Dimmuborgir / Тёмные города

      После того, как они появляются на окраине маленького городка, Гермиону охватывает небольшая гордость за то, что её не стошнило.       Возможно, она начинает привыкать к столь неординарному способу передвижения.       Однако то, что её не вырвало себе под ноги, — лишь жалкая победа, которая меркнет по сравнению с паникой и ужасом, охватившими всё тело. Она до сих пор одета в сутану, и из-за того, что та чёрного цвета, крови на ней не видно. Но Гермиона знает, что она там. И, конечно, перед глазами всё ещё стоит пустой взгляд монаха и то, как он раскрыл рот в немом крике, когда падал на землю. Она не может забыть разорванную полость, появившуюся после того, как Том вырвал сердце из его груди. И это всё. Это всё, что она может видеть, запертая в ужасном видении бездонной агонии.       Отдалённо она осознаёт, что дёргает себя за волосы и улавливает признаки начинающейся гипервентиляции.       Том окликает её.       Она не в состоянии ответить, даже если бы захотела. Отрицание и страх сковывают её, сердце бьётся в беспорядочном ритме, а дыхание отдаётся свистом в ушах. Гермиона не может заставить себя выйти за пределы этого, поскольку застряла в самом эпицентре происходящего.       Она не знает, как много времени прошло. Возможно, всего несколько мгновений, но одно она поняла уже точно: Том — нетерпеливый человек.       Он даёт ей пощёчину. Это был удар ледяной ладонью по щеке, от которого разносится жгучая боль по лицу, и она тут же выныривает из собственных мыслей. Гермиона слепо смотрит на него, стягивая с себя сутану и сбрасывая её на траву.       — Вот так, — произносит он. — Возьми себя в руки. Ты меня утомляешь.       Он наступает на сутану чёрным ботинком.       — Глупо. Без неё ты замёрзнешь.       — Я хочу принять ванну, — отвечает она. — И переодеться в свежую одежду.       Я хочу смыть его кровь со своих волос.       Том оглядывает её сверху вниз, кривя верхнюю губу.       — Согласен. От тебя воняет.       — Мне нужно расчесаться и выпить.       — Для начала расчесаться, — он с отвращением смотрит на её спутанные волосы. — Кажется, у тебя там уже копошатся мыши.       Она не обращает на него внимания и оглядывается по сторонам.       Они стоят в поле, буйно засеянном, несмотря на время года. Здесь же есть и коровы, с любопытством наблюдающие за ними. Ясное небо. Пологие холмы, по бокам которых раскинулись медно-золотые деревья.       «Похоже, солнце в зените», — думает она, прищурившись. Оно отражается от черепичных и шиферных крыш, раскиданных дальше по долине.       — Гластонбери? — спрашивает она, вскинув бровь.       — И как же ты догадалась? — резко отвечает он и начинает спускаться с холма.       Он не проверяет, следует ли она за ним, но Гермиона уверена, что наказание стремительно настигнет её, если она промедлит или же просто бросится бежать в противоположном направлении.       — Дерьмо, — бормочет она и потирает руки. Он прав. Она замёрзла без сутаны.       Гермиона оставляет её на земле и спешит за Томом.

***

      Они идут по центральной улице Гластонбери, и на его лице отражается глубокое презрение. И девушка может его понять.       Город очень старый и необыкновенно красивый, он пропитан историей — она видит множество указателей, ведущих к руинам древнего Гластонберийского аббатства, — и мифами. К сожалению, эти мифы привлекают лишь определённый сорт людей.       «Хиппи», — думает она с усмешкой, которая может даже соперничать с той, что постоянно написана на лице Тома. — «Нью-эйджеры, неоязычники и старики с собаками на верёвочках».       На центральной улице практически в каждом магазине продаются целебные кристаллы и благовония, карты таро и котелки, и украшения с кельтскими узорами и мантии из мятого бархата.       «Барахло», — размышляет она, глядя на красочные фасады магазинов с названиями вроде «Мерлин», «Эпоха скоунов» и «Лунная богиня».       — Ты точно уверен в том, что это здесь? — спрашивает она, уворачиваясь от очередного туриста, который ничего не видит перед собой.       — Абсолютно, — отрезает Том. — Не просто так этот карнавальный ужас разросся здесь. Под всем этим, в здешней земле, в воздухе, есть сила. Древняя сила. И я жажду получить её часть.       — Ну конечно, — язвительно говорит она. Но её внимание отвлечено. В этом месте она притягивает к себе взгляды. Может быть, это не так уж странно. Гермиона одета не по погоде и одежда на ней грязная, волосы в невероятном беспорядке, а на щеке красуется отпечаток ладони её похитителя.       