Dimmuborgir / Тёмные города

      Они прибывают после полуночи.       Это повергает её в смятение. Выводит из строя тело. Возможно, потому что теперь она уже способна выдерживать его резкие перемещения с континента на континент, она всё отчётливее осознаёт, что их передвижения не подчиняются никакой установленной разнице во времени. Они покинули Египет перед рассветом и появились в Англии около полудня. Они покинули Англию сразу после рассвета; здесь уже темно, хотя разница должна составлять всего несколько часов.       Возможно, даже не особо задумываясь об этом, она решила, что его телепортации сходятся во времени. Теперь, когда она получает доказательство того, что это не так, то чувствует первые ростки новой паники. Какой сейчас день? Сколько времени прошло с тех пор, как он похитил её в Лондоне? Она понятия не имеет. Гермиона не нашла ничего, что позволило бы определить дату, пока они находились в Гластонбери, и просто предположила, что они прибыли туда утром после ночи в Египте. Но, возможно, это не так. Возможно, она теряет дни, недели, пока Том перемещает их по миру.       Ещё никогда она так не ценила знание о течении времени, как сейчас, когда у неё его больше нет.       Она ходит по кругу, пытаясь найти привязку к месту, что-то осязаемое, теперь, когда не может до конца полагаться на то, как течёт время.       Привязку к месту она получает только в фальшивом сиянии, исходящем от натриевых уличных фонарей, но и их света ей достаточно, чтобы увидеть здания. Здесь — в стиле неоклассицизма, там — в стиле барокко. Величественные, грандиозные, они возвышаются на широкой, усаженной деревьями улице, кажущейся туристической зоной, хотя она не видит вокруг ни одного человека; это указывает на то, что сейчас настоящая ночь, а не вечер.       У неё не хватает времени, чтобы хорошенько всё рассмотреть; Том нетерпеливо подталкивает её в сторону здания, которое он, похоже, выбрал наугад.       Здание, по направлению к которому они движутся, выглядит величественно. На самом деле, как она решает, взглянув ещё раз, это и есть дворец. Но когда он небрежно, будто это что-то обыденное, открывает большие двойные парадные двери, и они входят в мраморный коридор с огромной лестницей, она понимает, что это — дворец, перестроенный в апартаменты.       — Поднимайся, — говорит он, и она следует за ним по лестнице, плотно прижимая к себе плащ и держа под мышкой наволочку, набитую запасной одеждой.       Дверей не так много, поэтому девушка предполагает, что апартаменты за ними просторные. Он останавливается возле каждой двери, выражение лица серьёзное, сосредоточенное, как будто он прислушивается, но продолжает подниматься всё выше и выше. Она фиксирует это к остальным фрагментам информации о нём: он любит быть на высоте, ему нравятся открытые виды.       Наконец, как она и ожидала, Том останавливается перед дверью на последнем этаже здания. Снова появляется ощущение, что он как-то прислушивается, а затем осторожно кладёт руку на замок и заставляет его со щелчком открыться.       Он берет её за руку и тихонько тянет внутрь. В помещении совершенно темно, очевидно, что здесь нет окон, но у Гермионы создаётся ощущение того, что вокруг неё большое пространство с высокими потолками.       — Что… — неуверенно начинает она, но он разворачивается и зажимает её рот рукой. Она начинает вырываться, пытается высвободиться, но Том легко прижимает её к себе. Её голова начинает кружиться от ощущения его холодной руки на её лице, и это дикое чувство внутри грудной клетки разгорается от прикосновения его кожи.       И от его аромата, который так близко…       «Огонь», — думает она. — «От него пахнет огнём».       Горящими деревьями. Пылающим лесом. Кедром и соснами. Пеплом и углями. Она непроизвольно втягивает воздух внутрь себя и думает, что никогда не забудет этот аромат.       — Не шуми, — шепчет он ей на ухо, и она резко мотает головой, желая покорно согласиться, лишь бы он отпустил её. Том так и делает и немного отступает назад.       — Жди здесь.       И он уходит — походка лёгкая, практически бесшумная, несмотря на тяжёлые ботинки, которые он носит. Это обескураживает — оказаться в темноте с ним где-то рядом, не имея никакого представления о том, где она находится в этом пространстве.       Затем в темноте она видит его смутные очертания, когда он открывает дверь. Полумрак в комнате, в которую он входит, имеет более светлый оттенок чёрного, чем в той, где Гермиона находится; она догадывается, что там есть окно. Тем не менее, ей удаётся разглядеть Тома лишь на долю секунды, вдалеке, в коридоре, который кажется большим, затем он исчезает из виду, и дверь тихо, без скрипа, закрывается за ним.       Темнота снова становится непроглядной, но глаза начинают к ней привыкать. Она различает формы, смутно ощущает, где могут быть стены. Позади неё — входная дверь, впереди — коридор, по которому шёл Том.       Она слышит голоса, приглушённые крики, женский визг, удары и грохот, а затем… затем атмосфера меняется. Поток воздуха, бурный мальстрём, который она чувствует, прежде чем всё стихает. И Гермиона понимает, что это, хотя никогда не думала об этом сознательно: это телепортация Тома.       И она больше не чувствует его. Гермиона даже не осознавала, что может чувствовать Тома, пока тот не исчез. Но она уверена, что его больше нет. Его присутствие… не ощущается.       Она осталась одна.       — Ладно, к чёрту игру в солдатики, — шепчет она и разворачивается. Гермиона впервые осталась одна с тех пор, как он похитил её. И будь она проклята, если потратит это время впустую. Вытянув руку перед собой, девушка направляется к входной двери. У неё нет ни плана, ни идеи, как вернуться домой, но для начала нужно оказаться подальше от него.       Гермиона натыкается прямо на Тома. Не сумев совладать с собой, она вскрикивает, когда он хватает её за руки.       — Куда это ты собралась?       Его голос наполнен ледяным удовольствием. Она пытается успокоить дыхание, но это невозможно. Кажется, что ответ его всё равно не интересует.       — Разве я не говорил тебе, что случится, если ты попытаешься удрать от меня?       — Здесь так темно, — бессвязно бормочет она в ответ. — И я никогда не видела, как ты это делаешь, как появляешься и исчезаешь. Причина кроется в том, что в эти моменты я была с тобой. Мне бы хотелось, чтобы было светло, тогда бы я смогла нормально это рассмотреть.       Он разражается смехом, и прежде ей не приходилось слышать, чтобы он это делал. Этот звук так странно похож на человеческий, и в голове у неё не укладывается то, что он может вот так неподдельно искренне смеяться.       — И да, я помню, что ты говорил о том, что случится, если я попытаюсь сбежать. Ты будешь убивать людей. Но разве ты не прикончил кого-то только что? Что я теряю?       Том включает свет. Она подозревает, что он сделал это скорее ради неё, чем ради себя; Гермиона уверена, что он хорошо видит в темноте. Когда глаза привыкают, она видит растянувшуюся на лице ухмылку, которая демонстрирует слишком много зубов. Его ладони, лежащие на её руках, жёсткие и холодные.       — Ну, на самом деле я их не убивал, — говорит он.       — А что же ты тогда с ними сделал?       Он пожимает плечами, умудряясь при этом выглядеть по-мальчишески.       — Я всего лишь перенёс их в другое место.       — Куда, — начинает она, даже зная, что пожалеет об этом, — ты их перенёс?       Он снова улыбается, и в голове Гермионы проносится мысль о том, что он прекрасен вблизи, с этими пугающими бесцветными глазами и тенями, падающими на его лицо. Такой красивый и такой отвратительный.       — В Сибирь.       Она чувствует дрожь, пробежавшую по телу от того, как Том непринуждённо и с наслаждением говорит о своих злодеяниях.       — Они спали, — медленно говорит она. — Ты вытащил их из постели, в одних ночных рубашках, и забросил в Сибирь. В ноябре.       — Верно.       — Значит, они уже мертвы. Собственно говоря, милосерднее было бы сразу убить их.       — Возможно, — отвечает Том, пожимая плечами, — но я не хотел разводить здесь беспорядок.       — Ты… ты… — Гермиона не может продолжить, потому что не знает, как назвать его, и у неё всё равно не находится слов.       Он проводит большим пальцем по её щеке — не спеша, будто стирает пятна въевшейся грязи. Этот продолжительный контакт его кожи с её усиливает то чувство внутри в десятки раз. Теперь она осознает, что это на самом деле звук, или, скорее, что-то вроде воспоминания о звуке; мелодия, звучащая между вдохами, едва уловимая для слуха.       — Прекрати, — говорит Том. — Сейчас это уже не должно казаться чем-то новым. Твоя человечность — будто пятно на тебе. Как грязь на лице. Это делает тебя слабой и бестолковой. Нам нужно было где-то остановиться, и я это организовал. Теперь это место принадлежит мне. Возможно, нам придётся остаться здесь на какое-то время, а у меня нет желания ютиться с тобой в одной маленькой комнате.       Он всё ещё прижимается к ней, накрыв одной рукой её руку, а другой касаясь её щеки, и он близко, так близко, что это лишает Гермиону возможности думать. Всё происходит слишком быстро. Слишком много быстрых перемещений, слишком много её убеждений и представлений разбиты вдребезги. Она до сих пор не отошла от того, как он вывел короля Артура из состояния стазиса шутки ради.       Она до сих пор не может прийти в себя после того, как узнала, что король Артур и Авалон действительно существовали.       Но одно она знает точно: если у неё есть хоть какой-то шанс выжить, ей нужно прекратить упорно сопротивляться и начать подыгрывать. Маленький, но до ужаса ясный голос внутри неё шепчет, что, если она действительно будет подыгрывать, то сможет столкнуться с необыкновенными вещами. Разве Гермиона не провела всю свою взрослую жизнь, страстно увлекаясь историей? В плену Тома она уже ходила по размытой грани между историей и мифами, и, похоже, ей предстоит ещё многое, прежде чем он насытится и найдёт то, что ищет. Так почему бы ей не ухватиться за это, не испытать на себе, пока она тоже ищет пути отступления?       Улыбаться снаружи. Кричать внутри. Хвататься за знания обеими руками. И выживать.       — Что ж. Здесь довольно… просторно, — она обводит подбородком коридор, в котором они находятся. Здесь выложен мрамором пол. Фрески и искусно выполненная лепнина. Мебель в стиле рококо и обилие позолоченных деталей. Это место можно описать как кричаще роскошное. — И, может быть, вычурно?       То, как он повеселел от резкой перемены её поведения, говорит о том, что Том точно знает, что задумала Гермиона и что пытается сделать, но предпочитает потворствовать этому. Впрочем, вряд ли она станет гадать, почему.       — Соглашусь, что у предыдущих жильцов были слегка… своеобразные вкусы, но всё же, на время нашего пребывания это вполне пригодное место.       Он наконец отпускает её, и с его уходом мелодия, звучащая внутри неё, уютно обхватывая рёбра, затихает.       — Где я буду спать?       Он жестом приглашает её пройти в коридор, затем в спальню, из которой он переместил несчастную хозяйку апартаментов.       — Полагаю, здесь, — говорит он, демонстративно возвращая разбитую лампу от Тиффани обратно на прикроватную тумбочку и поднимая опрокинутый стул.       Она осматривается. Интерьер оформлен в том же стиле, что и в прихожей, только… ещё вычурней. Кровать — просто чудовищна, а фрески на потолке выглядят не слишком привлекательно. Но всё её внимание занимает панорамное окно, выходящее на обширное зелёное пространство, парк, а за ним…       Большой храм, освещённый множеством огней, придающих ему неземной вид. Он построен в духе средневекового романтизма, присущего многим российским достопримечательностям, с эмалированными куполами в форме луковиц и яркими цветами. Гермиона, конечно же, узнаёт храм.       — Мы в Санкт-Петербурге, — выдыхает она.       — Какая молодец, — сухим тоном говорит Том у неё за спиной. — Не сомневаюсь, что дальше ты мне и название храма скажешь.       — Храм Спаса на Крови, — сразу же отвечает она, не обращая внимания на его язвительность. — Построен на месте убийства Александра II.       — Браво, — мрачно отзывается он. — А сейчас, увы, это всего лишь музей мозаики. Вера давно покинула эти уродливые купола.       — По-моему, они очень красивые, — говорит она, — как из сказки, — внезапно она понимает, что больше не видит его отражения в стекле. Он вышел из комнаты, по всей видимости, нисколько не заинтересованный в её размышлениях об архитектуре.       Она застаёт его в одной из гостиных раскинувшимся на парчовом шезлонге, который выглядит почти столь же неудобным, сколь и уродливым. Шезлонг размещён, как она с некоторым удивлением отмечает, прямо возле широкого сводчатого окна, похожего на то, что было в спальне. Том снова достаёт стопку с листами пергамента, направляет их на большую хрустальную люстру, чтобы лучше разглядеть едва заметный текст под новыми надписями.       — И что теперь? — спрашивает девушка, стараясь привлечь его внимание. — Что за диадему ты ищешь?       Он не опускает стопку, но и не смотрит на неё. Но хотя бы отвечает…       — Это была одна из королевских драгоценностей династии Романовых.       — Романовых? Постой. Ты хочешь сказать, что Анастасия действительно выжила? — в её голосе звучит издёвка, но какая-то её часть готова к тому, что он ответит утвердительно. Совсем недавно она стояла над телом короля Артура. Анастасия Романова, пережившая российскую революцию, по сравнению с этим кажется просто мелочью. — А сейчас она превратилась в дряхлую старушку, которую ты собираешься лишить безделушек?       — Не говори глупостей, — высмеивает он её, по-прежнему не глядя, целиком сосредоточившись на стопке в своей руке. — Ей было семнадцать в 1918 году. Даже если бы она пережила казнь, сейчас она была бы уже скорее мертва. А, вопрос был риторическим. Что ж, смею тебя заверить, великая княжна Анастасия Романова умерла в том промозглом подвале, как и все остальные.       Что ж. Отлично.       — И как ты собираешься найти эту диадему? Почти все драгоценности Романовых были распроданы большевиками.       — Это так, но диадема, которую мы ищем, была украдена тем сумасшедшим, смердящим «монахом» перед революцией. Он был безумен, но, судя по всему, разглядел в центральном камне то, чем тот был на самом деле.       Она не обращает внимания на «мы» и продолжает попытки понять его.       — Сумасшедший мо… Распутин? Ты говоришь о Распутине? Откуда ты всё это знаешь? Эти заметки, — она кивает на стопку, — явно были написаны более тысячи лет назад, они гораздо древнее революционных событий. Поэтому, если только они не являются своего рода пророчествами Нострадамуса для монстров, я не понимаю, как в них можно узнать, что Распутин украл диадему около ста двадцати лет назад.       В его голосе сквозит холод, когда он отвечает. Несмотря на то, что Том не обращает внимания на грубость, по его тону становится ясно, что он достиг точки кипения.       — В этих бесценных текстах, естественно, не упоминается ни диадема, ни Распутин. Но в них говорится о древнем камне, который я ищу, о камне, который, по моим сведениям, находился в диадеме в форме колосьев, принадлежавшей Романовым.       — Но… но всё это — лишь безумные догадки и предположения, ты не можешь знать наверняка, ведь ты же не был там, а я…       Он прекращает вчитываться в листы. Откладывает их в сторону и смотрит на неё, полностью уделяя Гермионе внимание, и от его спокойной, широкой улыбки она замирает на месте.       Ей кажется, что сейчас она упадёт.       — Что ты…? Но ведь…       Она уже собирается сказать «ты слишком молод», но вовремя останавливается. Она подумала, что он нестареющий, и таковым он кажется ей до сих пор.       — Это было весело, — тихо говорит он, — но не так весело, как в Кровавое воскресенье.       — Я не верю тебе, — шепчет она. — Просто не могу.       