Dimmuborgir / Тёмные города

      В конце концов, она засыпает. Да и как она может не уснуть, учитывая измотанность?       Когда Гермиона просыпается утром, она всё ещё лежит калачиком на деревянном полу, отчего у неё болят все суставы и ломит шею. Тем не менее, она не встаёт ещё какое-то время, пребывая в этом странном, обманчивом ощущении лишь частичного осознания, состоянии, когда боли и неприятности пока не дали о себе знать. Она могла бы держать глаза закрытыми и обманывать себя, что она где-то в другом месте, возможно, в своей квартире в Лондоне, где ей нечем заняться весь день, кроме как зарыться в свою докторскую диссертацию. На столе стоит чашка чая, тарелка с печеньем, а сама она сидит в мягком кресле.       В конечном итоге Гермиона понимает, что ей нужно перестать притворяться. Это никогда не закончится чем-то хорошим.       Она чуть приоткрывает глаза и ищет взглядом Тома.       Он расположился неподалёку: пододвинул диван вплотную к дровяной печи и сидит, скрестив ноги, опираясь подбородком на одну руку. С равнодушным видом он заставляет огонь двигаться в такт ленивым движениям своих пальцев; пламя пляшет и извивается исключительно по его прихоти. Впервые за время отдыха он ищет не окно и вид на небо, а огонь.       Она думает о том, что Том рассказывал прошлой ночью, — о божествах всех времён и цивилизаций. Богини и боги меняют обличья и цели, чтобы соответствовать верующим, оставаться востребованными и живыми. Она начинает понимать, как он может вписываться в этот сценарий, и, конечно, уже давно догадывается о его личине… но она не может выразить это подозрение словами — даже в самых скудных уголках своего сознания. Это сделало бы всё слишком реальным, слишком значимым, слишком ярким.       Всё это при условии, конечно, что он не просто случайный буйный психопат со сверхъестественными способностями.       Да. Она уверена, что таких полно.       Огонь горит сильно. Пока она спала, он, должно быть, натаскал побольше дров, ведь кресло, которое они пожертвовали прошлой ночью, давно прогорело бы.       Некоторое время Гермиона наблюдает за ним через полуприкрытые глаза. Палимпсесты, никогда не покидавшие его, разложены рядом с ним на диване. Вероятно, Том провёл ночь не за сном, а за их изучением. Вдруг Гермиона задаётся одним вопросом: что произойдёт, если она метнётся вперёд, схватит связки и бросит их в огонь? Они, наряду с желанием отомстить отцу, похоже, единственные вещи, которые для него что-то значат, а потому — единственные рычаги давления на Тома. Конечно, это сугубо научный интерес: она никогда не сможет заставить себя сжечь что-то столь древнее, ценное и полное забытых истин.       К тому же, часть её знает, — ей невероятно любопытно, к чему всё это приведёт, и она жаждет новых знаний. Уже сейчас Гермиона знает больше, чем все историки в Оксфорде, все её наставники и преподаватели. Она знает больше, чем они все вместе взятые. Она возвысилась над ними, она окутана фактами, свидетельствами и мудростью, которую они даже не могут постичь.       И, похоже, впереди её ждёт ещё больше. Не говоря уже об этой… силе, которая, судя по всему, живёт внутри неё. Она только что открыла её, начала исследовать.       И теперь не может остановиться.       Подсознательно, возможно, Гермиона подозревала об этом, но только сейчас, в богом забытом коттедже где-то в глуши Швеции, она может признать: она никуда не уйдёт. Она не будет пытаться сбежать от него. По крайней мере, пока не придётся сделать это. Награда намного перевешивает возможные риски.       «Конечно», — думает она, — «риски довольно вели…»       — Я знаю, что ты не спишь, — тихо говорит он, не глядя на неё. — Я отсюда слышу твои мысли.       Сдерживая стон, она встаёт с пола. Потягивается, пытается размять затёкшую спину и шею. Затем она оглядывается вокруг. Ей хочется есть и пить, но другая потребность берёт верх.       — Здесь есть туалет?       Том просто кивает в сторону двери, и она бросает на него подозрительный взгляд, но всё же подходит и открывает её. В глаза бьёт яркий болезненный дневной свет, остро ощущающийся после полумрака в самом коттедже, но ей всё же удаётся разглядеть полуразвалившуюся пристройку, затаившуюся среди сосен. С маленьким вырезанным сердечком на двери.       — Ох, твою ма…       Она оглядывается на Тома, который только улыбается ей, поэтому она стискивает зубы и выходит. Она тут же жалеет, что не надела пальто: температура дьявольски низкая.       «Тем более надо поторопиться», — думает она и пробирается по снегу к пристройке.       Она делает свои дела так быстро, как только возможно, стараясь не дышать, а затем возвращается в коттедж. Ночью, судя по всему, выпало много снега; следы от их с Томом ботинок практически полностью замело. Однако есть несколько полузаметных, ведущих к краю леса и обратно — Том решил выйти ночью, как она и предполагала.       Она бросается обратно в дом, топает ногами и греет руки возле печки. Том снова взялся за палимпсесты, вероятно, строя дальнейшие планы на какой-нибудь дьявольский предмет, который нужно будет найти после «Брисингамена».       Но он не читает. Он наблюдает за ней.       — Снег больше не идёт, — сообщает она, хотя уверена, что Тому это известно. — Небо чистое, и на улице чертовски холодно. Нам пора уходить. Думаю, нам нужно в Стокгольм? Насколько я знаю, ожерелье хранится в Шведском историческом музее. Тебе, наверное, будет легче сориентироваться, учитывая, что мы примерно знаем, где находимся, ведь так?       — Лучше обустроиться здесь, — говорит Том, уходя от ответа. — Мы останемся ещё на день или два. Я не собираюсь перемещаться так скоро.       Она вскидывает руки, не в силах скрыть своё разочарование.       — Почему нет? Ты же сделал это в Исландии. Правда, после перемещения ты был похож на размазню, но ведь смог же.       То, как Том смотрит на неё, заставляет её поёжиться; то, как он сжимает кулаки, говорит ей, что он хочет свернуть ей шею и сдавливать до тех пор, пока от девушки не останутся одни атомы.       Но он не может. По крайней мере, пока не может. А Гермиона до одури устала быть его тряпичной куклой. В целом, ей приятно осознавать, что в рамках своих весьма ограниченных возможностей она может раззадорить его, не опасаясь серьёзных последствий. На самом деле, даже сейчас она видит, как он сдерживает себя, не позволяет себе причинить ей боль.       — Конечно, — в конце концов говорит он, глаза всё ещё пылают красным цветом от жажды убийства. — Но в результате мне пришлось провести несколько ужасных дней в лачуге в Шарм-эль-Шейхе вместе с тобой.       — В отличие от лачуги в пустошах Швеции? — ласково спросила она. — Почему бы тебе не сказать, почему ты действительно не хочешь этого сделать?       Он не отвечает, и она не удивлена. Гермиона уверена, что за его внезапным решением остаться в месте, где она оказалась в изоляции и увязла в снегах, есть скрытый мотив, и он никак не относится к его способности — или неспособности — к телепортации. Но она не может заставить его это сделать.       Вместо этого она вздыхает и берёт ещё одну банку супа, чтобы разогреть её на плите. Она находит большую кастрюлю, наполняет её снегом с крыльца и тоже ставит на плиту. Ей нужно принять душ.       Она мечется в ожидании, пока растает снег, раздражённая и недовольная. Её злит, что теперь, когда она смирилась с тем, что стала его пленницей, они так никуда и не продвинулись. Она хочет увидеть «Брисингамен», хочет знать, что они обнаружат дальше, хочет увидеть то, что недоступно человеческому пониманию. Гермиона хочет насытиться знаниями. И ей хочется найти способ вырваться из его лап, когда придёт время.       Она не хочет быть запертой с ним в маленьком пространстве, когда он явно что-то замышляет.       Том следит за ней взглядом. Она чувствует его на себе, ощущает его физически, и это кажется нестерпимым. Это вызывает у неё мурашки, заставляет волосы на шее вставать дыбом. Что-то движется под её кожей, она почти видит полупрозрачные очертания, когда оттягивает рукав и смотрит на свою руку.       «Он решил изменить стратегию поведения», — думает она, опуская палец в растаявший снег. Вода, образовавшаяся от него, почти тёплая. Достаточно хорошо. Раньше Том в основном игнорировал Гермиону, воспринимал как огромное, но неизбежное неудобство.       Теперь… теперь это не так.       Она ставит кастрюлю на маленькую кухонную тумбу и снимает с себя джемпер. Тряпкой, смоченной в талой воде, она пытается очистить лицо, горло. Смыть грязь и путаницу после их путешествия по лесу. Она подбирает тяжёлые волосы и промокает затылок. Этого недостаточно, чтобы почувствовать себя чистой, но лучше, чем ничего.       Том молчит, сидит так тихо и неприметно, что ей приходится искоса посмотреть на него. Он наблюдает за ней, следит за каждым её движением, и выражение его лица — адское, расчётливое, жадное.       