Она искоса поглядывает на него. В первую их встречу Том был облачён во всё чёрное, и, учитывая, что его волосы соболиного цвета, кожа белая, как мел, а глаза настолько жутко-светлые, что разбивают солнечные лучи на осколки… выделяться должен именно он. Но люди почти не обращают на него внимания.       — На меня смотрят, — лепечет Гермиона, — а я не хочу, чтобы ты ещё кого-нибудь убивал. Так что, может быть, стоит вытащить нас отсюда, пока один из этих хиппи не решил избавить меня от жестокого дружка?       — Ладно, — говорит он. — Мы остановимся в этом месте.       Он кивает головой в сторону какого-то древнего здания, неудобно втиснутого между двумя чуть более современными. Гермиона смотрит на него.       Явно средневековое. Свинцовые ланцетовидные окна и парапеты, фронтоны крыш и башенки.       — Раньше здесь был постоялый двор для паломников, прибывающих в аббатство, — говорит он.       Она смотрит на старую вывеску над дверью.       — А теперь это туристический трактир с номерами.       — И вправду.       Он проводит её в тёмное помещение с выложенным камнем полом и стоящими по углам доспехами.       — Подожди здесь, — говорит Том и указывает в один из тёмных уголков. — Не наделай глупостей. Я всё равно узнаю.       Она молчит, радуясь, что больше не придётся стоять на холоде. Гермиона наблюдает за тем, как он подходит к стойке регистрации. Его лица не видно, только спину, но она замечает администратора через его плечо. Девушка сжимает челюсти, и её глаза становятся пустыми, как только Том обращается к ней. Та протягивает ему ключ, и он возвращается к Гермионе.       — Идём.       Гермиона следует за ним по скрипучей лестнице до самого верха, где Том отпирает тёмную деревянную дверь и пропускает её внутрь.       — Что ты сделал с девушкой? — спрашивает она, как только дверь закрывается.       Он пожимает одним плечом.       — Я просто… скажем так, немного подправил её воспоминания. Перестроил. Наложил забвение на любые моменты, связанные с нашим присутствием. Она не будет помнить нас.       Она поражённо уставилась на него.       — Так ты не… ты не должен был убивать того монаха! Ты мог просто…       — О, но я убил, — перебивает он. — Мне пришлось убить его. Как ещё ты могла научиться?       — Научиться, — тихо повторяет она, чувствуя, как совершенно неожиданно её выбивает из колеи его непринуждённая, переполненная злобой жестокость.       — Разве это не поучительно?       — Иди к чёрту, — холодно произносит она, игнорируя его сдавленный смех. Гермиона оглядывается по сторонам. — Ты снял комнату для молодожёнов?       В комнате стоит огромная кровать с четырьмя балками из тёмного ореха, с балдахином, которые, вероятно, были в моде около двух десятилетий назад. Здесь есть шкаф и два мягких кресла, на стене криво висит телевизор с плоским экраном. Низкий потолок ещё сильнее прогибается под тёмными тяжёлыми потолочными балками, грозно нависая над ланцетовидными окнами, что расположены выше своего привычного уровня.       Гермиона надеется, что здесь есть мини-бар.       — Я попросил самую большую комнату, — он пожимает плечами. — Я схожу за едой для тебя, — Том кивает подбородком в сторону двери, которая, по всей видимости, ведёт в ванную комнату: — Приведи себя в порядок. И никуда не уходи. Если ты хоть нос высунешь за дверь номера, клянусь, я вырву сердца у всех в этом месте и заставлю тебя съесть каждое.       И самое худшее то, что Гермиона ему верит. Безоговорочно. Ей хочется опуститься на эту идиотскую кровать и заснуть, пока всё не утихнет, но вместо этого она направляется в ванную. Захлопывает дверь так сильно, как только может, что выглядит совсем уж по-детски, и это видение усугубляется тем, как тихо он закрывает за собой дверь номера, уходя прочь.       Она старается избегать зеркала в ванной. У неё нет желания видеть, что отражается в её собственных глазах.       Ей становится легче, когда она сбрасывает с себя грязную одежду, включает душ и встаёт под слабую струю воды. Она пользуется маленькими бутылочками с бесплатным гелем для душа, шампунем и кондиционером. Она смывает с себя кровь и пыль после Египта, наконец очищает кончики пальцев, кожу на которых содрала в Исландии. Затем Гермиона садится на кафельный пол душевой, подтягивает колени под подбородок, обхватывает их руками, и в ней стремительно нарастает желание навсегда остаться в таком положении.       Ей кажется, что у неё высохли глаза, но под тёплой водой трудно сказать наверняка.       