Глава 8: Швеция (III ч.)
8 октября 2022 г., 16:07
После их поцелуя прошло немало времени.
Она знает это, поскольку может видеть, как за окном сгущаются зимние сумерки, всё ближе подступая к коттеджу. Определить время, кроме как по наличию или отсутствию света, не представляется возможным, поэтому Гермиона полностью погрузилась в это действо. На самом деле, с тех пор, как Том похитил её, лишил телефона, часов и свободы действий, она, похоже, вернулась к какому-то примитивному способу восприятия реальности, полагаясь теперь на положение звёзд и солнца, пение птиц и шум ветра, на обоняние, осязание и зрение, — всё это помогает ей в попытках определить местоположение и время.
Гермиона думает, какими же гибкими могут быть люди, как они приспосабливаются и трансформируются, чтобы выжить.
Она просидела на полу слишком долго, забившись в угол, обхватив колени руками и не желая с ним разговаривать. Конечно, это абсолютно бесполезное проявление уныния и отстранённости; Гермиона уже знает о безмерном страшном терпении. Знает, что для неё будет лучше, если она сама сделает первый шаг к изменению сложившегося положения вещей.
Она делает это с наигранным рвением.
— Я умираю с голоду, — говорит она, с трудом поднимаясь на ноги, ощущая сковывающую их болезненность. — Я не ела нормальной еды с тех пор, как… я даже не знаю. Я грязная. У меня всё тело болит. Я хочу настоящую кровать. Я хочу хорошей пищи. Я хочу быть чистой. Я… даже не знаю, в каком порядке мне это необходимо.
Он лежал на кровати с книгой «Всадники». Гермиона понятия не имеет, читал ли он её на самом деле; если нет, то выглядело это довольно убедительно. Теперь он отложил книгу и перекинул ноги через край кровати, сел, уперев локти в колени и положив подбородок на сцепленные пальцы, наблюдая за ней.
— Боже, ты начала слишком много болтать. Тишина была такой потрясающей.
Она игнорирует его грубость. Если ей нужно поговорить с ним, она будет говорить.
— Птица. Я убила её.
На полу у печки до сих пор валяются перья. Похоже, Том собрал останки и бросил их в огонь.
— Убила, — соглашается он, на его лице появляется едва заметное одобрение.
— Как?
— Я же сказал. То, что живёт внутри тебя… пробудилось. И теперь оно начнёт раскрываться. Это может стать абсолютно неконтролируемым, смертельным, если ты это допустишь.
Она опускает — пока что — тот факт, что он вполне очевидно и намеренно сыграл свою роль в «пробуждении» этого.
— И ты… ты не знал с самого начала? Клянёшься?
Она не знает, почему пытается вытянуть клятву из него, этого мерзкого существа, которое определённо крепко повязано клятвами. Которое на глубинном уровне понимает это, знает, как искривить, изогнуть и исказить их по своей воле. Или просто обратить в пепел. А он, он забавляется её неудачной попыткой, но, кажется, склонен подыграть.
— Нет. Я давно подозревал. С самого Авалона. Приятно было получить подтверждение. Теперь это дело будет намного интереснее.
То, как он очерчивает губами и языком это слово, заставляет её покрыться мурашками. Гермиона отмахивается от этого ощущения и поспешно движется дальше, потому что, по её мнению, сейчас самое подходящее время для того, чтобы узнать то, что нужно.
— Ты обещал рассказать мне о моём происхождении.
Его улыбка полна острых блестящих граней.
— Я уверен, что ты помнишь, на каком условии строилось это предложение.
— Когда я буду готова? Что это вообще значит?
— Узнаешь.
— Узнаю, — повторяет она и чувствует, как ладони сначала сжимаются, а зачем разжимаются от испытываемого ею разочарования. — Поэтому мы до сих пор здесь, да? Ты собираешься держать меня в изоляции, чтобы…
— Мне нужно было проверить одну теорию, — Том перебивает её, и в его голосе слышится опасность — та же самая, предупреждающая.
Машинально она прикасается к своему рту. Её нижняя губа припухла там, где он прикусил её.
— И как, проверил?
— Отчасти, но пока этого достаточно, — неожиданно он вскакивает на ноги и хлопает ладонями, заставляя её попятиться назад. — А теперь, когда ты прекратила ныть, мы можем, наконец, уйти.
Она смотрит на него, пока он пересекает комнату и хватает с дивана свой чёрный пиджак.
— Что? Прямо сейчас? Вот так просто?
— Именно, — спокойно произносит Том. — Сейчас я чувствую себя достаточно напитавшимся силой.
Она нахмуривается и думает, что он ощущает себя достаточно сильным гораздо дольше, чем утверждает. Гермиона подозревает, что все испытываемые ею чувства ярко написаны на её лице, поскольку его насмешка кажется откровенной и зловещей.
— Возьми шубу, — вот и всё, что он говорит.
Она повинуется, борясь с дискомфортом от осознания того, что просто не поспевает за ним. Для неё это чуждое ощущение, ведь всю жизнь она была впереди, но это, несомненно, стало для Гермионы нормой с тех самых пор, как Том похитил её.
«С другой стороны», — с горечью думает она, глядя, как он открывает дверь и выходит на улицу, — «вряд ли это легко — угнаться за кем-то, чьи действия выходят за пределы понимания существующей реальности».
Она снимает шубу со стула, стоящего перед камином, и выходит следом за Томом.
Гермиона ожидала, что он уйдёт далеко вперёд, но вместо этого он мирно стоит на крыльце.
— Что ты… — начинает она, но замолкает, глядя через его плечо и замечая то же, что и Том.
Сначала ей кажется, что это фонарики. На улице уже совсем темно, день шагнул в ту часть ночи, где даже для теней уже нет места. А среди деревьев мерцают огоньки, яркие, но не отражающиеся от снега, несмотря на то, что находятся в постоянном движении.
