Dimmuborgir / Тёмные города

      Они прибывают прямиком в снежную бурю.       Она пытается понять, что её окружает, но всё, что она видит, — это белый цвет, всё, что она чувствует, — это острые кристаллы снега, хлещущие её по лицу, рукам, шее. Головокружение, сопровождающее эти резкие удары, усиливается из-за кружащегося снега; она с трудом определяет направление. Оно просто перестаёт что-либо значить.       К тому же, здесь ещё и холодно.       Том, хотя бы из чувства приличия, посоветовал ей одеться потеплее, и вот теперь она была укутана в украденную шубку, под которой скрывалось несколько слоёв одежды, а на голову была нацеплена меховая шапка.       Обута она в сапоги с меховой подкладкой, и, тем не менее, холод, кажется, начал пронизывать всё её тело сразу же, как только они оказались в этом месте. Она изо всех сил пытается подтянуть рюкзак повыше на спину, при этом пошатываясь, будто пьяница.       Это всё ветер, безжалостный и жестокий ветер, с которым невозможно справиться. Он с упоением причиняет ей боль, его разрушительная сила окутана дикой страстью, и девушка пытается удержаться на ногах, оглядываясь и пытаясь определить местоположение Тома.       Она не видит его, но он не мог уйти далеко. В конце концов, прибыли они сюда, крепко сцепившись в вынужденных объятиях.       Гермиона видит высокие деревья и снег. Деревья похожи на сосны, хотя трудно сказать наверняка, так как они обледенели и полностью засыпаны снегом. Их много; сотни, или, возможно, тысячи. Логично предположить, что она стоит в глубине бореального леса.       Но где? И почему?       Она ощущает подступающую панику. Неужели он её бросил? Гермиона могла бы поклясться, что чувствовала на себе руки Тома, когда они только прибыли сюда, но, вероятно, это было лишь призрачное ощущение, и он, на самом деле, куда-то испарился по пути? Она дрожит, зубы сходятся друг на друга так сильно, что начинает сводить челюсть, и она пытается активнее переминаться с ноги на ногу, чтобы хоть как-то сохранить остатки тепла. Гермиона знает, что должна оставаться на месте, что если она уйдёт, то окончательно заплутает посреди леса и беспросветного снега. Её единственная надежда теперь заключена в…       — Мы сбились с пути.       Она вскрикнула, когда его рука, ещё более холодная, чем окружающая их температура воздуха, опустилась на плечо. Гермиона поворачивается к нему и пытается отшагнуть назад. Том не позволяет ей этого сделать, продолжая удерживать в своей хватке, и даже в этой ситуации она ощущает, как он пронизывает её изнутри, пробираясь в пустоты между костями. Его смоляные волосы покрыты снежинками, они налипли на ресницы и губы. На его одежду постоянно опадает снег, но в остальном он не выглядит так, будто нынешняя погода хоть сколько его волнует.       — Мы должны были оказаться не здесь, — произносит он и смотрит на неё со странной сосредоточенностью, будто пытаясь отыскать какие-то ответы в выражении её лица.       Но она не знает, что у него за вопрос. Хотя хотела бы знать.       — Тогда отведи нас туда, куда мы должны были попасть. Я могу умереть от холода.       — Всё не так просто, малышка, — говорит он, оглядываясь по сторонам, но при этом продолжая цепко удерживать её за плечо. — Мне нужно понять, откуда и куда я перемещаюсь, иначе… может случиться нечто очень неприятное.       Гермиона ничего не отвечает на это, хотя и подозревает, что он сказал не всю правду и на самом деле слишком истощён, чтобы так вскоре совершить ещё одно перемещение. Она просто смотрит на него, ожидая, когда он скажет, куда идти. Она понимает, что не может радоваться тому, что он признаётся в ограниченности своих, казалось бы, неограниченных способностей, не тогда, когда это привело их в потенциально смертельно опасную ситуацию. Она горько усмехается. Смертельно опасная эта ситуация только для неё. Гермиона бы удивилась, если бы такая мелочь, как снежная буря, могла убить Тома.       Когда он продолжает молчать, она открывает рот, с трудом выговаривая слова сквозь стучащие зубы:       — Укрытие. Нам нужно какое-то укрытие. Ты можешь найти его?       — Возможно, если ты прекратишь бесконечно болтать, чтобы я мог сосредоточиться, — усмехается он, и она затихает, замирает в его объятиях и наблюдает за ним. Том закрывает глаза, и его лицо разглаживается. Хотя внешне сложно сказать, сколько ему лет, он выглядит достаточно молодо. Ни морщин вокруг глаз, ни борозд вокруг рта. Лоб чист и гладок.       Он стоит так продолжительное время. Достаточно долго, чтобы она начала волноваться, и уж точно достаточно долго, чтобы холод проник так глубоко в неё, что буквально заморозил кровь. Чтобы отвлечься, она пытается угадать, какие свои способности он применяет сейчас. Может быть, он далеко забрасывает сети своего разума, пытаясь определить строения, укрытия? Или он пытается понять, где именно они находятся, чтобы иметь возможность безопасно уйти? Определить наверняка невозможно — Гермиона только начала погружаться в мир сверхъестественного, и только лишь пытается представить себе различные способы применения его возможностей.       