Она вздрагивает и уже собирается отвернуться от него, как вдруг раздаётся громкий удар в маленькое окно над кухней, прямо возле неё. Она вскакивает, и даже Том поворачивает голову в направлении резкого звука.       — Что это было? — спрашивает она. Когда Том только пожимает плечами, она сама выбегает на улицу, отчаянно нуждаясь вырваться из гнетущей атмосферы. Она даже не задумывается о том, что, учитывая её компанию, это может быть что-то смертельно опасное.       К счастью, это не так.       В снегу под окном она находит маленькую птичку. Она коричнево-серая и невзрачная, ничего особенного в ней нет. Её пёрышки тихонько подрагивают на ветру, и она не двигается. Тем не менее, Гермиона задирает подол платья и осторожно поднимает маленькое тельце.       — Птица врезалась в стекло, — говорит она ему, возвращаясь в дом. — Воробей. Я думаю, он мёртв.       Он выглядит совершенно не впечатлённым и скучающим, но смотрит на маленькое существо в её ладони.       — Не мёртв, — отвечает он. — Оглушён.       Она несёт птицу к печи и вытягивает руку. Она историк и не так много знает об орнитологии, ветеринарии или, в общем, о природе, но она всегда читала всё, что попадалось ей под руку, так что…       — Я читала, что оглушённую птицу нужно держать в тепле. Это снимает последствия шока.       Она подносит руки ближе к огню, когда Том подходит ближе к ней, смотрит вниз на маленькое создание.       — Ты такая мягкосердечная, — говорит он так, словно это самое отвратительное оскорбление, которое он только может придумать. Возможно, так оно и есть.       — Каждая жизнь драгоценна, — говорит она и нежно поглаживает птичку по крошечной грудке.       — Совершенно скучная точка зрения, — говорит он, голос до ужаса резкий. — И тормозящая.       Том подходит к ней ещё ближе, настолько близко, что можно коснуться его. Она чувствует холод, исходящий от него, и вздрагивает, несмотря на тепло огня.       — Я чувствую биение его сердца, — пробормотала Гермиона, стараясь игнорировать Тома. — Птица точно живая.       Но он решительно настроен не обращать на неё внимания.       — Помнишь, как ты чувствовала то же самое с той проституткой в Санкт-Петербурге? Жаль, что ты так и не смогла вернуть её к жизни. О, и монах. С ним было весело.       Конечно, она помнит. Ситуация с бедной девушкой произошла всего два дня назад. Она думает об этом. И образ вырванного сердца монаха в кулаке Тома никогда не покинет её.       — Полагаю, эти две жизни были для тебя лишь каплей в океане, — говорит Гермиона, и её голос звучит намного тише, чем ей хотелось бы, от воспоминаний о боли и травме.       — Даже не каплей, малышка. Конденсатом. Они ничего не значили для меня, и если бы выпала возможность, я бы сделал то же самое снова.       Сердце птицы трепещет под её пальцами, быстро, слишком быстро для человека. Тем не менее, её собственное сердце стремится к тому же ритму. Она пытается глубоко дышать, пытается отойти от него, но он настойчив, он так хочет заползти ей под кожу.       И остаться там.       — Но ты… — театрально вздыхает он, и Гермиона чувствует его холодное дыхание на своём виске, — ты просто хочешь сделать доброе дело, да?       — Прекрати, — шепчет она. Умоляет. — Хватит, Том.       Но он не прекращает, и она должна была понять, что он до сих пор зол из-за того, что произошло в Санкт-Петербурге. Он твёрдо намерен заставить её заплатить, и если это желание совпадает с той новой игрой, которую он теперь ведёт с ней, с тем, чего он хочет… что ж, тем лучше.       — Но интересно, как далеко ты способна зайти на самом деле? Как далеко зайдёт твоя мягкосердечность, желание творить добро? Делать то, что ты считаешь правильным?       И он делает последний шаг в её сторону. Под её кожу. Она чувствует, как его рука ложится ей на плечо, как губы прижимаются к виску. Живая сила внутри неё вспыхивает в ответ на это прикосновение к обнажённой коже. Она не может контролировать это, не в состоянии противостоять бурному всплеску.       И птица… Птица просто взрывается, прямо у неё в руках. Перья, тоненькие кишки и крошечное, всё ещё бьющееся сердце просто разлетаются в воздухе перед ней. Клюв, глаза и множество перьев приземляются обратно в её всё ещё протянутые руки. Она ощущает капли крови и своё сбивчивое дыхание.       Том цокает.       — А теперь посмотри, что ты наделала.