— Здесь есть люди? — спрашивает Гермиона, но не испытывает ни надежды, не облегчения. Всё, что она чувствует — ужас от того, что она может причинить вред любому, кто приблизится к ним.
— Нет, — просто отвечает он, и она понимает, что огней слишком много, что вокруг не может быть столько людей с фонариками. Ей кажется, что этих световых отблесков, должно быть, больше сотни. Они мерцают и переливаются, кажутся холодными, отдалёнными, будто это звёзды сошли с небосклона и теперь движутся по земле.
И, без сомнения, все они приближаются к коттеджу.
— Что происходит? — спрашивает она Тома, когда он осторожно спускается по прогнившим ступеням крыльца во двор. Гермиона следует за ним и с ужасом понимает, что схватилась за рукав его пальто. Она резко отпускает его, и Том бросает на неё понимающий взгляд через плечо.
— Блуждающие огоньки, — говорит Том, когда огоньки «выходят» из-за деревьев и оказываются на полянке. — Должно быть, где-то здесь есть болото.
Она пристально вглядывается. Огоньки бесплотные, они парят в нескольких футах над снегом, и в них ярко горят крошечные искорки пламени со слабым зелёным оттенком. Они резко выделяются на фоне темноты ночи, но ничего не освещают; маленькие, весело мерцающие «фонарики» с зубчатыми краями, настолько острыми, что о них можно порезаться.
— Вилл-о-висп? — спрашивает она, когда они приближаются всё ближе, танцуют, проносятся, и она уже не сомневается в их существовании. Они точно здесь, и её видение мира стремительно катится в пропасть.
— Да, — отвечает Том. — Так их тоже можно назвать.
Гермиона отступает на пару шагов, подальше от него, но пламя, мерцающее, как фантомы, как бестелесные души, движется вокруг Тома, словно он абсолютно незначителен. И вместо него они надвигаются на неё, стремительно и мощно, и она видит, как Том вскидывает рукой в её сторону.
— Что ж. Похоже, все существа собрались здесь ради тебя.
Она не замечает усмешки в его голосе.
— Что им нужно? — вздыхает она, стоя так неподвижно, как только может. Ей страшно, увлекательно, до чёртиков любопытно, пока язычки пламени кружат, танцуют вокруг неё. И, если хорошо сосредоточиться, она даже может почти услышать их перешёптывания.
— Без понятия, — говорит Том, и она не пытается возразить, потому что какой в этом смысл? Если он не хочет отвечать, она, конечно, не может его заставить.
Вместо этого она сосредотачивается на огоньках. Они уже достаточно близко к ней, и она должна была почувствовать их тепло, но этого не происходит; кажется, они вообще его не излучают. Они подлетают всё ближе, ускоряются, и Гермиона улавливает в их танце какое-то нетерпение, какую-то цель, но не может точно понять. Пара язычков пламени взметают вверх, зависают прямо перед её лицом, так близко, что она буквально может ощущать биение их шёпота о свои барабанные перепонки, но никаких слов нет. В этом шёпоте будто есть неизвестное намерение, воздух между ними наполнен тихим посланием, но оно настолько неуловимо, что Гермиона разочарованно закрывает глаза.
— Они хотят мне что-то сказать, да? Я это чувствую.
— Без понятия, — слишком тихо отвечает он.
«Какой же ты лжец», — думает она, взметнув перед собой руку. — «Какое же ты подлое, адское создание».
Один из огоньков вплывает ей в руку. Она не чувствует ни жара, ни холода, только нетерпеливую дрожь в районе ладони.
— Что это? — бормочет она, поднося руку к лицу и изучая призрачное свечение. — Я имею в виду, откуда они берутся? Я думала, что это фольклор. Обычные суеверия.
— Это силы природы, — говорит Том. И, когда он замолкает, следом начиная снова отвечать, его голос звучит гораздо ближе, практически возле её уха: — Они не основываются на какой-то одной религии или чём-то подобном. Они просто… существуют.
Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и невольно трётся щекой о его челюсть. Вот как близко он стоит. И вскоре после этого безобидного прикосновения она понимает, как действует на него. Как только Гермиона пытается отстраниться, Том обхватывает её за плечи и притягивает к себе, а свободной рукой отмахивается от пламенного круга, прогоняя его, будто это было лишь надоедливое насекомое. А затем он крепче прижимает девушку, упираясь подбородком в её макушку, и стискивает в объятиях, тихо посмеиваясь над тем, как она напрягается в попытках сопротивляться ему.
— Привыкай, Гермиона, — шепчет он ей в висок. Его губы ощущаются холодными, а соприкосновение его кожи с её заставляет задыхаться и дрожать. На периферии её зрения пламя сливается друг с другом, обращаясь в одно сплошное огненное кольцо, когда Том переносит их обоих в другое место.