Она знает только, что он использует какую-то… силу. Она ощущает её там, где они соприкасаются, где его рука держит её плечо, чувствует, как она выходит из его ладони, проникает во все поры её тела. Это что-то почти осязаемое, но дикое и непостоянное, Гермиона не может правильно понять это и изучить, она должна… если бы она только могла…       Она не хочет прикасаться к нему. Она не хочет быть рядом с ним после того, что произошло в гостиной роскошной петербургской квартиры. То, что он сделал тогда… Жестокость и пренебрежение к жизни, которые он проявил, его предосудительные взгляды на… всё.       Но теперь она поднимает руку и кладёт её поверх его руки. Она закрывает глаза, как и он, и сосредотачивается.       На Томе. На его дыхании. Ощущении тепла его кожи под её ладонью. На его глазах, хотя сейчас она их не видит.       И то ощущение внутри неё пробуждается. Разворачивается, растягивается, а затем слепо устремляется вперёд. Она сталкивается с ним, а затем каким-то образом… соединяется.       Так же, как это было в Гластонбери, когда они пытались войти в Авалон. Только теперь она действует активно. Гермиона решила сделать это.       Её разум будто слился с его. Она чувствует его. Она чувствует сознание, несущееся по лесу с бешеной скоростью, и теперь она мчится вместе с ним.       Они будто расщепляются на части. В одну секунду они оказываются высоко над верхушками деревьев, и всё, что они могут видеть, — это устеленную снегом землю в просветах между соснами далеко внизу. В следующую секунду они уже бегут по земле, среди деревьев, и чувствуют, как быстро колотится их маленькое сердечко, а под лапами скрипит снег. А потом они бегут ещё быстрее, чувствуя на клыках вкус крови и голода, ощущая запах добычи и металлический привкус зимы.       Гравитация здесь — не что иное, как нечто абстрактное и ненастоящее, и она удивляется тому, как быстро приспосабливается, как легко сливается, как быстро может бежать и как высоко может летать.       Глазами зверя…       (Волк. Они стали волком).       … они скорее ощущают, чем видят строение слева (жилище человека вдали).       Затем Гермиона чувствует, как он возвращается, ухватывая её с собой, хотя она не хочет этого, а хочет остаться здесь, наверху, внизу, она хочет…       Они одновременно открывают глаза. Его глаза… пусты, как ей кажется, и Том медленно возвращается из той пропасти реальности, в которой находился. Его зрачки расширены, радужка кажется разлитой кровью красного тёплого цвета по холодному синему небу. Его губы приоткрыты, дыхание быстрое и глубокое, пар изо рта окутывает её лицо.       На висках выступил холодный пот, под глазами залегли суровые тени — это дорого ему обошлось. Слишком схоже с перемещением, слишком много сил затрачено в один момент.       Его способности ограничены… Это хорошо.       Сама она чувствует себя… парящей. Как будто она взлетела, но теперь медленно опускается вниз.       И ей снова хочется взметнуть вверх.       На короткое время она была там с ним, охваченная силой, которой нет объяснения, — бесконтрольной. Гермиона не уверена, что сможет повторить то, что только что сделала. Всё, что она знает, это то, что она хочет этого. Она хочет сделать это снова.       Это было волнующе.       Сейчас между ними тишина — такая же, какая была в отеле в Гластонбери, когда Том только проснулся. Никакие звуки не вторгаются в пространство между ними — есть только они и тихое биение их сердец.       — Я это видела, — наконец произнесла Гермиона.       — Да. Я знаю, что ты видела.       Гермиона кивает подбородком в сторону.       — Думаю, нам туда.       — Ты права, — медленно отвечает он, устремляя на неё взгляд. Она не хочет знать, о чём думает Том, не хочет знать, что он понимает, что они опираются друг на друга. — Идём.       И он ведёт её между деревьев, опустив руку ей на поясницу, хотя она не хуже его знает, в какую сторону идти.       По мере того, как они продвигаются вглубь, метель отступает. Ветер утихает почти с поразительной внезапностью. Снег до сих пор идёт, но яростная буря ушла, оставив после себя долгожданный покой. С неба слетают снежинки размером с её ладонь, а вокруг стоит тишина; та особенная, прекрасная тишина, которая бывает только во время снегопада. И ещё есть необъяснимая белизна, окрашивающая быстро надвигающиеся сумерки в холодное серебро.       Окружающая тишина заставляет резче хрустеть снег под их ногами.       Тому, похоже, не мешают сугробы, но Гермионе приходится нелегко. Она ниже его, и местами снег доходит ей практически до бёдер. Вскоре она, несмотря на то, что одета в шубу, промокает практически до пояса, а зубы стучат без остановки.       — Долго ещё? — спрашивает она его. — Я не очень ощущаю расстояние, я… — Гермиона замолкает. Она не знает, как описать то, что сделала, а слова ещё больше ограничивают возможность этого. Она понятия не имеет, что делает.       Том, кажется, не обращает внимания на то, как она безуспешно пытается выразить то, что с ней происходит.       — Долго, — говорит он, — нам повезёт, если мы окажемся там до наступления ночи, — он искоса смотрит на неё, брови сходятся на переносице, что придаёт ему дьявольский вид. — Всё должно было пройти очень просто. Просто зайти, принести нужный мне предмет, а потом выйти. Почему, интересно, всё пошло наперекосяк?       — Это риторический вопрос, — бубнит Гермиона, с трудом заставляя губы не дрожать, пока формулирует мысль.       — О, нет, — медленно произносит Том, — вовсе не риторический. Моя цель определена безошибочно. Меня ничто не подводит. Я всегда оказываюсь там, где планирую. Единственная переменная здесь — это ты.       Он слишком сдержан, чтобы остановиться, чтобы прекратить их тяжёлый путь к укрытию, но Гермиона чувствует, что всё, чего бы ему хотелось сейчас — это остановиться и потрясти её, как тряпичную куклу.       — Что ты сделала, что придумала, чтобы мы оказались здесь?       — Я ничего не делала! — говорит она, желая ощутить тот жар, с которым произносит это. Сейчас от обжигающего тепла Гермиона точно не отказалась бы.       — Я тебе не верю, — прошипел он. — Ты каким-то образом повлияла на процесс перемещения сюда.       — Разумеется, — бормочет она, от гипотермии становясь вялой, — каким-то образом я намеренно направила нас в место, где я скоро замёрзну до смерти. Дьявольский план, не уступающий твоему, — с некоторым усилием она поворачивает голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Пошёл ты.       Его ответный жест — дикий, яростный рык, но единственное, что он предпринимает, — это позволяет руке, лежащей на её спине, скользнуть к талии, к которой вскоре присоединяется и другая ладонь. Том не спеша останавливает её, затем скользит руками вверх, под пальто и к груди.       — Что ты… убери руки, я…       — Молчи! — шипит он прямо ей в ухо, почти касаясь его губами и прижимаясь к спине Гермионы всем туловищем. — Ты нужна мне, и я не намерен терять тебя из-за чего-то столь незначительного, как зима.       От его рук исходит тепло, распространяющееся по груди, шее, рукам. А затем — вглубь, под кожу, мышцы, в кровь и кости. Медленно он доводит её температуру до нормы, как в Исландии, когда она была почти без сознания от холода. Гермиона перестаёт брыкаться, стоит неподвижно, пока Том согревает её. Их дыхание выравнивается и сливается в морозные облачка.       В конце концов, он снова убирает руки и немного отступает назад.       — Вот. Этого достаточно, чтобы ты продержалась, пока мы не доберёмся до укрытия.       Она оглядывается на него через плечо и кивает один раз в знак признательности за то, что он сделал. Она не может заставить себя поблагодарить его. Не тогда, когда знает, что это не было проявлением доброты. Не тогда, когда знает, какое он дьявольское порождение зла.       Затем они идут дальше, и теперь, когда ей теплее, немного легче обходить корни и камни, скрытые под снегом. Продолжать двигаться.       Через некоторое время они выходят на берег реки. Здесь резкий спуск к ледяной воде, и Том резко останавливается, на его лице появляется странное выражение.       — В чём дело? — спрашивает она, не желая останавливаться. — Должно быть, река просто замёрзла. Пойдём.       Он не отвечает, просто стоит и пристально смотрит на выпавший снег.       Гермиона следит за его взглядом, но видит только снег. Но затем, когда она пристально вглядывается, часть снежной белизны на поверхности замёрзшей реки обретает плотность, которая рождает зыбкое непостоянство снега. Она приобретает форму, органическую и живую, и движется к ним.       Гермиона резко отступает назад, когда чистая белая лошадь выходит из пелены снега и направляется к ним.       Всё, что ей только остаётся делать, — это наблюдать, как существо с гордой осанкой и раздувающимися ноздрями легко взбирается на берег реки.       — Что здесь делает лошадь? — спрашивает она, заворожённо наблюдая, как животное приближается. Существо выше её на голову, мускулисто и, вероятно, очень сильно, а его тёмные глаза внимательно рассматривают их обоих.       — Это не совсем лошадь, — отвечает Том, вставая рядом с ней. Она поворачивается и недоверчиво глядит на него. Его внимание сосредоточено на приближающемся животном и он выглядит одновременно и любопытствующим, и забавляющимся.       — Ну, конечно же это лошадь, это довольно ясно видно. Точно не осёл.       