Dimmuborgir / Тёмные города

      — Ты знал? — спрашивает она. — Знал, что это не убьёт меня?       — Нет, — отвечает он между невнятными бормотаниями, и в его голосе действительно звучит ярость.       Он злится уже в течение длительного времени. Она наслаждается полным безразличием, которое испытывает по этому поводу.       — Это убило Сейда. Ты сказал, что «Брисингамен» недоступен для смертных.       В ответ раздаётся лишь тихое ворчание позади неё и рывок за ожерелье, явно предназначенный для того, чтобы причинить ей некоторое неудобство. Гермиона не обращает на это внимания.       Она расположилась за старым туалетным столиком перед большим арочным окном, а он стоит вплотную за ней. Она чувствует холод от него, дыхание опаляет обнажённую шею. Он держит одну руку на её плече, чтобы удержать в неподвижности, а другую — на ожерелье, пытаясь сделать всё возможное, чтобы оно расстегнулось. Она знает, что ему это не удастся. Она чувствует это, наслаждаясь тем, как потускневшее золотое ожерелье звякает о ключицы, как пойманное пламя согревает её грудь.       Он навсегда закрепился на её шее.       Навечно.       Но позволяя ему предпринимать тщетные попытки, она даёт себе возможность сосредоточиться на других, более насущных вопросах.       — Я… я бессмертна?       Он холодно — злобно — смеётся. Том так быстро поворачивает кресло, что у Гермионы на мгновение кружится голова, и он возвышается над ней, сидящей почти между его расставленных ног.       — Нет. Несмотря на то, что живёт внутри тебя, ты человек. Смертный. Хрупкий, — Том опускает руку вниз и слегка обхватывает её горло, позволяя пульсу отбиваться о его ладонь. — Любая вещь может убить тебя, в любой момент. Множеством способов. Несчастный случай. Болезнь. Но вот я… Я не имею начала и конца. А ты — лишь краткий миг в моей жизни, малышка.       Она устремляет на него взгляд, не сводит с него глаз, освещающих комнату при едва забрезжившем рассвете. Рождающийся свет очерчивает его лицо в резком кьяроскуро, — белоснежная кожа и чёрные тени, и слабо светящиеся красным глаза.       — И всё же, несмотря на всю твою силу и бессмертие, ты здесь в ловушке, — она говорит шёпотом, но её голос звучит отчётливо. — Бессильный, яростный. Ограниченный.       — Следи. За. Своим. Языком.       Том резко хватает её за подбородок двумя пальцами, отчего у неё явно останется синяк, и Гермионе с трудом удаётся сдержать всхлип. Но всё же она добровольно поднимает его выше, не позволяя манипулировать ею.       — Нет.       Его поцелуй неожиданный.       Он никак не показал своих намерений, не посмотрел на её губы и не приблизился к ней. Том просто рывком потянул за ожерелье, прижал к своей груди и накрыл её губы своими.       Это невозможно назвать чем-то нежным.       Это наказание. Агрессивная попытка, целью которой является её подчинение себе. В ход идут зубы, язык и желание обретения власти. Гермиона хочет оттолкнуть его, закричать из-за грубых действий. Но трепет, так некстати пробудившийся в душе, как только Том схватил её за горло, не позволяет ей этого сделать. Она вспыхивает будто яркая сверхновая звезда в тот момент, когда его губы касаются её. Она реагирует гораздо более остро, это ощущение поражает её — ещё с момента их первого поцелуя в доме в Швеции. Это ощущение утягивает её под воду, и волна, нахлынувшая на неё, смешивается с не-музыкой внутри — той самой, которая существует только в пустоте и которой так отчаянно хочется дать выйти на волю. Ожерелье, кажется, лишь усиливает испытываемые эмоции, действует как проводник, подобно Граалю или сапфиру. Украшение опаляет грудь, и Гермиона смутно осознаёт, что отвечает на поцелуй с той же агрессией, что и Том. Она яростно посасывает его язык, пока мужчина снова и снова проникает в её рот. Она вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, и ощутила, как его член стал упираться в низ её живота — напряжённый, разгорячённый твёрдый. Происходящее кажется настолько поглощающим, настолько хорошим… Отсутствие контроля и избавление от остатков здравомыслия — лучшее из всего, что ей прежде приходилось испытывать.       И звуки, которые Гермиона издаёт… Она не узнает их — и именно это заставляет её вынырнуть в реальность.       Она отталкивает его так сильно, как только может, поскольку он держится за ожерелье.       Том тяжело дышит. Красный оттенок в его зрачках затмевает чёрный. Она испытывает некоторое удовольствие от того, что он так легко потерял рассудок, что только что он действовал импульсивно, инстинктивно и со злобой, а не как обычно, спокойно. Конечно, сама она тоже едва ли осталась равнодушной, и ненависть к себе остро жжёт ей язык.       — Я тебя ненавижу, — говорит она.       — Я же говорил, что это повторится, — отвечает он, но голос его натянут, а рука с ожерельем сжимается в кулак до побелевших костяшек.       Она указывает на это резким кивком.       — Оно не снимается. Точно говорю. Можешь больше не пытаться.       Он усмехается, отпускает ожерелье и скользит руками по её плечам и рукам. До боли знакомо, властно, игриво, и она чувствует каждое движение его пальцев по длинным рукавам своего платья. Ненавидит мурашки, которые возникают от его прикосновений.       — Что ж, — говорит он. — Думаю, теперь мне и правда придётся не спускать с тебя глаз.       Когда он останавливается, она отступает назад на несколько шагов и оглядывается по сторонам, пытаясь успокоиться.       Он привёл её сюда в темноте, но уже встаёт солнце, и Гермиона теперь может оценить обстановку.       Комната, в которой они находятся, имеет два выхода. Через одно высокое большое окно она видит за скалами гавань, полную лодок, а ещё дальше — спокойное море изумрудного и лазурного цвета. Из другого окна открывается вид на горы, и в свете раннего утра они кажутся такими же синими, как море позади неё.       В самом помещении высокие расписные потолки, выцветшие фрески на обветшалых стенах, ставни, болтающиеся на ржавых петлях, и странный комплект мебели. Очевидно, что предметы были собраны в этой комнате в разное время и по разным причинам. Здесь есть кровать с балдахином. Старинный умывальник и туалетный столик с треснувшим зеркалом, за которым она только что сидела. Три дивана разных эпох и в разложенном состоянии. Огромный обеденный стол задвинут в угол, стулья навалены сверху. Имеется так же и сломанный рояль.       Всё покрыто пылью, по углам арочных потолков высоко сидят большие пауки, а из двух окон в комнату разрастается плющ. На полу валяются старые мешки с песком и обвалившиеся кирпичи. И всё же Гермиона с почти ошеломляющей лёгкостью понимает, что ей здесь нравится. Возможно, дело в тёплом, обильном свете, проникающем сюда без всякого стеснения. Возможно, из-за видов. Может быть, дело во фресках, по-прежнему прекрасных в своей красочности и живописности. В шуме чаек, ароматах солёного моря, трав и цитрусовых, разносимых ветром.       — Где мы находимся?       — Догадайся, — отвечает он, приподняв бровь.       Она подходит ближе к окну, выходящему на скалы и гавань. Ветерок, касающийся её лица, мягкий, тёплый, хотя сейчас, должно быть, декабрь.       — Где-то на побережье Средиземного моря, — говорит она и высовывается из окна, чтобы восходящее солнце коснулось её кожи. Это приносит облегчение после пребывания в нескольких жутко холодных странах. — Греция? Италия?       Том подходит к ней, кладёт руку на плечо, от чего она напрягается, но не шевелится.       — Италия, да. Сицилия. Палермо.       Она отворачивается от солнца и смотрит на него. Изо всех сил старается забыть о вкусе его языка.       — Следующий пункт в твоём маленьком списке — Италия?       Он качает головой.       — Нет. Я ещё не знаю, что мы ищем и где.       — Тогда почему мы прибыли сюда?       — Это подходящее место, чтобы, так сказать, залечь на дно. Лизоблюды моего отца подбираются всё ближе. А то, что ты нацепила Брисингамен себе на шею, вызовет переполох. Я не хочу вступать в конфронтацию, — черты его лица становятся пугающими, оно словно проваливается внутрь, кости выдаются вперёд, а глаза — горят адским пламенем. Она вдруг подумала о короле Артуре, о том, как он сгнил прямо у неё на глазах. — По крайней мере, пока нет, — добавляет Том, и ей становится холодно под тёплым солнцем.       — С чего ты решил, что здесь нас не найдут? — спросила она тихим голосом.       — В мире есть места, настолько пропитанные силой и верой, что они могут заглушить любые проявления шума, утопить его.       — Как в храме Святой Екатерины? Ты говорил, что твоя магия там работает не совсем так, как нужно.       — Да, — медленно соглашается он. — Как там. Здесь это Палатинская капелла.       — Часть Палаццо Норманни, — медленно произносит она.       — В точку. Отвратительный памятник тщеславию, лицемерию и скверной вере, как земной, так и… неземной. Он излучает акустические колебания во многих местах, во многих мирах. И как бы он ни оскорблял мои чувства, дворец эффективно замаскирует наше присутствие здесь.       — Наше? — переспрашивает она.       Он улыбается ей, и эта улыбка перекрывает все пути к отступлению, возможные варианты исчезают на глазах.       — О да. Теперь тебе удалось привлечь их внимание. Ты думаешь, я плохой? Я ничто по сравнению с праведным гневом моего отца. Вряд ли тебе захочется узнать, что они сделают с тобой, если ты окажешься в их руках. — Том снова взял её за подбородок, но на этот раз мягко, и запрокинул её голову, чтобы она встретилась с его глазами. — Лучше тот дьявол, которого ты знаешь, а не наоборот, Гермиона.       