***
Они появляются в переулке в Старом городе Стокгольма, который Гермиона сразу же узнаёт. Узкие мощёные улочки, похожие на лабиринты и не несущие в себе ни малейшей задумки или схемы. Старинные здания, утратившие свой горчично-ржавый и сумрачно-розовый цвет. Всё кругом покрыто снегом, отчего эта живописная старая часть города с её витиеватыми фонарными столбами и залитыми тёплым светом окнами кажется чем-то сказочным. Она оглядывается по сторонам, пытаясь убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы заметить их неожиданное появление. — Куда теперь? — спрашивает она, оцепенев из-за перемещения, и протягивает руку, чтобы опереться о стену. — В музей? Том протягивает к ней руки, увлекает от стены и прижимает к себе. Становится её опорой. Ему всё же удаётся придать этому действию нежность, а не холодный расчёт, чем оно на самом деле является. Гермиона замирает, но позволяет ему это сделать. Она измучена. — Нет, — отвечает он. — Разумеется, сначала мы добудем нормальную еду и постель. Разве ты не об этом просила? Не став препираться с его ложным великодушием, Гермиона просто кивает и позволяет Тому вывести её из переулка на одну из главных улиц Старого города. Ей крайне необходима нормальная, сытная пища. С момента их путешествия в Египет она не ела ничего, кроме объедков, и это начинает её истощать. И если Том хочет накормить её, тем самым используя новую стратегию, заключающуюся в том, чтобы обманом привязать её к себе, то она была бы дурой, если бы стала этому противиться. Она оглядывается вокруг, пока они идут. Каждый уголок города украшен рождественскими гирляндами. Повсюду развешаны венки, наряжены ёлки. От уличных торговцев доносятся ароматы засахаренного миндаля, яблок в карамели и глинтвейна. И вдруг она ощущает пронзительное, невыносимое по своей интенсивности одиночество. На протяжении всех этих событий она намеренно старалась не думать о своих близких. О друзьях, родителях. Но сейчас вокруг неё повсюду были люди: приятели, семьи, пары. На улицах, в многочисленных барах и ресторанах. Она даже может видеть их в окнах квартир домов, расположенных вдоль улиц. Гермиону окружают веселье и смех, влюблённые, мягко касающиеся друг друга головами и переплетающие свои руки. А она… она одна здесь, с ним. Теперь Гермиона больше не в силах отмахиваться от своей новой реальности. Может быть, она в какой-то мере примирилась с собой и с тем, что не будет пытаться сбежать от него. Она попыталась руководствоваться холодной логикой в этой невозможной ситуации, превратив её в шанс получить знания, а может быть, и славу. Если найдёт способ пережить это, то получит и признание. Но это не принимает во внимание её эмоциональные, человеческие потребности. Подумав об этом, она снова пытается отстраниться от Тома, но он не позволяет этого сделать — лишь крепче прижимает к себе, обнимая за талию. Со стороны кажется, что они выглядят так же, как и другие люди здесь: дружные, довольные, наполненные духом Рождества. Возможно, они влюблены. Реальность же горька, как полынь. Она впервые за долгое время пытается измерить время, проведённое с ним. Множество дней. Определённо, недели. В Лондоне не было рождественских празднований, когда он похитил её, но они есть здесь, сейчас. И вот зима сменила осень, и с тех пор ей пришлось забыть о том, что такое нежность, близость, элементарный человеческий контакт. И если бы она попыталась отыскать это, то нисколько не сомневалась в том, чем бы это окончилось. Гермиона смотрит на Тома, на резкие линии его профиля, на обманчивую мягкость его рта, и подозревает, что ещё не видела того, на что он действительно способен. Пока что. В то время как она погрузилась в свои размышления и печаль, он вывел её за пределы острова, — которым является Старый город, — через один из многочисленных мостов, связывающих Стокгольм в единое целое, и привёл в часть города, находящуюся к северу от сердца Гамла-стана. Том останавливается на узкой улочке возле высокого здания с террасами, построенного в весьма удачном сочетании стилей ренессанса и югендстиля, с массивными входными дверями, отделанными, похоже, бронзой. Несколько отдельных вывесок говорят о том, что это отель, а красная ковровая дорожка на ступенях указывает на то, что это — заведение класса «люкс». — Питание и проживание, что скажешь? — произносит Том и широким шагом направляется вверх по парадному крыльцу. Она окидывает взглядом его, потом себя. На ней до сих пор цветочное старое платье и этот проклятый джемпер. А ещё шуба и сапоги, причём последние грязные и изношенные. И это — только одежда. В коттедже она узнала, как теперь выглядят её лицо и глаза. — Я скажу, что выгляжу так, будто моё жилище — это картонная коробка у станции метро «Пикадилли-сёркус». Я не могу туда зайти в таком виде. Он усмехается. — Неужели ты всерьёз думаешь, что я допущу, чтобы они об этом беспокоились? Затем Том проводит Гермиону через бронзовые двери в фойе. Помещение отделано вычурными тёмными деревянными панелями, пол выложен чёрно-белой плиткой и используется приглушённое, рассеянное освещение. Как и в отеле в Гластонбери, Том оставляет Гермиону в стороне, а сам подходит к стойке администратора. И на этот раз, зная, к каким методам прибегает Том, она успевает заметить момент начала его воздействия на администратора. Видит, как стекленеют глаза женщины, как пустеет выражение лица, когда Том изменяет её воспоминания и, как подозревает Гермиона, даже волю. Но она ничего не говорит об этом, когда Том возвращается к ней, держа в руках ключ-карту. По крайней мере, женщина осталась жива. По крайней мере, её не пытали и не убили зверски. Это должно что-то значить. — Верхний этаж? — всё, что она смогла