В конечном итоге вода остывает, становясь холодной, и ей приходится выбраться из-под потока воды. Хотя всё же задерживается в ванной, пытаясь распутать волосы и потом втирая пальцем пасту в зубы. Она начинает успокаиваться, чувствует почти приятное онемение в конечностях. Но следом понимает, что лишь изолируется от происходящего, пытается защитить свой разум от последствий жестокости, свидетелем которой она стала в последние несколько дней. И это хорошо, это то, что должно произойти. Она не будет думать о двух своих лучших друзьях, оставшихся в Лондоне, не будет думать о родителях. Ей остаётся лишь смотреть вперёд и размышлять о том, как пережить всё это.       В конце концов, она больше не может продолжать оттягивать неизбежное. Она накидывает на себя гостиничный халат и выходит из ванной. Гермиона чувствует себя уязвимой и неприкрытой, несмотря на то, что халат почти волочится по полу, а рукава свободно прикрывают пальцы.       Том пододвинул одно из кресел к окну и теперь сидит там со скучающим видом.       «Похоже, ему необходимо видеть всё, что окружает внешний мир», — размышляет она, — «свет, небо или что-либо ещё, что его привлекает».       На кровати лежит груда одежды, на одной из шатких прикроватных тумбочек валяется щётка, а на высоком подоконнике разложены половинка хлеба, сыр и фрукты.       Она перебирает одежду. Судя по всему, Том не стал тратить много времени на её поиски. Все вещи — это практически одни мягкие туники и широкие брюки с эластичным поясом. Ярких цветов. Есть одно длинное зелёное платье явно средневекового покроя. Должно быть, он побывал в одном из магазинов на центральной улице. Гермиона в нём будет выглядеть либо как инструктор по йоге, либо как человек, наряженный в маскарадный костюм. Тем не менее они все целые и чистые. Жаловаться она не станет. Есть ещё плащ, который он наверняка нашёл в одном из магазинчиков хрустальных и рунных изделий, и пара варежек. Это пригодится здесь, в условиях британской осени. Но она понятия не имеет, куда он собирается отвести её дальше.       Гермиона берёт хлеб и сыр и начинает откусывать, рассеянно расхаживая по комнате. Похоже, голод у неё не такой уж сильный. В целом, это не мудрено, учитывая постоянно проносящиеся воспоминания о бьющемся сердце монаха в руке Тома.       Вместо этого она хватает расчёску и, пытаясь справиться с колтунами в спутанных волосах, поворачивается к нему.       — Я хочу быть хорошо подготовленной к тем местам, куда ты меня поведёшь. Я не была подготовлена для Исландии, — она игнорирует тот факт, что ей явно было не суждено уцелеть в Исландии, — и уж точно не была подготовлена для пустыни. Мне нужно зимнее пальто и сапоги, мне нужен чёртов шемаги солнцезащитный крем. И всё остальное, что может пригодиться. Ты не можешь просто таскать меня за собой, как собаку на поводке.       — Ты считаешь, что ты вправе выдвигать требования?       Его голос звучит мягко, опасно мягко, но она продолжает:       — Я считаю, что я нужна тебе, Том.       Солнце ярко освещает его, сидящего у окна, окружая голову ореолом, и она не видит глаз, но может сказать, что Том в бешенстве. Довольно сильно разъярён. Резкие линии его лица злобно врезаются в пространство, которое он занимает, и она быстро меняет тему разговора, прежде чем мужчина успеет вспылить.       — Это ведь не твоё имя, да?       Он пожимает плечами, удобнее устраиваясь в кресле. Голос его звучит ровно и мягко, но в том, как он держит себя, всё же чувствуется какое-то исходящее напряжение.       — Нет. Это имя я перенял в своих путешествиях, и оно подходит. Простое. Легко запомнить.       «Легко запомнить самому себе или людям, с которыми ты встречаешься?»— задаётся она вопросом, но ничего не говорит, просто собирает одежду в кучу и уходит в ванную, чтобы переодеться.       Когда она снова выходит, он держит на свету одну из связок из храма Святой Екатерины.       — Ты украл их? — спрашивает она, не особо удивляясь. В конце концов, он делал вещи и похуже.       — Конечно, — легко отвечает он, не глядя на неё, полностью сосредоточившись на древнем листе пергамента.       Её врождённое любопытство подталкивает вперёд, к нему. До встречи с ним она никогда не видела палимпсест в реальной жизни. А наука — это безопасность, пристанище, её убежище, и поэтому она замечает, что теперь её разум устремляется к ней. Мягкие, почти непрозрачные вуали истории звучат будто шёпот утраченных времён: она тянет их на себя.       — Пергамент в те времена был дефицитным и дорогим. Неудивительно, что его использовали повторно.       