Он не отвечает ей, и как раз к этому моменту существо подходит ближе. Оно практически не обращает внимания на Тома, останавливается перед Гермионой, выгибает шею и дует в лицо. Она инстинктивно начинает гладить морду — холодную и…       — Как мокро! — восклицает она. — Просто насквозь. Что за…       — Это никс, — перебивает её Том. — Он живёт в воде.       — Что?       — Келпи. Водяная лошадь. Здесь её называют Некки.       — Ты, должно быть… — начинает она, но тут же замолкает. Она видела достаточно с тех пор, как Том схватил её, так что упорно отрицать существование фольклорного существа кажется и глупостью, и пустой тратой времени.       Существо довольно мягко подталкивает её в плечо. Гермиона ясно видит его глаза. И они точно не лошадиные. Вовсе нет. Они пустые, бездонные, и, возможно, она могла бы утонуть в них, если бы смотрела достаточно долго.       — Значит, оно хочет утащить меня под лёд? Утопить? — она не спрашивает, сделает ли оно то же самое с ним, потому что само предположение кажется смехотворным.       — Я не думаю, что тебе есть чего бояться, — отвечает он, и она не упускает из виду ударение на «тебе», просто не знает, что это значит.       — Так чего же оно тогда хочет? — она, почти не сопротивляясь, гладит его крепкую выгнутую шею, вплетает пальцы в длинную гриву. На её ноги и ступни капает вода, и каким-то образом, несмотря на холод, капли не замерзают.       — Думаю, оно просто хочет поздороваться, — раздаётся лаконичный мужской голос рядом с ней, и Гермиона понимает, что он скрывает, что в этом действе есть что-то важное. Держа руку на шее существа, она поворачивается к Тому.       — Скажи мне, — требует она.       — Нет, — отвечает Том ровным тоном, а затем вновь отправляется в путь, вдоль берега реки, и ей кажется, что он ищет подходящее место для переправы. Гермиона следует за ним, и водяная лошадь идёт рядом с ней, настолько близко, что можно к ней прикоснуться. Существо довольно тихое; теперь, задумавшись об этом, Гермиона понимает, что не слышит его шагов по снегу. Стараясь не позволять мыслям разыграться, она кладёт руку на его мокрый бок.       — Сюда, — говорит Том и начинает спускаться. Он легко передвигается по крутому берегу; она поскальзывается и скатывается на спине последние несколько метров. Он уверенно ступает на лёд; она пытается встать сначала на одну ногу, потом на обе. Но ей не стоит беспокоиться: река, как она и думала, заледенела.       Водяная лошадь следует за ней на замёрзшую реку, но останавливается на льду, как только Гермиона начинает взбираться на противоположный берег реки вслед за Томом. Когда она, приложив немало усилий, добирается до него, то оборачивается. Существо исчезло, от него не осталось и следа ни на льду, ни в кружащихся снежных хлопьях.       — Куда оно… — начинает она, но тут же осекается, поняв, что Том уже сильно отдалился от неё. С трудом, но ей удаётся его догнать.       — Так ты знаешь, где мы находимся? — спрашивает Гермиона, когда снова оказывается рядом с ним. — Если ты знаешь название той лошади… твари, значит, ты имеешь представление о том, где мы?       — Да, — отвечает он. — Мы в нужной стране, но не в нужном месте.       — Где? Где-то в Скандинавии? — догадывается Гермиона, задыхаясь и снова ощущая, что замерзает: тепло, которое он ей дарил, снова исчезло.       — Да. Швеция, — Том с отвращением оглядывает бесконечный бореальный лес. — Подозреваю, что мы оказались где-то очень далеко на севере.       Замёрзшая река оказалась последней слабо различимой открытой местностью. По мере того, как они продвигаются дальше, то снова оказываются в глухом лесу. Деревья растут так близко, что почти становятся непроходимыми. Гермиона теряет счёт времени и расстоянию и в какой-то момент понимает, что потеряла и свой рюкзак. У неё нет сил печалиться об этом. Она просто идёт — то вслед за Томом, то опережая его. Он никогда не выпускает её из виду, а в тех случаях, когда она пытается остановиться, не слишком мягко подталкивает вперёд. Темнота начинает наползать, очень быстро, и Том призывает свой огонёк, держит его в вытянутой руке, чтобы она могла видеть, куда идти.       Гермиона начинает оступаться, уже собирается сесть на лесную почву и сдаться, как вдруг узнаёт всё вокруг.       — Здесь! — кричит она Тому. — Я думаю, это здесь, за этой поляной. Я помню, как… — она замолчала, потому что так и не смогла осознать, что именно совершила. Как она смотрела глазами лесного существа и видела то, что он видел, чувствовала то, что он чувствовал. Знала то, что знал он.       Том только кивает и ведёт её за собой.       Уже почти совсем стемнело, когда они добрались до маленького ветхого домика, настолько древнего, что кажется, будто для того, чтобы оставаться в вертикальном положении, он опирается на окружающие его деревья. Когда Том поднимает руку с огоньком, она видит, что дом выкрашен в блекло-красный цвет с белой обшивкой. Крыльцо кажется почти насквозь прогнившим, но окна и крыша выглядят целыми и достаточно прочными. В доме царит темнота и тишина — она не спрашивает Тома, не живёт ли здесь кто-нибудь; снег на крыльце лежит толстым слоем. Очевидно, что в домике давно не было обитателей.       