вымолвить. — Как ты догадалась? — притягивает он и обхватывает рукой её запястье. Девушка вздрагивает от этого контакта, — особенно учитывая, как давно он не касался её, — а взгляд Тома обжигает Гермиону. «Это резко контрастирует с его холодной кожей», — мрачно думает она, но не пытается скинуть его руку. Повсюду беззащитные люди, которые фактически являются заложниками его прихотей. Том, как и Гермиона, знает, что она не сделает ничего, что может поднять шум. Она не удивлена, что он забронировал для них номер люкс. Обстановка выполнена со вкусом: здесь множество различных текстур, оформление в скандинавском стиле, приглушённые цвета. Оттенки светло-коричневого, бордового и бежевого. Кожа, бархат и шёлк. В номере есть терраса, продолжающаяся во всю его длину, с которой открывается вид на крыши Стокгольма. Однако сейчас её интересует только ванная комната. Резкие углы, непристойное обилие мрамора и откровенно огромная душевая кабина. Перед двойными дверями, выходящими на террасу, стоит большая ванна с ножками, выполненными в виде львиных когтей. Позолоченные краны; дорогостоящие, но предоставляемые бесплатно туалетные принадлежности и полотенца плотностью в тысячу нитей. При виде этого ей хочется плакать. Том застаёт её в таком виде и оглядывает снизу доверху, скривив губы. — Ладно, приводи себя в порядок, а я пока поищу что-нибудь, что ты сможешь надеть. Я схожу и принесу тебе что-нибудь из одежды. Потом мы поужинаем — я заказал столик в ресторане внизу, где сможем обсудить наши дальнейшие действия. Она вздрагивает от того, как он, кажется, делает усилие, чтобы это прозвучало так, будто это теперь их общая цель. Том замечает это и подходит ближе, прижимаясь к ней, а затем вскидывает руку и гладит Гермиону по щеке костяшками пальцев, — медленно и осознанно. Но она стоит столбом, стараясь не двигаться. — Всё остаётся по-прежнему. Если ты хоть пикнешь, чтобы привлечь внимание, я убью всех и заставлю тебя смотреть. — Я и без напоминаний знаю это, — шепчет она и ловит себя на мысли, что вот так просто он смог разрушить иллюзию партнёрских отношений и свободы действий, которую пытался создать. Не то чтобы его это тревожило, нет — он лишь стоит и улыбается. Затем Том выходит из ванной, закрывая за собой дверь.***
Она принимает душ: моет голову шампунем и пытается не поддаться отчаянию из-за утраченного чувства времени, из-за того, что оно стало чем-то текучим и непостижимым. Том всё искажает. Он искажает многие вещи, но в основном её восприятие, и Гермиона не понимает, как это прекратить. После чего она целую вечность расчёсывает свои волосы и впервые за несколько недель приводит их в порядок, а затем чистит зубы одной из бесплатных зубных щёток. Гермиона бросает взгляд на ванну, и хотя теперь грязь смыта с её кожи, она всерьёз думает о том, чтобы наполнить её и залезть туда. Ей хочется свернуться калачиком в горячей воде, погрузиться, как в утробу матери, смотреть на ночные огни Стокгольма и представлять, что кто-то другой ждёт её в комнате. Не он. Не Том. Но Гермиона не поддаётся искушению. Он и так уже позволил ей провести здесь немало времени, и она уверена, что скоро он прекратит потакать ей. И ей не хочется оказаться голой в ванне, когда он это сделает, поэтому она плотно укутывается в халат и проходит в спальню. Его там нет, но следы его присутствия имеются: на кровати небрежной кучей брошена одежда. Она перебирает её; все вещи чёрные и несовременного кроя. Есть юбки, блузки и платья, но она замечает, что брюки отсутствуют, в отличие от нижнего белья и чулок с носками. Он практически угадал с размером. В целом, по крайней мере, видно, что он приложил больше усилий, чем когда совершил набег на ближайший магазин «Нью Эйдж» в Гластонбери. Она выбирает из кучи строгое платье — длиной до щиколотки, с длинными рукавами и высокой горловиной — и относит его вместе с нижним бельём в ванную, чтобы переодеться. Затем она идёт искать Тома. Ей не приходится далеко уходить. Он, конечно же, притащил стул к большому окну в гостиной номера. Там он сидит, перелистывая свои чёртовы палимпсесты. Всё как всегда. — Что дальше? — спрашивает Гермиона. — После того, как найдём «Брисингамен», я имею в виду. Он бросает листы на пол, при этом выглядя несколько раздражённым. — Ну, я пока не знаю. Эти материалы, — он жестом указывает на снопы, — кажутся слишком непонятными. Я всё ещё пытаюсь расшифровать очередной раздел. Она позволяет себе насладиться его раздражением, хотя бы на несколько секунд. До сих пор Том казался твёрдым и непоколебимым в собственных целях и задачах, всегда точно знал, где будут предметы, указанные в снопах. И теперь Гермиона испытывает некоторое удовлетворение от того, что Том не понимает, как быть дальше, и не знает, что искать следующим. — В любом случае, — говорит он. — Давай пойдём и поедим. Я просто умираю от голода. Она с сомнением смотрит на него — до сих пор он казался ей совершенно незаинтересованным в еде, — но всё равно надевает свои сапоги. Она голодна. Они спускаются на лифте в ресторан, и она настолько проголодалась, что почти не обращает внимания на впечатляющую обстановку. Ресторан отеля расположен в атриуме с высокими стеклянными потолками и позолоченными деталями в стиле арт-деко, диванами из кисейного бархата и хрустальными люстрами. Но она едва замечает всё это, спеша к забронированному столику. — Боже мой, — говорит Том, садясь за стол и расправляя льняную салфетку на коленях. — Проголодалась, да? — Ты не очень-то хорошо меня кормил, Том, — бормочет Гермиона и вертит в руках бокал для вина с изящной ножкой. Том заказывает ей бутылку шампанского, а она сужает глаза. Гермиона окажется чёртовой идиоткой, если употребит