Он усмехается.       — Что ж, бездарность монахов не принесла мне пользы. Они испортили бесценные тексты, единственные в своём роде, — он машет перед ней листом, на его лице написано выражение крайнего отвращения, — ради рецепта медовухи.       — Чтобы правильно извлечь нижние записи, требуются сложные методы. Специальные камеры, ультрафиолетовый свет, всё такое. Но ты ведь и без этого можешь его прочесть?       — У меня довольно цепкий взгляд, — это всё, что он говорит. Затем: — Согласно тексту, Грааль похоронен вместе с Артуром.       — В аббатстве? — спрашивает Гермиона, не желая спорить ни о существовании Артура, ни Грааля. — Оно в руинах.       — Конечно, не в аббатстве. Артур существовал на довольно неудобном рубеже старой религии и новой, но именно приверженцы старой религии забрали его, когда он пал.       — Так где же тогда?       — Сейчас ты ложишься спать. Завтра мы отправимся за Граалем. Тогда увидишь.       Она не спорит, хотя на улице всё ещё светло. Очевидно, что он хочет, чтобы она поскорее убралась с его глаз, а она устала. Поэтому Гермиона забирается на кровать, зарывается поглубже под одеяло, поворачивается к нему спиной и закрывает глаза.       Она засыпает под глухие звуки того, как Том перебирает пергаментные листы.

***

      Рассвет застаёт их, когда они идут по поросшим зеленью полям за пределами Гластонбери.       Ночь выдалась ясной, и мелкий иней покрывает траву. Первые лучи робкого розового оттенка окрашивают туман, стелящийся между холмами и укрывающий кизиловые кустарники.       Она теплее укутывается в плащ, скрывающий под собой несколько слоёв одежды, но одновременно жалеет, что у неё нет более подходящей обуви. Она всё ещё обута в сапоги, доходящие до щиколотки, которые уже изрядно потрёпаны и испачканы.       Гермиона следует за ним, и вскоре до неё доходит, какую цель преследует Том.       — Тор? Мы идём на Тор?       — Конечно, — говорит он, не поворачивая головы. — А куда же ещё?       Она рассматривает высокий холм, резко выступающий из тумана прямо перед ними. Его невозможно не заметить — он виден на многие мили вокруг. В древние времена это был остров; земля, на которую она ступает сейчас, была болотистым, мелководным морем. Она видит башню на вершине — руины христианской часовни. Она, конечно, знает о легендах и сказаниях, связанных с Тором, но не видит ничего, что могло бы их подтвердить, — это всего лишь древний холм.       Она понимает, что он движется напролом, сбиваясь с дороги.       — Знаешь, там есть тропинка. Я видела информационные таблички в городе.       — Это неважно, — коротко отвечает он. — Мы должны подойти сбоку.       «Отлично», — думает она, — «самый крутой склон».       Гермиона смотрит на него, пока они приближаются. На склоне холма видны едва заметные рытвины; неолитические, судя по всему. В лучах рассвета ей хорошо видна вершина, хотя подножье окутано туманом.       Они начинают подниматься, что крайне неудобно делать из-за обуви; Гермиона поскальзывается и оступается на мёрзлой траве. Том поднимается так, словно его ничто не может сбить с пути; он уверен и невозмутим, и его совершенно не волнуют её проблемы.       Они уже добрались до второй вершины, когда она начинает чувствовать, что что-то… не так.       Она видит, как солнце показалось над горизонтом Саммерленда, но оно не развеяло туман; вместо этого тот, кажется, стал ещё гуще и поднялся выше. Он почти превратился в живое существо: клубящиеся язычки, множество оттенков непрозрачного серого, пурпурного и голубого. Гермиона с трудом видит перед собой, едва может различить Тома, который находится всего в двух шагах от неё.       И освещение тоже меняется. Она видит солнце, она знает, что оно есть, — это логично, — но свет всё равно становится тусклым, специфическим. Приглушённым, бесцветным.       И Гермиона слышит собственное дыхание в своей голове, слышит удары сердца, но звуки окружающей среды пропадают. Нет ни пения птиц, ни хруста ног по мёрзлой траве.       — Том, — зовёт она и слышит свой голос словно сквозь воду, в искажённом виде. — Том, что…       — Вперёд, — он перебивает её. Его голос звучит резко, но всё так же глухо из-за тумана. — Не останавливайся.       И она идёт дальше, спотыкаясь и поскальзываясь, охваченная страхом. Туман становится всё гуще, плотнее, и вскоре перед ней остаётся только лишь тёмный силуэт Тома. Она надевает варежку на правую руку, тянется, шаря перед собой, пока ей не удаётся ухватиться за отворот его пальто.       Она крепко держится за него, но он ничего не говорит.       