Она ощущает дурноту, потерянность. По коже бегут мурашки, а зрение становится туннельным, руки трясутся, зубы безудержно стучат друг о друга. Каждый раз, когда она примиряется со своей неразрешимой ситуацией, он что-то меняет, всё больше и больше раздвигая рамки того, что она готова принять.       — Мне нужно присесть, — произносит Гермиона и плюхается в кресло, стоящее почти перпендикулярно шезлонгу.       Том вздыхает. Его голос звучит ужасно вымученно.       — Ну же, Гермиона. Когда же ты избавишься от этого изматывающего подхода к жизни? Мы проникли в Авалон, мы нашли Святой Грааль. Что тебе ещё нужно, чтобы признать, что в этом мире существуют силы и существа, которые не подвластны твоему пониманию? Прекрати подвергать всё сомнению. Это очень скучно и только выдаёт в тебе пустоголовую материалистку.       Он щёлкает пальцами, и со стола времен Мазарини, стоящего в углу, через всю комнату летит пачка толстой бумаги для записей — прямо мимо её носа и прямо в его руку. Затем он снова щёлкает, и с того же стола в его сторону летит золотая перьевая ручка.       Она едва реагирует. Похоже, что подобное перемещение письменных принадлежностей — самое ничтожное из всего происходящего.       Он выпрямляется и призывает к себе маленький столик на подставке, чтобы использовать его в качестве импровизированного письменного стола.       — Григорий Распутин был хоть и сумасшедшим, но достаточно проницательным, и он, очевидно, распознал бесценную вещь, как только увидел её. Сапфир в диадеме имеет огромное значение. Он ведёт свою историю от этого кретина Моисея и его глупых скрижалей. Я не могу даже предположить, как он попал во владение царей и оказался в ювелирном изделии.       Он начинает писать, перо легко скользит по бумаге. Кажется, что он делает заметки на листе пергамента.       — Тогда я был слишком увлечён, чтобы думать о камне или о том, что сделал с ним «монах», — перо продолжает двигаться, пока он говорит: — Я и представить себе не мог, что однажды он мне понадобится. А теперь я торчу здесь, пытаясь понять, куда одержимый разум мог спрятать этот маленький предмет. Так что, если ты меня извинишь…       Она не понимает намека. И остаётся на месте, наблюдая за ним.       Его почерк извивается, как вихри дыма, пока он делает заметки на листе; волосы спадают на лоб, и Гермиона может видеть только острый контур его скулы и тень от ресниц на коже. Ей не знаком язык, на котором он пишет.       Она глубоко задумывается, но уже переключается с Распутина и намёков Тома на то, что камень, который он ищет, был отколот от одной из скрижалей, на которых были начертаны десять заповедей. Вместо этого она думает о кое-чём другом, о кое-чём, что было вызвано его прикосновением.       — Том?       Он не поднимает глаз от своих записей.       — Да?       — Когда… когда мы вошли в Авалон и приоткрыли завесу тумана перед нами… я помогла тебе, верно? Я почувствовала это, внутренне. Что-то перешло от меня к тебе. Что это было?       — Гермиона?       — Да?       — Иди спать.       Выражение его лица, как только он прекращает писать и поднимает на неё глаза, не вызывает у неё никакого желания возражать, — оно мрачное и дикое, и теперь Гермиона научилась хорошо его понимать.       Тогда она разворачивается на каблуках и собирается уходить, но останавливается и оглядывается на него через плечо:       — Тексты… палимпсесты…       — Да-а-а? — вырывается у него, Том шипит, и она понимает, что скоро возникнут проблемы.       — На каком языке они написаны?       — На енохианском, — коротко отвечает он, и её сердце совершает что-то странное, — она чувствует, как оно трепещет в груди; как оно вздрагивает, затем замирает, прежде чем снова начинает нормально биться. Гермиона не говорит Тому, что он просто смешон, что это выдуманный язык.       Она вообще ничего не говорит, понимая, что не удивлена, совсем не удивлена.       Она идёт в спальню, тихо закрывает за собой дверь. Запирает на замок.       Но вряд ли это способно его остановить.