хоть что-нибудь из этого, и… наливает себе напиток в бокал, практически за раз выпивая целую половину. Том молчит, только медленно потягивает из бокала красное вино, по цвету настолько тёмное, что напоминает кровь. Затем он заказывает тартар из телятины, и она закатывает глаза от этой предсказуемости. Гермиона заказывает большую тарелку с жареной картошкой и стейком, а затем, задумавшись на секунду, просит добавить буррату. Они ничего не говорят друг другу, пока ждут еду. Том выглядит невозмутимым, а вот Гермиона нервно ёрзает. Впервые они в открытую находятся среди людей, и даже голод не может заглушить в ней тревогу. Какую разруху он мог бы учинить здесь, если бы ему представилась возможность или если бы он просто поддался злобе? Она видела, как он делал ужасные вещи просто из чувства прихоти. Страшно подумать, что он может натворить в ресторане с полным залом, если у него будет повод. Если она даст ему повод. «Ха», — думает она. — «Какой умный ход с его стороны». Она оглядывается по сторонам. Все остальные посетители ресторана выглядят ухоженными и состоятельными, элегантными и блистающими, и никто не удостаивает их даже секундным взглядом. Ей трудно поверить, что никто, кроме неё, не видит хаотичную тёмную энергию, клубящуюся вокруг Тома. Присущую ему опасность. — Тебе нужно расслабиться, Гермиона, — говорит он через стол. — Разве я могу? — спрашивает она. То, как он поднимает свой бокал в издевательском жесте, говорит ей, что он знает, что Гермиона в курсе его небольшого спектакля. Она хмуро смотрит на него и делает ещё один большой глоток шампанского. Им приносят еду, и некоторое время они едят в тишине. Может быть, она и проголодалась, но из-за напряженной обстановки у неё пропадает аппетит. В конце концов, она отодвигает тарелки. — Мы пойдём завтра в музей? Он отвечает вопросом на вопрос: — Ты знаешь этот музей? — Да. Я там была. А ты нет? — У меня нет привычки посещать все музеи мира, — его голос сквозит холодом. — Но раз уж тебе он знаком, не подскажешь, где может храниться ожерелье? — В Золотой комнате, — быстро отвечает она. — Это хранилище под землёй, весьма впечатляющее, и открытое для посещения. Не думаю, что они стали бы хранить его где-то ещё помимо этого места. — Ты видела ожерелье? — Нет. Я посетила музей не ради норвежских артефактов. Даже не искала. Но даже если они не осознают его истинную ценность, я думаю, что Золотая комната — самое подходящее место. Том медленно кивает, и Гермиона немного расслабляется, теперь, когда она может сосредоточиться на чём-то дельном. На разработке плана, решении проблемы и чёртовом мифологическом предмете. — Мы могли бы телепортироваться сегодня вечером, взять его, а потом убраться оттуда, — предлагает она. Он качает головой. — Ночью сработают сигнализации, камеры-ловушки. Не будем выделяться. Я не хочу привлекать излишнее внимание. Мы отправимся днём, когда сможем раствориться в толпе. Станем более незаметными. Завтра. Она подаётся вперёд. — Там будет много людей. Что-то может пойти не так. Кто-то может пострадать. — Это меня не волнует. И что-то пойдёт не так только если ты будешь плохо себя вести, Гермиона. — Но почему? Привлечение внимания, кажется, до сих пор тебя не беспокоило. Он широко улыбается, во все зубы, а его глаза становятся совершенно дьявольскими. — Ну… Скажу лишь, что похищение Грааля и части каменных скрижалей вызвало тревогу у… приспешников моего отца. Но лучше бы они не догадывались о том, что я пытаюсь сделать, пока… в общем, пока не станет слишком поздно. Она чувствует, как мурашки бегут по коже от тона его голоса, от его взгляда. Но она пытается избавиться от этого ощущения. Он необычайно откровенен — было бы глупо не ухватиться за эту возможность. — И что, собственно, ты пытаешься сделать? Прости, но «вернуться домой» — не ответ. Он откидывается на спинку стула. — Мой отец изгнал меня и заточил здесь. Дал выбор: этот мир или ещё более адский, — его губы кривятся. — Я намерен разрушить свою тюрьму, вернуться домой и забрать то, что принадлежит мне по праву. — «Разрушить свою тюрьму», — медленно повторяет она. — Что это… Он резко перебивает её, возвращая тему к ожерелью. — И ты утверждаешь, что именно в этом хранилище мы, скорее всего, найдём его? — Я почти уверена, — говорит она, пытаясь подстроиться под резкую перемену. — Кроме того… — Гермиона медлит. — Даже если оно хранится не там, я думаю, ты бы это почувствовал, да? И… и я, наверное, тоже. Но я чувствую камни. Оба. Я постоянно их чувствую, и если я смогу сосредоточиться… и отвлечься от тебя… Он выглядит откровенно позабавленным. — Отвлечься от меня? — медленно повторяет он, крутя салфетку между пальцами. — Не уверен, что хочу, чтобы ты это делала, Гермиона. Он протягивает руку через стол и сжимает бокал с шампанским. Она сразу же ощущает это: осторожное касание к своей коже, благодаря которому сила начинает свободно течь в ней. Гермиона чувствует её чистоту: непорочную и дикую. Чувствует, как она несётся — необузданная, неконтролируемая, страстная. Должно быть, камни сейчас при нём, потому что ощущение сильное… до чёртиков невероятно сильное. Почти такое же ощущение, какое было во время их поцелуя. Гермиона пытается высвободиться, но его хватка на ней — крепкая, лишённая лёгкости. — Мы среди людей, — говорит он. — Они заметят. Ты должна контролировать это. Контролировать себя. Он гладит большим пальцем её ладонь, снова и снова, и для остальных присутствующих в ресторане это, вероятно, выглядит как проявление нежности. Ей приходится бороться с тем, чтобы не оскалить зубы, — настолько сильны ощущения. Кожа кажется ей слишком тонкой, и Гермиона готова поклясться, что её волосы потрескивают от статического