В конце концов Том останавливается, и ей кажется, что они уже на четвёртом линчете, — она вся мокрая от пота и страха. Когда она моргает, то чувствует на ресницах кристаллики льда и то, как сердцебиение сильно отдаётся эхом в ушах.       Гермиона поднимается на неровную землю и встаёт рядом с ним. Бросив беглый взгляд в её сторону, он говорит:       — Думаю, это где-то здесь.       — Что ты… Здесь ничего нет. Я не вижу…       — Молись, чтобы я правильно истолковал заклинание, — бормочет он в ответ. — Иначе мы навечно останемся блуждать в этих туманах, угодив в ловушку между мирами.       Ледяное ощущение в самом центре позвоночника подсказывает, что он говорит правду.       Затем он разводит руки, раскрыв ладони в стороны. Он не слишком высокого роста, но именно сейчас он кажется таким, словно вся его фигура увеличивается за счёт осанки, манеры поведения.       Том начинает распевать — его голос звучит громко и отчётливо. Он говорит не на том языке, что у пещеры в Исландии, — тот был для неё совершенно непонятен, — а на древнекельтском. Гермиона не понимает слов, но они струятся вокруг неё, она чувствует их на своей коже, веках, на губах.       Он дочитывает, и они принимаются ждать.       Ничего не происходит.       Она пытается прервать напряжённое молчание, сказать что-нибудь о том, что подобные вещи, похоже, стали для него неприятной тенденцией. Но она подозревает, что Том предпочёл бы не вспоминать о своей неудаче в Исландии, и поэтому молчит.       Том глубоко дышит рядом с ней, и когда она бросает на него взгляд, то видит, как по мертвенно-бледному лицу скатываются горошинки пота. На шее заметно, как быстро бьётся его пульс, и Гермиону несколько успокаивает то, что у него, похоже, всё-таки есть сердце.       — Нам здесь не место, — тихо произносит он. — Оно нам сопротивляется.       Том начинает всё сначала. На этот раз он вкладывает настоящую силу в странные слова; Гермиона чувствует это. Как давление на барабанные перепонки, как стремительное падение вниз, как движение по туннелю на большой скорости. Она чувствует это зубами, задней стенкой горла, но сильнее это ощущается в недавно развороченном месте внутри птичьей клетки, сотканной из её рёбер.       Внутри неё возникает пульсирующий отклик, нарастающий равномерно, как кольца на поверхности воды. Это ответ ему, Гермиона чувствует это, но не в силах контролировать. Оно тянется к нему, она практически видит это в воздухе между ними — туманное нечто, стремящееся к нему.       Они соединяются, Гермиона чувствует, как это происходит, и Том резко выкрикивает последнее слово. Земля начинает двигаться, и девушке приходится приложить все силы, чтобы устоять на ногах, и если бы она не схватилась за Тома для поддержки, то упала бы.       Тишина.       До ужаса звенящая тишина, отдающаяся в голове. Том поворачивается и смотрит на неё. Он вскидывает бровь от увиденного и начинает что-то говорить, но Гермиона ничего не слышит.       Она невольно отстраняется от него, трогает себя за нос, смотрит на кончик пальца.       Капля крови.       Солнце быстро всходит, окрашивая туман в огненный цвет, превращая все его сплетения в танец фей. Это — дрожащая, мерцающая граница между реальностью и сном.       Но в её голове проносится ужасная мысль, непонимание, граничащее с осознанием: это не похоже на сон.       Туман перед ними бесшумно начинает расступаться.       Гермиона оборачивается. Туман позади уже не такой густой и сквозь него она даже может видеть слабые проблески Гластонбери. Видны крыши домов, слышен шум ветра, машин и начало дня со спешащими на работу людьми. Лают собаки, звенят колокола.       Но дальше…       — Авалон, — тихо произносит Том, но по тому, как он дышит, она понимает, что ему больно. Это дорого ему обошлось. — Кельты называли его Инис-Видрин: «стеклянный остров».       И он идёт вперёд через просвет в тумане, не сомневаясь, что она последует за ним.       Так и происходит.       По ту сторону тумана нет. Восходящее солнце освещает покрытые инеем луга, простирающиеся далеко, гораздо дальше, чем могла бы простираться вершина Гластонберийского Тора.       Яблоневые сады. Дубовые рощи. Небольшой ручей, замёрзший, словно окаменевший.       Вдалеке она видит людей: темноволосых, закутанных в простенькие плащи. Но черты их лиц ей неясны, они странно расплывчаты, пусты, и эти люди отворачиваются, тихо исчезая между яблонями по мере того, как Том и Гермиона приближаются.       