***

      — Ты понимаешь, что тебе нужно научиться контролировать это?       Она свернулась калачиком на кровати, спиной к нему. Она находится в таком положении уже, кажется, несколько часов, потому что это её единственная альтернатива.       До этого момента он не трогал её, но, судя по всему, ему стало скучно.       — Уходи, — бормочет она в отсыревшую подушку.       — Не уйду, — раздаётся его ровный голос за спиной. — Она пробудилась. В этом нет сомнений. Теперь нам нужно… обуздать её. Направить. Ты и правда хочешь подвергнуть риску ещё одно живое существо? Ты, которая не может вынести вида крови и небольшого мёртвого тельца? Нет, ты не такая, Гермиона.       Она глубже зарывается в подушку, пытаясь отгородиться от всего. Тем не менее, глубокое подозрение начинает вгрызаться в её позвоночник.       — Ты знал? Когда ты похитил меня, ты знал об… этом?       — Не знал. Но теперь сила раскрылась, и мы должны посмотреть ей в глаза.       Она чувствует, как кровать продавливается под его весом. Её тело трепещет в ответ, беззвучная мелодия пробуждается от его близости.       — Посмотри на меня.       Он кладёт руку на её; она холодная и нежная — подозрительно нежная — и он разворачивает девушку лицом к себе. Том улыбается ей, и маска на его лице — адская смесь из расчётливости и голода, которые она отметила ранее.       Но теперь здесь есть и коварная продуманность.       И ликование.       Но его голос звучит ровно, когда он говорит. Несмотря на это, угроза в нём такая же элегантная и тонкая, как хищный клюв. Она может провести руками по нему, ощутить остроту, и боль будет столь же мгновенной и безжалостной, как при порезе бумагой.       — Сила внутри тебя реагирует на меня. На моё прикосновение. Ты сама это сказала.       Он заправляет несколько спутанных локонов ей за ухо, проводит рукой по щеке, прежде чем отстраниться. Его рука холодная, но прикосновение всё равно обжигает. От него исходит аромат огня и снега одновременно, и Гермиона не может уловить смысл этих противоречивых сигналов и ощущений.       — И поэтому я хочу кое-что попробовать, — продолжает он, его голос низкий, успокаивающий, но она слышит и чувствует сочащуюся из него злость.       — Что? — спрашивает Гермиона, чувствуя себя одновременно и тяжёлой, и лёгкой, скованной в своих реакциях, но поток эмоций способен вознести её, и это будет столь же легко, как улетучиться и распасться на атомы.       — Нам нужно это изучить. А значит, нам нужно прикоснуться друг к другу… иначе.       — Что именно, — говорит она, — ты имеешь в виду? — Гермиона пытается отодвинуться подальше от него, но он придвигается к ней, и она оказывается зажатой между ним и стеной.       — Ну. Для начала что-нибудь простое и нежное, но всё же интимное. Скажем, поцелуй?       Гермиона ещё больше вжимается в стену. Её глаза расширены, руки вскинуты, чтобы оградиться от Тома. Его рука переместилась с её щеки на плечо, покоясь на нём.       — Ты сумасшедший. С чего бы мне этого хотеть?! С чего ты это решил? Ты называл это «презренно человеческим»! Ты скорее убьёшь меня, чем сделаешь это, я знаю! Неужели ты всерьёз думаешь, что я поверю, что ты вдруг передумал?       Он слабо улыбается, и его глаза вспыхивают ярко-красным, когда его рука крепко сжимает её плечо.       — Я так не думаю. То, что ты сказала, правда. Но ты, ты назвала это особенным и прекрасным. Почему бы мне тогда не начать с прикосновения, которое имеет для тебя положительный посыл?       — С тобой это не было бы прекрасным, — шипит она. Она отворачивает лицо, но он не приближается, не пытается принудить к чему-то.       — Я лишь пытаюсь помочь тебе, направить тебя, вести себя как можно мягче.       — Почему ты вообще спрашиваешь? — шепчет Гермиона. — Мы оба знаем, что ты можешь сделать это силой, применить её, чтобы взять то, что хочешь.       Он подвигается немного ближе, достаточно, чтобы она почувствовала его холодное дыхание на своём лбу.       — Мне нужно твоё добровольное согласие, — шепчет он, и от этих слов её лицо заливает краской. Это простое предложение окутано последствиями, столь громкими и пронзительными, что пронзают кожу, будто кинжалы. Это пугает её, — их яркость, чёткость и оглушительность.       — Тогда я добровольно скажу тебе «нет», — резко говорит она, но весь эффект убеждённости в собственных словах испаряется, как только она закрывает глаза, будто испуганный ребёнок.       — Гермиона, это всего лишь поцелуй. По правде говоря, я этого никогда не делал, но, думаю, это довольно просто. Лишь соприкосновение губ. И я убрал камни. Они не будут действовать как проводники и не станут тебя перегружать. Будем только ты и я, — он бегло провёл пальцами по её губам. — Их нет. Посмотри. Они не на мне.       — Но я не… я не хочу, — шепчет она, всё ещё с закрытыми глазами, и не совсем понимает, говорит ли она о поисках камней или о поцелуе с ним.       — Гермиона. Посмотри на меня.       Из его уст это звучит как приказ, который он прежде не применял, Гермиона слышит в этом слове столько оттенков — шёпот, крики и смех. Силу — необузданную и резкую.       Она открывает глаза.       — Вот, умница.       Его лицо так близко, что она видит: его красные глаза — это на самом деле маленькие пляшущие языки пламени. Убедившись, что она подчинилась, он кивает и отстраняется, делая вид, что предоставляет ей свободное пространство.       — Если ты согласишься, я расскажу тебе о твоём происхождении, — он улыбается, и она уверена, что видит яд, стекающий с его зубов. — Когда я сочту тебя готовой к этому, — добавляет он.       Гермиона колеблется. Она понимает, что вряд ли когда-нибудь узнает об этом без него. Но также осознаёт, что в этой затее нет ничего бескорыстного, что он делает это не для неё, не для того, чтобы помочь или направить. Должно быть, это происходит по совершенно эгоистичным причинам, и Гермиона с ужасом думает о том, каковы могут быть последствия, если она освободит его влияние внутри себя.       И всё же… И всё же он искушает её, пользуясь единственной слабостью, держит эту возможность перед ней, как самое блестящее, самое желанное яблоко. Какое предложение! Знания. Больше знаний. И что такое поцелуй в обмен? Лишь соприкосновение губ, как он сказал. Вот и всё. Всё кончится через секунду.       Не говоря уже о том, что это может дать ей возможность контролировать то, что живёт внутри неё, — силу, растущую в ней, гораздо превосходящую способность сдерживать её. Она только что уничтожила птицу, разорвала её на куски. А что может случиться дальше? Она убьёт человека? Может ли она в конечном итоге вызвать разрушения, если её вовремя не остановить?       Эта мысль, как ничто другое, заставляет её заговорить.       — Один, — хрипит она. — Только один поцелуй, и ничего больше.       Том кивает, единожды, молчаливо подтверждая условия сделки, которую они заключили. Затем он манит её пальцем.       — Конечно. Иди сюда, Гермиона.       Она подаётся вперёд, к нему, но когда они оказываются достаточно близко, чтобы коснуться друг друга, его взгляд заставляет её утратить остатки мужества. Его глаза задевают что-то глубоко в её мозгу, там, где хранятся обрывки воспоминаний прошлых поколений; древние знания, древние инстинкты. Это бурлит, как адреналин, как рыдания. Оно говорит ей, что её схватили, что ей некуда бежать. Она вздрагивает, пытаясь вырваться из этого состояния. Не может. Её завораживает, гипнотизирует то, что она видит сейчас в его глазах. Триумф, власть и силу, но уже слишком поздно, слишком поздно для неё, уже…       Его рука приближается к её лицу снова, этот жест медленный, как парящая по воздуху паутина. Медленное движение, которого будто бы нет, но Гермиона не может его остановить.       Том проводит пальцем по впадинке под её скулой. Совершенно не ожидая подобного от себя, Гермиона льнёт к нему, и он обхватывает её лицо. Она закрывает глаза, хотя не должна, не должна выпускать его из виду.       — Так вот почему ты хотел остаться здесь? — шепчет Гермиона. — Чтобы ты мог…       — Не пытайся предугадать мои намерения, Гермиона, — останавливает её Том. — Для тебя это ничем хорошим не закончится.       Затем он скользит пальцами вверх по её лицу, гладит висок, вырисовывая своеобразные узоры — довольно интенсивно, будто хочет оставить свои отметины на всех её мыслях.       Затем он подаётся вперёд, совсем немного, и его губы касаются её губ.       Она сразу же понимает, что совершила огромную ошибку.       Если раньше они находились в условиях урагана, то теперь это настоящий шторм, и она несётся, будто подстреленная птица, сквозь конвективные петли штормовой ячейки. Том же легко движется вместе с ветром.       Он целует так же, как обычно причиняет боль людям: с силой, грубостью и едва сдерживаемой страстью. Она не в силах сделать ничего, кроме как впустить его в себя, вобрать глубоко и ощутить, как он наполняет её лёгкие, насыщая кислородом кровоток.       А может быть, это яд. Паслён и мандрагора. Полынь.       Он покусывает, посасывает, затем приоткрывает губы, и его язык неожиданно касается её языка. Должно быть, он читал об этом, видел, как это делают другие, и, кажется, у него не возникает никаких сомнений по поводу того, чтобы полностью погрузиться в её рот. Он так агрессивен в этом, будто дикарь, и когда её губа трескается, он слизывает кровь и позволяет ей смешаться со слюной на их языках.       Она выгибает пальцы, откидывая голову назад и открывая шею, удивляясь тому, как Тому удаётся проникать языком так глубоко, как она себе не представляла. Смутно она осознаёт, что его руки забрались под джемпер, расстегнули пуговицы сзади платья и теперь пробегают вверх-вниз по обнажённой коже. Непринуждённо и уверенно, притягивая её ближе, заключая в объятия, в то время как сам он небрежно наступает набатом.       Потому что шлюзы распахнулись, и он уже проник в саму её суть, он глубоко забросил колья в звук, который она несёт. Любопытная не-мелодия становится яснее, её ноты переливаются, как серебряные колокольчики, в промежутках между секундами. Она вьётся вокруг её рёбер, — физическая, ощутимая, и эта не-мелодия почти где-то рядом. Гермиона может слышать её, чувствовать на вкус, улавливать все переливы.       Но это слишком.       Она отстраняется, смотрит на Тома. Его опухшие губы слегка распахнуты, на бледных щеках пылает румянец. Его глаза полыхают пунцовым огнём от ликования и страсти.       — Как я и думал, — говорит он. — Как я и думал.       — О чём ты? — спрашивает она. Затем: — В твоём поцелуе не было ничего нежного, — и предательство, которое она испытывает, по-детски наивно.       — Ты поверила, что я поцеловал тебя, чтобы стать нежным, — говорит он, не спрашивает.       — Нет. Как же глупо с моей стороны, — она слегка улыбается, чувствуя, как трескаются её искусанные губы; рана, которую он нанёс ей с внутренней стороны, снова начинает кровоточить. — Ты поцеловал меня, чтобы победить.       — Умная девочка.       Его пальцы поднимаются по её спине под одеждой, проводят по трепещущим крылышкам лопаток, по костям под тонкой кожей, и она готова взлететь, взмыть вверх и вдаль.       Но она не может, и не хочет. Она поняла это сейчас. Как глупо было пытаться.       Прежде чем она сможет окончательно избавиться от него, прежде чем все швы, удерживающие их вместе, разойдутся, она отстраняется от Тома, бросившись с постели на пол.       Хотя она и оттолкнула его, Гермиона не чувствует, что находится в безопасности. Нет, она дышит так, словно пробежала несколько миль, и чувствует, как причудливо ведёт себя сердце в груди и как дико кружится под рёбрами едва уловимая не-мелодия. А Том… Том смотрит так, словно это всё, чего он когда-либо хотел.       — Теперь ты знаешь, что такое поцелуй, — это всё, что приходит ей на ум.       — Знаю, — говорит он, и то, как он смотрит на неё, способно растопить ядра всех звёзд на ночном небе.       — Я не хочу делать это снова, — говорит она.       Он смеётся.       — Нет, хочешь.