электричества. Так же как и её пальцы в том месте, где они соприкасаются с его. — О, смотри-ка, — бормочет Том. — Такая восприимчивая. Твои глаза… невероятные. Они горят. Она едва может говорить — так сильна её борьба за то, чтобы удержать эту необузданную энергию внутри себя. Но всё же ей удаётся вымолвить несколько слов: — Том… Перестань, Том. Но он не останавливается, и Гермиона может слышать собственное дыхание внутри головы и даже добавить новые ноты к почти-песне, которая расцветает меж её рёбер. Она чувствует, как крещендо нарастает, хотя и не слышит его. Она пытается угнаться за ним, преследовать его, погрузиться. Познать. Но вот тихо звучит последняя нота — беззвучная и тоскливая мелодия в вакууме — и исчезает. Она оставляет её с резким прерывистым звоном в ушах. И вдруг она обнаруживает, что тянется к этой ноте, пытаясь ухватить её, пока та не пропала окончательно. Но не может. В её бокале появляется тонкая трещина. Шампанское начинает медленно вытекать, по одной золотистой капельке за раз. Затем появляются новые трещины, которые, подобно петляющим линиям разлома, распространяются по всему хрустальному фужеру. В любую секунду бокал может разбиться, и шампанское хлынет во все стороны. Том медленно отпускает её руку. — Умница, — произносит он. — Я ничего не сделала. — Пойдём наверх.***
Она просыпается с похмельем и понимает, что причиной того, почему её долгожданный сон прервался кошмаром, был он, лежащий рядом в постели. Его глаза закрыты, но он не спит. Он скользит пальцами по её руке, как будто гипнотизируя, успокаивая, но одновременно нервируя, и на мгновение, всего лишь на мгновение, ей хочется закрыть глаза и притвориться, что Том — кто-то другой. Гермиона хочет погрузиться в полусон и убедить себя, что она в безопасности. Эта кровать такая удобная, комната такая тёплая, голод утолён — почему же тогда ей нельзя просто позволить себе насладиться этим и прикосновением другого человека? Но он не кто-то другой. Том чрезвычайно опасен и вряд ли он — человек. Она садится и пытается сползти с кровати, но он обхватывает её руку и удерживает на месте. — Останься. Она смотрит на Стокгольм, на рассветное небо, окрашенное в холодный румяный розовый цвет. — Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Она чувствует, как он придвигается ближе к ней, чувствует, какой он холодный. По нескольким причинам Гермиона рада, что не потрудилась снять платье перед тем, как заснуть. — Ты хочешь, просто не желаешь признаться в этом. Она снова пытается встать с кровати, и Том снова не позволяет ей этого, твёрдо удерживая за руку. Гермиона поворачивается, чтобы посмотреть на него, и жалеет, что сделала это. Яркий и резкий свет не подходит к чертам его лица, потому что обнажает слишком многое, то, что она не хочет видеть. Она снова отводит взгляд. — Ты солгал. Ты сказал, что это поможет мне. Том сразу понимает, о чём речь. — Я не лгал. Ни разу. Сейчас, несмотря на то, что произошло прежде, она ему не верит и снова задаётся вопросом: почему же тогда чувствует себя такой преданной? Так наивно… Гермиона могла бы возненавидеть себя за это. — Подумай, Гермиона, — просит он. — Почувствуй. Когда мы целовались, разве ты не стала яснее осознавать силу внутри себя? Разве это не сделало тебя счастливее? Она качает головой. — Я не знаю, но это больше не повторится. — Тебе не понравилось? Мне понравилось. Даже очень. Она встречается с его глазами, изучает его лицо, пытается понять, серьёзно ли он говорит. Но не может, и одна из вещей, которые она узнала о нём, заключается в том, что он лжёт посредством правды. Том продолжает: — Ты не задумывалась, почему эти существа тянутся к тебе? Никс, блуждающие огни? Они чувствуют то, что пробудилось в тебе. То, чем ты являешься. Я пытаюсь помочь тебе, пока не стало слишком поздно. — Помочь мне полуправдой, подкреплённой ложью? Расплывчатыми ответами? Ты утверждаешь, что делаешь это из чистой доброжелательности. Но мне так не кажется, — с шипением говорит она. — Тебе что-то нужно. Он улыбается и протягивает руку, чтобы заправить локон ей за ухо. — Конечно. До сих пор твоя сила перетекала от тебя ко мне без твоего сознательного участия. Насколько мощнее она была бы, если бы ты направила её, отдала по собственной воле? Ах. Теперь дело пошло. — Это сугубо риторический вопрос, — отвечает Гермиона, — потому что я этого не сделаю. — Да? — Да, и ты не можешь отнять её у меня. Разве свобода — это не то, о чём ты говоришь? Том пожимает плечами. — Я могу быть податливым. — Теперь у меня больше причин, чтобы это не произошло снова, — говорит она. — Поцелуи с тобой. Новые. Этого больше не повторится. Его выражение лица заставляет Гермиону противиться хватке. Оно холодное и яростное, а его глаза, в которых вспыхивают убийственные и коварные огоньки, становятся пустыми. — Посмотрим, — Том отпускает её и спрыгивает с кровати. — Идём, пора в музей.***