Сама того не осознавая, она снова делает шаг к нему, и жуткая, сказочная атмосфера этого места ложится на её плечи.       Том оглядывается по сторонам и следом ведёт её в сторону обширной дубовой рощи. Когда они подходят ближе, Гермиона видит, что это не роща, а скорее кольцо деревьев, древних и оголённых из-за наступления осени.       Они окружают большой курган, могильник.       На кургане растёт зелёная и пышная трава. Сверху возвышается колючий искривлённый терновый куст, цветущий в это время, и с того места, где она стоит, чувствуется благоухание маленьких белых цветков. Том усмехается, глядя на неё.       — Нам пора внутрь, — говорит Том.       Она смотрит на него, затем обходит курган. Это не занимает много времени.       — Здесь нет прохода.       — Но мы всё равно пройдём. Тебе следует надеяться, что у меня осталось достаточно сил, иначе мы застрянем в дёрне и глине среди скал.       Она рассматривает его. Он всё ещё бледен, под глазами залегли глубокие тени, его губы обескровлены, но в глазах мелькает слабый отблеск веселья.       Значит, он всё-таки способен на юмор. И, разумеется, тот будет чёрным.       На этот раз он не разводит руки. Он лишь закрывает глаза и с огромной силой, сжимая костяшки пальцев, с выступившим на висках потом, заставляет проём появиться. И единственное объяснение, возникшее у неё на уме, это то, что Том сам хотел, чтобы это получилось.       Проход был каменным и представлял собой две неровные вертикальные плиты, между которыми расположилась перекладина. Она настолько низкая, что им придётся согнуться в три погибели, чтобы пройти под ней.       За входом — темнота.       Гермиона чувствует, как ей на пятки наступает приступ клаустрофобии, её ладони потеют, а во рту словно образовывается пустыня.       — Мне обязательно идти? — Гермиона чувствует во рту привкус грязи, когда говорит.       Том поворачивается, чтобы взглянуть на неё, и теперь в чертах его лица ясно читается веселье.       — Нет. Ты можешь остаться снаружи, если хочешь. К тому же, Авалон без меня покинуть ты не сможешь, так что я не боюсь, что ты сбежишь. Но неужели тебе действительно хочется всё пропустить? Уверяю, за этим входом есть нечто такое, что взорвёт твой трезвый разум.       Она размышляет, раскачиваясь взад-вперёд на каблуках, пытаясь принять решение. Он пугает, и он может делать невероятные вещи, переносить её в невозможные места, показывать ей то, что она никогда не могла себе представить. Но этот проход, эта дыра в кургане — тёмная и тревожная, и Гермиона представляет, как он обрушится на неё, похоронив заживо. Камень и грязь давят на неё, сжимают, проникают в нос, рот, глаза.       Том не даёт ей много времени на принятие решения. Он просто поворачивается, пригибается и исчезает в проёме.       Гермиона колеблется секунду, и, глубоко вздохнув, следует за ним.       Как только она ступает в узкий проход, ей становится очевидно, что правила пространства и измерений здесь так же мало применимы, как и на Авалоне в целом: проход простирается перед ней невероятно далеко, и конца ему не видно. Здесь очень темно, а впереди Том разжигает своё маленькое пламя. Она замечает, что оно слабее обычного.       Пройдя несколько шагов, Гермиона осознаёт, что может выпрямиться. Том же, напротив, вынужден держать голову склонённой. Он идёт бодро, уверенно, а она всё время оглядывается назад, чтобы убедиться, что проход всё ещё на месте и, в случае чего, у неё есть возможность отступления.       Затем путь резко меняется, и она больше не может видеть ничего позади. А впереди остаётся лишь слабый свет в руках Тома, и Гермиона приближается к нему, но сопротивляется желанию вцепиться в его пальто, как делала, когда они взбирались по Тору.       В итоге она видит свет за плечом Тома, который исходит не от него. Сначала слабо, но следом они поворачивают за очередной крутой поворот, и Гермиона видит впереди большой арочный проём.       Они вместе проходят в комнату.       Здесь нет видимого источника света. Кажется, что он льётся из ниоткуда и распространяется повсюду, поэтому и не отбрасывает тени. Это обескураживает, сбивает с толку, но, несмотря на это, девушка видит всё.       В центре просторного помещения находится то, что можно назвать небольшим дольменом: каменная плита, расположенная горизонтально на двух меньших плитах.       «Они, должно быть, весят тонны», — думает она. — «Как вообще возможно такое разместить?»       На вершине плиты — настольном камне — лежит человек.       Они подходят ближе к гранитному алтарю.       