Том поднимается по ступенькам и, не прибегая к магии, отпирает входную дверь: она просто распахивается от лёгкого толчка.       Гермиона осторожно переступает порог за ним и осматривает помещение, озарённое его светом.       Это однокомнатный коттедж. Домик грубо сколочен, с деревянными балками, такими же полами и стенами. В углу стоит кровать, вдоль одной стены — довольно простая кухонька, шаткий стол с двумя стульями и диван, настолько потрёпанный и залатанный, что она удивлена, как он вообще уцелел. Здесь постелены ковры, которые когда-то были цветными, на стенах висят фотографии. Центральное место в помещении занимает большая дровяная печь.       Всё покрыто пылью, в углах валяются сухие листья. Гермиона щёлкает выключателем. Электричества нет.       — Нам нужен огонь, — говорит она, оглядываясь по сторонам и надеясь, что дымоход не забит.       — Мне не нужно тепло, чтобы выжить.       — А мне нужно!       Он закатывает глаза, но помогает разломать один из стульев на части и засунуть их в топку, а сухие старые дрова поджигает одним небрежным движением руки. Она могла бы попросить согреть её, как он делал это в Исландии и в лесу по дороге сюда. Возможно, он бы даже согласился. Но сейчас ей не хочется, чтобы он прикасался к ней.       Разведя огонь, она внимательнее изучает коттедж. Её осмотр только укрепляет подозрения, что это место стоит пустым уже некоторое время. Кругом полно паутины и теней, пыли и тишины. Возможно, это чья-то дача. Возможно, здесь уже много лет никто не жил летом. На стенах висят фотографии в сепии — лица, причёски и одежда давних лет. Скатерть из старого кружева, занавески на двух окнах расшиты увядающими розами. Рядом с кроватью стоит зеркало в латунной раме, а у дивана — небольшая полка, заставленная потрёпанными книгами в мягких обложках.       Под кроватью она находит сундук с аккуратно сложенной одеждой. Она достаёт вечернее платье в цветочек и шерстяные носки, и рассматривает их. Её собственная одежда насквозь промокла, и ей нужно высохнуть.       — Отвернись, — говорит она Тому, который примостился на диване. — Мне нужно переодеться.       Он бросает на неё глубокий презрительный взгляд, но отворачивается лицом к стене. Она быстро стягивает с себя все слои одежды, надевает платье и носки, а сверху накидывает драный джемпер, который тоже нашла в сундуке. Она придвигает стул к дровяной печи и развешивает на нём свою мокрую одежду, надеясь, что так быстрее высохнет.       Решив самую насущную проблему, она сосредотачивается на следующей. В маленьком шкафу на кухне она находит ровные ряды жестяных банок. Судя по изображениям на облупившихся этикетках, большинство из них — это супы и тушёное мясо, некоторые — фрукты и овощи. С большим сомнением она выбирает банку, по виду напоминающую томатный суп, и размышляет о качестве содержимого. При правильном хранении, помнится ей, консервы могут храниться до бесконечности. Но даже если так… она секунду взвешивает все за и против, а затем решает, что рискнуть стоит.       Она ставит жестянку на дровяную горелку для разогрева, затем ненадолго выходит на улицу, чтобы наполнить снегом помятую эмалированную кружку.       Когда она возвращается в дом, то видит, как Том ставит на конфорку свою банку с супом. Это незначительное проявление человечности успокаивает её, и она стаскивает с кровати заплесневелое лоскутное одеяло, заворачивается в него и садится на пол как можно ближе к печке. Ей до сих пор холодно. И она подозревает, что никогда уже не согреется как следует.       И она устала. Измотана до предела, продрогла до костей. Она не помнит, чтобы когда-нибудь была такой измотанной, как сейчас. Но всё же Гермиона не стремится поскорее заснуть. Его близость вызывает зуд на её коже, заставляет тревожиться, а мысли и эмоции — метаться и скакать. Обострённое чувство контроля, завёрнутое в невозможную усталость, и весь этот парадокс заставляет её волноваться.       — Для чего мы здесь? — пробормотала она. — Ты можешь мне сказать?       Очевидно, он может.       — Если верить этому, — он похлопывает себя по груди, где, как она знает, он хранит палимпсесты, — мне нужен «Брисингамен».       — «Брисингамен»? — восклицает она. — Но…       — Но что, мой маленький глупый историк? — перебивает он. — Что ты хочешь сказать? Дай угадаю: что это не реально? Это миф и легенда, и ничего больше?       Гермиона поднимается с места почти рефлекторно и подхватывает горячую банку с супом с верха дровяной печи краем одеяла. Она откидывает крышку, и вместо того, чтобы воспользоваться какой-либо чистой посудой, решает пить прямо из жестянки. Это прекрасно. Суп тёплый и пресный на вкус, но, вероятно, он не убьёт её.       