Помещение переполнено. Гермиона потеряла счёт дням, но, оглядываясь вокруг на огромную толпу людей, она полагает, что сегодня, должно быть, суббота или воскресенье. А может быть, время пролетело настолько стремительно, что уже наступили рождественские каникулы. Здесь определённо много детей, и это заставляет её оцепенеть от ужаса. — Слишком много людей, — шепчет она. Том держится близко к ней, поэтому без труда способен расслышать её слова. — Знаю, — отвечает он, практически касаясь губами её уха. — Это потрясающе. — Том… — Замолчи и покажи мне уже это хранилище. Она замолкает и ведёт Тома за собой. Вскоре, спустившись по лестнице, они оказываются в круглом бетонном хранилище, вырытом глубоко под землёй — примерно ниже центрального двора музея. Сам же музей представляет собой ужасающее строгое здание с заострёнными деталями и небольшим количеством окон, а Золотой зал — впечатляющее не только сокровищами место, но и само по себе. «И правда невероятно», — думает она, разглядывая панели синих и красных цветов, эффектное освещение и золотистый пол из известняка. В стеклянных витринах, расположившихся по всему периметру круглых стен, хранятся древние реликвии — тёплое золото и холодное серебро на фоне тёмно-синего убранства. Гермиона ничего не может с собой поделать: несмотря на сложившуюся ситуацию, несмотря на испытываемый страх за себя и окружающих людей она понимает, что растворяется в красоте и мастерстве исполнения изделий, выставленных здесь, в технике отделки, утерянной во времени, которую больше невозможно повторить. Она задерживается возле трёх знаменитых ошейников с золотыми трубками с изображениями змей и драконов, птиц, ящериц, лошадей и людей — все они настолько малы, что едва заметны, и ей… — Гермиона. Том стоит возле стеклянной витрины в центре и как только замечает, что привлёк внимание Гермионы, тихо её зовёт: — Иди сюда. Она подходит и встаёт рядом с ним, смотрит на то, что он показывает, испытывая одновременно и страх, и волнение. В сравнении с другими предметами, представленными здесь, это ожерелье совершенно не впечатляет. «Теперь понятно, почему никто не понял его значения», — думает она, учитывая совершенно простой вид украшения. Оно из потускневшего золота, с толстой манжетой для шеи, а с неё на длинной гладкой петле свисает большая сфера. На манжете и на сфере есть крошечные руны, но Гермиона не может прочесть их через стекло. — Это медальон, — шепчет Том рядом с ней, и она присматривается. Он, должно быть, ошибся, потому что, за исключением рун, сфера совершенно гладкая, без застёжек или намёков на замочек. — Ну, этот стенд заперт, — произносит Гермиона. — Если его взломать, я уверена, включится тревога. — Может, и так, — отвечает Том, — но до того как кто-либо что-то поймёт, нас здесь уже не будет. И прежде чем Гермиона успевает как-то подготовиться или настроить себя, он прикладывает пальцы к маленькому замку и, что-то шепнув, вскрывает его. Сразу же раздаётся вой тревоги. Отовсюду раздаются голоса, крики и возгласы. Люди начинают оглядываться, слышен шум бегущих людей. Грохот становится оглушительным. Том засовывает ожерелье в карман и кивает головой в сторону. — Нам нужно в тот коридор. Исчезнем из виду, а потом уберёмся отсюда. И он тянет её за собой за руку. Том не спешит, движется спокойно и уверенно ориентируется в толпе. Они беспрепятственно проскальзывают в тёмный, огороженный служебный коридор. На этом удача их покидает, поскольку за ними следует охранник. Он стар; даже через призму паники она замечает его седые волосы и усы, тонкие костяшки запястий, ссутуленные плечи. Но он решительно сжимает челюсти и без страха направляется к ним. Он что-то говорит на шведском языке, но Гермиона не понимает. «Он даже не вооружён», — мрачно замечает она. — «Храбрый старый глупец». Том не колеблется. Вовсе нет. Он движется навстречу охраннику с поднятой рукой, уже наметив свою пугающую цель. Она точно знает, что он собирается сделать, и тоже не медлит. Она оббегает его, становится между двумя мужчинами. — Не надо! — Он стоит у нас на пути, — спокойно говорит Том. Слишком спокойно, почти играючи. Она знает, что это значит. — Пожалуйста. Не делай ему больно. Не нужно. Я знаю, что это не обязательно. Я знаю, что есть другие способы, — Гермиона умоляет его, в самом деле делает это, и думает, что Том, должно быть, находит это забавным. Вероятно, позже он высмеет её за это. Но он не слушает. Просто отталкивает её в сторону, осторожно, но с нескрываемой силой. — Если ты пощадишь его, если просто заставишь… забыть, я… я обещаю, что… Он не даёт ей закончить. Возможно, это к лучшему. Вместо этого он идёт к старику, а она вновь становится между ними. Гермиона выставляет одну руку, пытаясь оттолкнуть Тома, затем другую, чтобы защитить охранника, пока Том продолжает наступать. Как только все трое сближаются, она чувствует, как воспламеняются её беспомощность, паника, злость. Охранник не взрывается — не как воробей — но она видит, как мужчина умирает. Она тоже это чувствует, видит, как кровь начинает сочиться из его глаз, носа, рта, ушей. Слышит, как тяжело он дышит. Том продолжает теснить её, зажимая между собой и умирающим мужчиной, пока его одежда окончательно не окрашивается в красный и он не падает навзничь. Гермиона падает вместе с ним. Она почти лежит на старике, пока тот пытается вздохнуть, но не может: его лёгкие разорваны в клочья, как сердце, и печень, и почки… Она может поклясться, что чувствует, как ломаются его кости. Том смотрит на неё сверху вниз. — Ну и бардак, — безразлично бросает он. — Какая удача, что я купил тебе чёрную одежду, — затем рывком поднимает её на ноги. — Идём. Нам нужно выбираться отсюда.***
