Сэма или даже его понимания, он просто просит его принять это. Осознать, что Дин счастлив, и это прекрасно. В какой бы форме это ни выражалось.       Но, по-видимому, даже на это нет шансов, потому что следующие слова Сэма:       — Дин, это безумие.       — Может, так и есть, — говорит Дин, внезапно спокойнее, чем он чувствует себя. — Но это не твоё дело. Не пытайся заставить меня выбирать, Сэмми.       — Выбирать? Между этим? — он снова пренебрежительно указывает рукой на Каса и всю комнату. — И твоей семьёй?       — Кас — моя семья.       Самообладание Сэма, наконец, даёт трещину перед лицом непоколебимого неповиновения Дина, ломаясь прямо посередине:       — Почему мы, блядь, вообще ведём этот разговор? Он просто ещё один манипулирующий тобой ублюдок, такой же, как Аластар, а ты слишком слеп, чтобы увидеть это!       Дин холодно смеётся.       — Иди к чёрту. Хочешь верь, хочешь нет, но я выбрал это. Я выбрал Каса. Выбрал нашу совместную жизнь.       — Только через мой труп!       Дин бросает быстрый взгляд на Каса, который выглядит так, словно напоминает себе, что злой ответ Сэма — это просто идиома, а не предложение или просьба.       Сэм продолжает, совершенно не подозревая о хрупкости метафорического льда под его огромными ногами.       — Ты понятия не имеешь, что я сделал для тебя, Дин! Ты ничего не знаешь! И я бы делал это снова и снова, если бы пришлось. Ты мой брат, и я не уйду отсюда без тебя.       Красноречиво? Да. Правдиво? Нет.       Дин готов его выслушать. Должно быть неплохо. Определённо даже близко не похоже на то, что Дин сделал для Сэма, но речь сейчас не об этом.       — Так, блядь, расскажи мне, Сэм.       — Почему бы тебе не спросить его? — бормочет Сэм, едва в состоянии хотя бы взглянуть на Каса. — Он знает.       Дин стискивает зубы, скрещивает руки на груди.       — Потому что я спрашиваю тебя, Сэм. Что такого ты сделал, за что я должен быть тебе благодарен, хм?       На долю секунды Сэм выглядит растерянным, как будто хочет ответить, но не может заставить себя.       — Что ж, я хотя бы не помогал тебе совершить уголовное преступление!       — Да, всё верно. Не помогал, — выплёвывает Дин, разочарование обжигает его внутренности. — Тебя устраивало позволить мне бежать в страхе. Допустить, чтобы Аластару всё сошло с рук! Серьёзно. Какого хера, Сэм? Если бы кто-то причинил тебе боль, я бы, блядь, убил его!       Это несправедливо, но справедливости не существует.       Явно не зная, что ответить, Сэм пытается:       — Ты бы не сделал это до того, как встретил его, Дин! До встречи с ним ты был хорошим человеком!       Дин вспоминает Гордона Уокера, его кулаки сжимаются сильнее, злее, фантомная боль в них теперь напоминает о реальной боли, которую он испытывал в течение нескольких дней после этого.       Нет, не был.       Упрямая уверенность Сэма в присущей Дину доброте — ещё одно мучительное напоминание о том, что никто никогда по-настоящему не знал его. По крайней мере, не так, как знает Кас. Сэм вырос, наблюдая за Дином через потрясающие тонированные линзы — возможно, это одна из многих причин, по которой он мог не замечать, куда Дин ходил по вечерам, когда они оба были подростками, и у них не было ничего, кроме банки бобов.       Он не знал Дина тогда и, конечно, не знает его сейчас.       — Сэм, — вмешивается Кастиэль, вечный спаситель Дина в моменты, когда у него не хватает силы воли или слов, — я думаю, тебе лучше уйти.       Он направляется к Сэму, намереваясь вывести его из комнаты. Не только спаситель Дина, но и его сторожевой пес, его ангел-мститель.       Его всё.       Дин немного отступает назад, позволяя Касу контролировать ситуацию, выражение его лица становится непроницаемым. Он так чертовски устал. Он хочет забраться в постель вместе с Касом и спать до тех пор, пока не придёт время вставать.       — Нет! — кричит Сэм, паника сквозит в его словах. — Я не уйду без него. Это ты во всем виноват, ублюдок! Что, чёрт возьми, ты сделал с моим братом?       — Ничего такого, чего бы он не хотел, — спокойно отвечает Кастиэль. Раздражающе. Непоколебимо.       Это правда, только правда и ничего, кроме правды, но Сэм не может её принять, потому что внезапно он двигается удивительно быстро для снежного человека…       …и бьёт Кастиэля кулаком по лицу, глухой звук удара плоти о плоть — единственный звук в комнате мотеля на мгновение, которое, кажется, растягивается в вечность.       Дин пристально смотрит, сердце трепещет у него в груди. Никто не может поднять руку на Каса (или Дина) и выжить, чтобы рассказать об этом. Но ответного удара так и не следует. Кастиэль просто смотрит на Сэма, вытирая окровавленный нос о предплечье, размазывая ярко-ярко-красный, потрясающе жуткий цвет, который только сам Кастиэль может оценить.       Когда кто-то наконец заговаривает грубым, скрипучим голосом, это Дин.       — Я принесу льда. Тебе лучше уйти до моего возвращения, Сэм.       Он не добавляет «иначе», полагая, что Касу не понадобится помощь, чтобы довести смысл этого сообщения до его ума.