Она снова поворачивается к нему лицом.       — Но это же Норвегия. Ожерелье Фрейи. Асы. Это норвежская мифология.       — И?       — И… просто до сих пор то, что ты собрал, относилось к христианской вере. Грааль. Обломок каменных скрижалей, — она не упоминает о себе, о том, как он забрал и её, потому что не знает, как она вписывается во всё это. А он не хочет ей говорить.       По его холодно-весёлому выражению лица видно, что он заметил это упущение.       — О, религии и их идолы — вещи переменчивые, Гермиона. Очень переменчивые. А все эти божества в своих вульгарных деспотичных пантеонах… у них есть только одна слабость: им нужны верующие, чтобы продолжать существовать. Они. Нуждаются. В них. И это сделало их абсолютно прагматичными. Приспособляемыми. Безвредными, — он вскидывает рукой, — ну, некоторых из них. Другим не так повезло.       Он одаривает её многозначительным взглядом, и она вспоминает, — она вспоминает безликий народ Авалона. Запертые между мирами, обречённые вечно блуждать в тумане.       Том поднимается с дивана, подходит и берёт с конфорки свою банку супа. В отличие от неё, он не прикрывает руки, и Гермиона слышит шипение, когда горячий металл обжигает кожу его пальцев и ладоней. Кажется, он наслаждается этим, закрывает глаза и улыбается.       Она вздрагивает.       — Итак, Фрейя не было её первым именем или обличьем, — продолжает он, вернувшись на диван, — и не является последним. Ты понимаешь? — он вопросительно приподнимает брови, выражая насмешливый интерес.       Ей хочется закричать. Она хочет выбежать за дверь и броситься на снег. Но она не делает ни того, ни другого.       — И какова твоя роль во всём этом? — шепчет она, хотя сейчас не уверена, что хочет знать ответ.       — Ох, Гермиона, — произносит он, и его глаза горят красным, а улыбка сочится ядом. — Там, где есть свет, должна быть и тьма. Должен быть баланс. Всегда, во всём должна быть золотая середина.       Он так и не отвечает на вопрос. По крайней мере, она так не думает. Но сейчас ей кажется, что не стоит углубляться. Может быть, она струсила, но в данный момент её разум борется с этим. Когда-нибудь она вернётся к этому, — она знает, что вернётся, — но пока она делает то, что всегда делала лучше всего: концентрируется на фактах и практичности.       — Как ты его найдёшь? Ожерелье?       Он машет перед ней банкой из-под супа.       — О, это самое интересное: оно уже найдено, — в ответ на её выражение лица он вскидывает брови домиком. — Кто-то уже разграбил для нас могилу. Ну разве не здорово?       — Никто ничего такого не находил, — категорично заявляет она. — Я бы слышала об этом.       — О, ты думаешь, что археологи и историки знали, что именно они нашли? Не говори глупостей. «Брисингамен» был найден в первой половине прошлого века, и никто не имел представления о его истинной ценности и предназначении.       — Здесь, в Швеции?       — Да.       Она задумалась, пытаясь вспомнить какие-либо раскопки или значительные обнаружения, которые могли бы соответствовать тому, о чём он утверждает.       — Была могила Аска, — медленно говорит она. — Впервые раскопана в тысяча девятьсот двадцатом году. Широко распространено мнение, что это могила великой сейд, провидицы. Среди многих других вещей было найдено ожерелье. Из золота.       — Очень хорошо, — говорит он, его глаза полны насмешки. — Захороненная там сейд была одной из самых преданных жриц Фрейи и самой одарённой. А ещё — весьма амбициозной. И вот однажды она заключила сделку с Локи, богом хитрости, обмана и коварства. Она научит его всему, что знает сама, чтобы Локи мог пополнить свои и без того немалые познания в магии.       Его голос словно стал гипнотическим, полным оттенков и далёких переливов. Он убаюкивает её, почти успокаивает. Его взгляд устремлён куда-то влево, отрешённый и невидящий, а цвет его глаз сейчас напоминает мягкую лесную зелень.       — Взамен, — продолжает он, — Локи передаст ей «Брисингамен», ожерелье великой силы. Локи согласился. Сейд научила его всему, что знала сама, всем знаниям, переданным ей от Фрейи. И Локи выполнил свою часть сделки. Он передал Сейд ожерелье Фрейи.       Том возвращается из своих мыслей (или воспоминаний?) и снова обращает внимание на неё, и улыбка, которая медленно расползается по его лицу, кажется поистине леденящей.       — Конечно, «Брисингамен» никогда не предназначался для простых смертных. Он убил Сейд, как только та надела его на шею. Простолюдины, которыми она управляла, похоронили её, так и не сняв ожерелье. И примерно через тысячелетие, плюс-минус пару сотен лет, ещё большие простаки нашли его. Они понятия не имели о его ценности и важности. И с тех пор оно пылится в музее.       — И Локи было всё равно на то, что такой могущественный экземпляр сначала был похоронен на века, а потом выставлен на всеобщее обозрение? — недоверчиво спросила она. Его безумная ухмылка говорит ей, что он заметил, куда упало её ударение.       — В те времена Локи особо не нуждался в подобных артефактах. Не с той огромной, неконтролируемой силой, что была в нём.       На этом он, похоже, закончил, и, усмехнувшись, поднялся на ноги. Потягивая суп из жестянки, он подходит к книжной полке, после некоторого раздумья выбирает книгу и возвращается на диван.       Она поворачивается, чтобы посмотреть на обложку. Джилли Купер «Наездники».       Гермиона слишком устала, чтобы смеяться.       И она слишком устала, чтобы спать. Она не готова к этому, её мозг всё ещё не успокоился, пытаясь переварить всё, что произошло за сегодняшний день. Не говоря уже обо всём, что произошло с тех пор, как Том увёз её с собой.       — Что мы тогда делали, — начала она сбивчиво. — Как мы передвигались… внутри лесных зверей. Смотрели их глазами. Это причиняло им боль? Неужели мы подчинили себе их волю?       Он фыркнул за книгой в ответ на её беспокойство.       — Нет. Мы были лишь временными попутчиками. Существа даже не знали, что мы находились в них.       — Ясно, — шепчет она и плотнее укутывается в одеяло, дрожа. — Ты не спросил. Ты не спросил, как я сделала то, что сделала. Последовала за тобой туда.       — Я не спросил, — в конце концов говорит он, — потому что я уверен, что ты не знаешь как. Ты сама не понимаешь, как ты это сделала.       Она сжала руки. Встала. Затем вспомнила, как он выглядел после того, как они вернулись вниз. Его запавшие глаза, приоткрытые губы. Это повлияло на него, её появление.       — Это не было случайностью, и это не было совпадением. Я хотела это сделать. Я намеревалась последовать за тобой, что бы ты ни делал. И я последовала.       И она до сих пор помнит это. Возбуждающее чувство…       … силу.       Она всё больше начинает подозревать, что в мире нет истинных пределов и что другие миры накладываются поверх её собственного. На самом деле, к чёрту «подозрения»: она знает.       И она ощущает себя безрассудной, глупой, и словно та, кем она является на самом деле, находится в подвешенном состоянии. Раскачивается на ветру. Она может сорваться в любую сторону: сюда или туда.       Она глубоко вдыхает и выдыхает через нос.       — Где камни?       — На мне, — коротко отвечает он, откладывает книгу и наконец смотрит на неё. — А что?       — Любопытно.       Он сидит, выпрямившись, глядя на неё пристально и цепко. И сам он выглядит так же. Гермиона не может отделаться от мысли, что всё это время он сидел, скрывшись за книгой, готовясь нанести удар.       — Хочешь потрогать их? — спрашивает он, и её «да!» с придыханием срывается с губ прежде, чем она успевает остановиться, прежде, чем она успевает осознать, что именно этого и хочет. Даже тот самый сапфир, который так напугал её в России.       — Тогда иди сюда, — говорит Том, и его глаза становятся такими красными, какими она их никогда не видела, и он вдруг берёт в руку камни.       Просто так.       Она подходит к нему, садится рядом с ним на диван, ощущая неимоверную уверенность.       «Как я могу быть так уверена», — спрашивает она себя отстранённо, — «когда его глаза светятся таким пылом?»       Но она уверена.       Он держит камни на раскрытой ладони, и Гермиона, не задумываясь, кладёт на них свою ладонь. Обхватывает пальцами, закрывает глаза…       … и тут начинается буря. Она проносится сквозь неё, как электричество и молния, огонь и ветер. Эта буря будто вскрывает то самое место за рёбрами, питается от него и подпитывает; Гермиона чувствует запах озона, снега, сгнивших листьев, летнего дождя и свежескошенной травы. Она может видеть целые миры, нарисованные на её веках, иные миры, не похожие на этот. Она может яснее слышать это странное отсутствие песни, может почти уловить воспоминания о нотах. Если бы только она действительно могла услышать их, расшифровать! Она уверена, что, если бы могла, то получила бы ответы на все свои вопросы.       Но нет ни облегчения, ни успокоения. Бросившись в этот омут с головой, она потеряла контроль над ситуацией. Теперь она не может его обрести, и её уносит. Она уверена, что её человеческое тело не в состоянии вместить столько стихийной силы.       Она открывает глаза, смотрит на Тома. Пытается беззвучно умолять его, потому что не может говорить.       Он кладёт другую руку ей на плечо, и в этот момент она понимает, что Том делает. Он создаёт петлю обратной связи между ним, ею и камнями, но энергии больше некуда деваться. И так по бесконечному кругу, однако этот круг ничто не может разорвать. Её волосы развеваются на несуществующем ветру, его глаза горят всё более и более багровым цветом, свет от камней виден меж её пальцев, но энергия никуда не уходит, она лишь выбрасывается обратно внутрь и через них.       — Направляй, — шепчет он ей, — руководи.       