Он вернул их в отель, но она уверена, что они не останутся там надолго. Гермиона сменила испачканное платье и вымыла окровавленные руки, и теперь пытается сложить из одежды, которую он ей принёс, что-то вроде свёртка, чтобы взять с собой как можно больше, когда они будут уходить. Несмотря на то, что она начинает принимать тот факт, что ей не удастся сберечь вещи во время этого путешествия, что, в конце концов, всё, что она будет иметь — только те вещи, что в какой-то момент будут надеты на ней. И что, скорее всего, всё закончится — потому что должно закончиться — тем, что она будет иметь меньше, чем имела в самом начале. «По крайней мере», — думает она, загибая пальцы, — «если речь идёт только о физических вещах». Нет сомнений, что она приобрела кое-что ещё. Но Гермиона старается не думать, иначе всё, о чём она сможет размышлять — это о крови, вытекающей из ран пожилого охранника, окрашивающей его седую бороду и усы в ярко-красный цвет. Она будет думать о пузырящихся звуках, которые раздавались, пока он пытался дышать через разорванные лёгкие, о стонах, когда кости и органы разрывались внутри него. Его внутренности наполнились жидкостью. Она чувствовала это. Чувствовала, что делает это сама. Конечно, Том более чем активно помогал ей в этом, но вину можно возложить только на неё. Гермиона не смогла сдержать свою панику и страх, и это разожгло энергию, живущую в ней, что повлекло за собой смерть человека. Он просто пытался делать свою работу. Возможно, мужчина был на пенсии и подрабатывал. Тихая работёнка в красивой столице страны с низким уровнем преступности. Отгонять детей от экспонатов, может быть давать указания, раздавать брошюры. Но она не думает об этом. Не думает. «Брисингамен» оказывается подходящим средством отвлечения. Она положила его на кофейный столик возле дивана, на котором сидит Том. Он занят палимпсестами, пытаясь быстро определить, куда им двигаться дальше, и игнорирует её приближение. Раньше она не обращала на это внимания, была слишком занята всем остальным, но теперь понимает, что чувствует энергию ожерелья. Так же, как Грааль и сапфир. Это — белый шум на периферии её сознания. Могущество. Всесильность, неподвластная добру и злу. Оно просто… есть. И оно окутало бы её, если бы она позволила, если бы впустила его. Как и в случае с двумя другими предметами, которые они собрали. Как и с Томом. Гермиона снова поднимает украшение со стола, чувствуя, как подрагивают собственные кости, когда ожерелье оказывается в руке. Оно очень тяжёлое — гораздо тяжелее, чем кажется, — и от него исходит тепло. Ощущение не из комфортных. Гермиона вертит его, проводит пальцами по сфере. Том назвал его медальоном до того, как начался весь этот ад. Гермионе же непонятно, почему он так сказал, потому что нет видимых застёжек, замочков, которые могут открыть эту сферу — настолько идеально гладкой она кажется. Краем глаза она замечает, что Том отложил снопы и наблюдает за ней. — Ты умеешь читать руны? — спрашивает он, когда она поворачивается к нему с ожерельем в руке. Том смотрит с осторожностью и любопытством, когда она подносит ожерелье близко к лицу, чтобы рассмотреть блеклые знаки. — Руны — не моя специальность, — бормочет она. — У меня есть только поверхностные знания о временах викингов. И это не те руны, с которыми я знакома, но, полагаю, что в них говорится что-то об огне. — Вечный огонь, — Том говорит медленно, с интонацией, к которой ей, пожалуй, следовало бы прислушаться. Но её пальцы заняты крошечным, едва ощутимым замком, который она отыскала на боковой стороне золотой сферы. Само ожерелье хоть и выглядит примитивно, но его детали кажутся необычайно совершенными. «Этот замок», — думает она, — «похоже, появляется от прикосновения». Она не может перестать ощупывать его пальцами. Том откидывается на спинку дивана и всё его внимание приковывается к ней. Ей интересно, какую игру он сейчас затеял. — Что там внутри? — спрашивает Гермиона. — Ну, — отвечает Том с кривой усмешкой, — что гласит надпись? — Огонь. — Её пальцы, почти по собственной воле, находят нужное место на ожерелье, осторожно касаются его, и медальон распахивается. Внутри лежит камень, слившийся каким-то образом с золотом, а не обрамлённый им. С первого взгляда он выглядит как янтарь, но когда Гермиона подносит его ближе к лицу, то видит, что это не так. Совсем нет. В глубине теплится огонь; небольшое пламя жадно мерцает. Вечно движущееся, дикое и прекрасное, дарящее камню, в котором оно заключено, постоянное сияние и согревающее золото, с которым слилось. Гермиона не может перестать смотреть на пламя, пылающее без кислорода, заключённое в ловушку и находящееся в стазисе, но такое яростно живое. Она проводит пальцем по нему и чуть не обжигается, но огонь оказывается неуловимым, осязаемым, пусть и недосягаемым. — Что это? — Это огонь из подземного мира. Хель. Тон его голоса кажется настолько странным, что Гермиона переключает внимание с огня на него. Взгляд его устремлён на камень, а на лице отражается смесь из отвращения и голодного желания. Она не может понять его, и от этого по её телу пробегают мурашки, чего не должно быть при том жаре, который испускает камень. — Нифльхейм? — её голос дрожит. — Там должно было быть холодно. Темно. Сплошной мрак. Никаких костров. Не то что… Гермиона замолкает, потому что не может продолжить. Том отрывает взгляд от камня и встречается с Гермионой глазами. В его глазах — непроглядная пустота и злоба, которая становится более осязаемой, как только он кивает в сторону камня с запертым внутри огнём. — Вот именно. Гермиона не понимает, зачем она это делает. Просто не может. Вероятно, это из-за слов Тома о том, что случилось с Сейром, заключившим сделку с Локи, или из-за желания вернуть себе хоть какую-то власть? А может, это просто смертельное любопытство? Она не знает. Единственное, что для неё очевидно, — это то, что перед этим желанием невозможно устоять, и поэтому Гермиона подносит ожерелье к шее. Том напрягается и выпрямляется. — Гермиона, — срывается с его уст. — Не надо. Но она всё же делает это. Том пытается остановить её: как резвое животное перепрыгивает через журнальный столик, чтобы добраться до девушки прежде, чем она успеет сделать хоть что-то, но когда он приземляется рядом с ней, когда крепко сжимает её руки, Гермиона чувствует, как замок защёлкивается на её шее. «В этом звуке есть что-то по-настоящему завершающее», — спокойно думает она, — «что-то почти разумное». И Гермиона понимает, что ожерелье больше не снимется.