Тот мужчина практически идеально сохранился, за исключением плесени, покрывающей его верхнюю губу.       У него тёмные волосы и рыжеватая борода. Он невысокого роста, но выглядит крепким. Высокий лоб, выразительные брови. На руках и щеках — закручивающиеся татуировки синего цвета: похоже, вайда. Одет он просто, подобно воину без доспехов: туника и штаны, кожаные сапоги, на талии пояс, а под ним плащ на меховой подкладке.       Никаких признаков того, что этот человек имел большое значение, что когда-то он был легендарным правителем Логреса, некогда бывшим и будущим королём, не было.       Кроме…       Кроме меча, лежащего поверх его тела и надёжно укрытого скрещёнными руками. Украшенная драгоценными камнями рукоять искусно отделана тонкими надписями и символами; она узнает рогатого бога Кернунна, Морриган и Эпону. Она различает все фазы луны, видит деревья и животных. Лезвие меча сияет ярко и выглядит острым даже спустя столько времени.       — Он будет выглядеть так всегда, если ничто не разрушит чары, — говорит Том. — Древние кельты; жрицы, друиды… они не смогли спасти его от боевых ран и поэтому погрузили его в… застой. Стазис. В ловушку между жизнью и смертью. Древняя магия. Они надеялись, что однажды он воскреснет и изгонит христиан с островов, тем самым сохранив старую религию, — он фыркнул. — Этого не случилось. Вместо этого они углубились в туман. И теперь им уже никогда не вернуться.       Она вспоминает расплывчатые, неясные лица людей, которых она видела снаружи, и её начинает тошнить.       — Со сколькими… представителями… религии… это случилось?       Он смотрит на неё, непривычно спокойный, тихий. Его взгляд так далёк, что кажется, Гермионе и не стоит надеяться уследить за ним.       — С бесчисленным множеством, малышка.       Он ходит по усыпальнице; это не совсем крипта, что-то… что-то другое. При таком освещении Том не отбрасывает ни тени, и это сбивает Гермиону с толку, вызывает отвратительное чувство головокружения, доводящего до отрешённости.       — Этот мужчина, конечно, был глупцом. Достаточно храбрым, но бездумной марионеткой. С другой стороны, у него была сестра, а вот в ней было много огня и страсти, — он смотрит на неё с каким-то мрачным восторгом. — У них был сын. Мордред.       Она игнорирует тот факт, что он говорит об этих людях как о своих современниках, потому что сейчас её разум не может справиться с таким подтекстом.       — Мордред? Тот самый Мордред? Артур был убит собственным сыном?       Том пожимает плечами.       — Политика.       Она сосредотачивается на мече, богато украшенная рукоять которого лежит на груди короля.       — Это…       — Да, — он проводит пальцем по лезвию. — Подделка. Красивая подделка, но на этом всё. Меч такой же пустой, как и его обладатель. А вот чаша…       Он оглядывается вокруг.       В стенах этого круглого помещения есть несколько альковов, и в каждом из них она видит различные предметы: драгоценности, свитки, изысканные ткани, сушёные травы, а в одном — нечто похожее на аккуратно свёрнутое знамя.       Том не обращает внимания на всё это, отдавая предпочтение маленькой чаше, покрытой слоем патины и изрядно разбитой, потому её назначение практически неузнаваемо.       Он достаёт её из алькова.       Гермиона видит, что чаша полностью деформирована. На самом деле, предмет больше не существует как таковой; вместо этого чаша кажется будто разваренной, обычный ком, проведший в грязи целый век и впитавший всё в себя.       — Это и есть Грааль? — она слышит насмешку в собственном голосе.       — Да, — рассеянно произносит он, — но это не совсем чаша, это… — Том оглядывается по сторонам, а затем возвращается к дольмену. Приложив всю силу, он бьёт чашей о каменную плиту прямо возле головы Артура, продолжая замахиваться снова и снова.       Это не занимает много времени. Грааль со временем становится хрупким и в конце концов трескается.       На каменный пол выкатывается красный самоцвет.       Том тут же нагибается и подбирает его.       Он зажимает красный камень двумя пальцами, позволяя рассеянному свету пройти сквозь него. И она видит, что, несмотря на то, что снаружи камень твёрдый, внутри же он жидкий, вязкий и медленно текучий.       Затем он смыкает пальцы вокруг драгоценного камня, и когда он это делает, через Гермиону проходит сила, подобная электричеству. Её волосы приходят в движение, а его глаза загораются красным светом.       А на стене позади него… появляются полосы теней, следом расширяясь и расходясь в разные стороны.       …Они исчезают прежде, чем она успевает их как следует рассмотреть.       Она идёт к нему, не осознавая, что делает. Её охватывает неодолимое желание… дотронуться до него. Том позволяет ей подойти, и на его лице появляется выражение любопытства, когда она оказывается рядом с ним, когда протягивает руку…       …Она касается кончиком пальца камня и через её тело проносится неописуемый бурный поток: ураган, молния.       Она с трудом выдыхает, делая шаг назад.       — Ты почувствовала это, да? Твои зрачки поглотили твои глаза. Ты и правда не так уж отличаешься от своих предков, как я думал, — он улыбается. — Интересно.       В его глазах плещется томление, на щеках загорается румянец, прядь тёмных волос падает на лоб. Он выглядит так, будто только что занимался сексом или будто находится под кайфом.       Гермиона задаётся вопросом: был бы он более любезен в таком случае, или, возможно, более склонен к тому, чтобы сорваться?       — Расскажи мне о моих предках, — шепчет Гермиона. — Кто я? Зачем я тебе нужна?       В его улыбке сквозит злоба, недоброжелательность.       — Хорошая попытка. Но всё равно нет.       Он кладёт камень в один из карманов, затем снова подходит к дольмену. С секунду он изучает лицо Артура, затем медленно протягивает руку к мечу.       — Что ты… ты же сказал, что он не имеет ценности.       Том не отвечает, но продолжает осторожно вытаскивать меч из хватки старого короля. В конце концов ему это удается, он вытаскивает оружие и без интереса прислоняет его к массивным камням.       — Зачем ты это сделал?       Раздаётся тихий свист, похожий на звук, будто воздух выходит из лёгких. Шатаясь, она делает несколько шагов к павшему королю, и…       Его щёки и глаза проваливаются в череп, пока она смотрит на него, отбрасывая жуткие тени на спокойное лицо мужчины. Его кожа становится всё более прозрачной — на скулах, на руках.       И запах… пока ещё слабый, но неумолимо усиливающийся.       — Он?..       Лицо Тома приобретает демонические черты.       — Да. Чары разрушены. Он разлагается.       — Зачем ты это сделал? — она повышает голос. — Зачем?       Том пожимает плечами, и его объяснение, как ей кажется, говорит о нём больше, чем она когда-либо хотела знать:       — Мне было любопытно.       Ей кажется отвратительной его непринуждённая жестокость. Легендарный король, человек, которого она считала лишь частью мифа, пролежал в таком состоянии более тысячи лет. А теперь из-за эгоистичного каприза он разлагается со стремительной скоростью. Она думает об исторических знаниях, навсегда ушедших с ним. Она думает о людях снаружи, заблудившихся в тумане своих древних, мёртвых верований, и ей хочется плакать.       — Я ненавижу тебя, — произносит она со всей серьёзностью. — Ты отвратителен.       — Прелестно, — говорит Том и кладёт руку ей на поясницу. Она чувствует его холодность даже через все свои слои одежды. — Мы возвращаемся в город. Нам обоим нужно отдохнуть.

***

      Она просыпается, перекатывается на бок.       Гермиона проспала с тех пор, как они вернулись вчера, где-то во второй половине дня, но она не уверена, было ли это в тот же день, что они ушли. Солнце начинает пробиваться в окна, которые Том настаивает не закрывать шторами.       Она ищет его.       Он сидит в кресле, как можно ближе к маленьким окнам со свинцовыми панелями. На его коленях лежат снопы, палимпсесты, а в руке — недоеденное яблоко.       Мягкие лучи рассветного солнца отражаются от его лица, но всё же она видит, как ресницы отбрасывают тени, словно чернильные пятна, на его щеки.       Том спит.       Словно почувствовав на себе взгляд, он шевелится, открывает глаза, в мгновения ока вырываясь из сонного небытия.       Они смотрят друг на друга в странно воцарившейся тишине. Всё кажется тихим и приглушенным, снаружи не слышно ни звука. Это кажется необычным, будто их замуровали в номере, лишив любой связи с внешним миром.       — Значит, тебе действительно нужно есть, спать, — говорит она в конце концов, размышляя, сможет ли она как-то использовать это против него. Её голос звучит низко, словно Гермиона не стремится нарушать хрупкую тишину.       Он выглядит отвратительно.       — На меня были наложены некоторые ограничения, когда я был изгнан из своего настоящего дома. Это весьма омерзительно.       Он потягивается, встаёт на ноги, проводит пальцами по волосам.       — А теперь иди и подготовься. Поешь, переоденься, всё, что тебе нужно, только быстро, — выражение его лица можно описать только как жажду. — Мы отправляемся в Россию, чтобы найти диадему.