И она пытается. Действительно пытается.       Но не может. Гермиона не может управлять, она может только чувствовать это, наслаждаться этим. Она может быть только попутчиком.       Наконец, убедившись, что не может держать себя в руках, убедившись, что при ином раскладе её волосы начнут гореть, глаза — выкатятся из черепа, а всё тело — обратится в чёрную дыру, она разрывает петлю, затем отскакивает в сторону, падает на пол и кричит.       Проходит немало времени, прежде чем она может дышать полной грудью, не чувствуя, что её сердце трепещет в груди, будто пойманная в клетку птица. Но, наконец, она высвобождается из тугого узла, в который свернулась. Она садится. И чувствует влагу на своём лице: слёзы стекают из глаз, а кровь сочится из носа.       Как только Гермиона может сфокусировать зрение, она переводит взгляд на Тома. Он всё ещё сидит на диване, наклонившись вперёд к ней, — насторожившись, как хищник. Он тоже не остался невредим: его волосы взъерошены, дыхание неровное, губы — бескровные. А его глаза — полностью красные, полны тёмных домыслов и страсти.       Теперь он смотрит на неё иначе.       Пошатываясь, она пытается встать. Ей приходится опираться на подлокотник дивана, и Гермиона отказывается принять его протянутую руку, но в конце концов ей удаётся встать на ноги. Нехотя она подходит к старому зеркалу. Внезапно ей кажется необходимым увидеть собственное лицо.       Она не видела себя с тех пор, как покинула свою лондонскую квартиру, чтобы встретиться с Гарри и Роном за выпивкой. Она лишь мельком взглянула на себя в зеркало в прихожей — тогда её волосы были уложены в аккуратный пучок, на ней был сдержанный макияж и красивое платье.       А теперь…       Стекло зеркала мутное, искажённое. Кажется, что она выходит из него, её изображение постепенно становится более чётким, но остаётся недостаточно ясным.       Но Гермиона всё ещё может видеть.       Старое платье в цветочек, носки, спущенные на лодыжки. Мешковатый вязаный джемпер.       И её лицо.       Она выглядит… выглядит раскованной.       Иначе она не может себя описать. Она похудела. Черты её лица теперь резкие, тонкие и аккуратные, свет и тени создают почти сюрреалистический элемент. Её веснушки резко выделяются, а кровь, текущая из носа, имеет тускло-красный цвет. Её волосы спадают спутанными локонами почти до пояса; она уверена, что за время, проведённое с Томом, они выросли неестественно быстро.       А её глаза… они изменились; если раньше они были карими, то теперь стали почти янтарными. И её взгляд… дикий. Необузданный.       Она стала похожей на него.       Он, словно призванный силой мысли, подходит к ней сзади. Том кладёт руки ей на плечи, и они стоят и смотрят друг на друга в зеркало. Ей приходится прищуриться, чтобы разглядеть его; контуры расплываются, как будто Гермиона смотрит на него через обжигающий жар.       Несмотря на нарастающую головную боль, несмотря на то, что дрожь так сильна, что зубы не сходятся друг на друге, она слышит голод в его голосе, когда он говорит:       — В тебе так много силы, гораздо больше, чем я думал, но она скрыта. И ты понятия не имеешь, как по-настоящему раскрыть её, да? Не понимаешь, что делать с ней.       Она встречает его взгляд в тусклом стекле, смотрит в обманчивую безграничность его глаз.       — Ты покажешь мне?       — Я ещё не решил.       — Я чувствую энергию сильнее, когда мы касаемся друг друга, — произносит она, хотя и понимает, что буквально бросает к его ногам рычаги давления на себя, — но я не могу ухватиться за это, не могу использовать. Я пыталась. Я правда пыталась.       Он смотрит на их отражение в зеркале, и Том выглядит так, будто видит то, чего не видит она.       — Камни выступали как проводники, но они сработали сильнее, вызвав такую реакцию, с которой ты не могла справиться.       — Я не хочу делать это снова.       Его улыбка полна алчности.       — По крайней мере, не в ближайшее время.       — Никогда больше.       Том проводит ладонями по её плечам, опускаясь ниже, будто стремясь успокоить её, но его действия кажутся лишь угрожающими. И от холода, который исходит от него, Гермиона дрожит ещё сильнее.       — Тебе нужно поспать, Гермиона. Почему бы тебе не прилечь? Я останусь с тобой. Согрею тебя.       — Это уморительно, — вяло произносит она, — учитывая, что ты совершенно ледяной.       — Перестань быть идиоткой, — рявкает Том, не в силах более держать себя в руках. — Я согрею тебя так же, как и прежде.       — Думаю, я прекрасно обойдусь и без этого, — бормочет она. Гермиона стряхивает его руки и неуверенно шагает по помещению, возвращаясь к печи. Натянув на себя затхлое одеяло, она поворачивается к нему спиной и садится как можно ближе к огню.       Он ничего не говорит, и она устремляет взгляд на огонь, обняв себя за колени.       Ей кажется, что она больше никогда не сможет заснуть.