Она желает выйти в окно и скрыться вдали, но ей приходится признать тот факт, что Том, по всей видимости, стал для неё единственным вариантом обретения свободы. По крайней мере, насколько она знает. А проверить и убедиться в этом не представляется возможным. Она хватает его за запястье и дёргает руку вниз, затем проходит мимо него в глубь помещения. Ей не хочется выбирать между ним и свободным падением.       — Как умно с твоей стороны, — говорит она и даже не пытается скрыть горечь в своём голосе.       Конечно, он знает, о чём идёт речь.       — Спасибо, — отвечает Том, и его улыбка становится резкой. Затем он достаёт палимпсесты и протягивает их ей.       — А теперь развлекайся. Мне нужна тишина для решения своих дел.       Гермиона смотрит через его плечо на открывающийся вид.       — Полагаю, о том, чтобы я осмотрела гавань, пока ты занимаешься своими… делами, не может быть и речи?       Он усмехается.       — Ну, ты можешь осмотреть гавань. Только отсюда, — он машет рукой, в которой держит палимпсесты, в сторону окна, а затем удобнее устраивается в кресле возле противоположного, которое выходит на горы. — Не разгуливай по вилле. Здесь небезопасно, поскольку она была заброшена уже больше десятилетий.       — Приятно знать, что тебе не плевать, — саркастически говорит она в ответ на его негромкий смешок.       Затем она принимается расхаживать по помещению.       Она приходит к выводу, что ей лучше взаимодействовать с Томом, чем с собственным разумом. Она не хочет надолго оставаться наедине с собой, думая о том, что произошло. О смертях. О человеке, — монахе, — которого она убила, прежде чем догадалась попросить о помощи. Потом о том, кого Гермиона убила своими собственными руками в Стокгольме. Девушке в Санкт-Петербурге. Их много — слишком много, — и это отбивает желание задерживаться в собственных мыслях.       Гермиона направляется в сторону старого пианино и садится за него, глядя на Тома.       Всякий раз, когда ей кажется, что она уже немного крепко стоит на ногах, нащупала путь к тому, чтобы приблизиться к равенству с ним, он срывается с места и выбивает из-под неё почву. Гермиона вспоминает о решении, принятом в Швеции: она доведёт дело до конца. Она останется с ним. И Том не станет её убивать. На самом деле, сейчас она бы сказала, что он пытается сделать прямо противоположное. Он даже, как ей кажется, стремится быть на её стороне. Так что же Гермиона теряет, когда давит на него, требуя какого-то содействия? В конце концов, она уже продала свою душу…       Она смотрит на него, одновременно исполняя на пианино какие-то прерывистые ноты, снова и снова, снова и снова. Когда он, в конце концов, поднимает на неё глаза, раздражение ясно читается в полуухмылке на его лице, она произносит:       — Я хочу выйти. Хочу поесть. И заняться чем-нибудь.       Он вздыхает.       — Ну, — продолжает она, — тебе ведь тоже нужна еда. Тебе нужно есть, пить, испражняться, помнишь? — А затем она торопливо продолжает, прежде чем ненароком упомянет о других его потребностях. — Ты можешь пойти со мной. Давай поищем провизию? Тогда я оставлю тебя в покое. Честное слово.       К её удивлению, Том не стал указывать на то, что легко может заставить оставить его в покое. Вместо этого он засовывает снопы в куртку и поднимается на ноги. Возможно, он видит смысл и целесообразность в том, чтобы регулярно кормить её. И спокойствие.       — Отлично. Тогда идём.       Он копается в примитивной связке, которую она сделала из одежды, купленной для неё в Стокгольме, и вынимает шёлковый шарф. Он обматывает его вокруг её шеи, чтобы спрятать ожерелье, и она недоумевает: когда он успел так хорошо узнать её? Её тело. Но Гермиона молчит, следуя за ним по опасной лестнице на два этажа вниз, а затем выходит на улицу через большой двойной дверной проём, одна из створок которого хлипко висит на петлях.       Они проходят по едва заметной тропинке через сад, который разросся так буйно, что порой приходится пробираться по туннелям из тенистой зелени и цветов. Затем они выбираются на небольшую дорогу, ведущую с холма вниз к Палермо.       Погода… приятная. Температура невысокая, достаточно тепло, чтобы она могла надеть лишь одно из чёрных платьев, которые он ей подарил. Вокруг красиво и тихо; ещё раннее утро, и они не видят других людей. Здесь так много диких цветов: бурачник, анемоны, накипной щавель. Люпины, чертополох и фиалки. Слышно тихое пение птиц. Этого достаточно, чтобы успокоить Гермиону, чтобы она почувствовала себя почти расслабленной. Помогает и то, что он молча идёт рядом с ней, позволяя ей отгородиться от ужаса и чувства вины.       Словно услышав её мысли, Том произносит:       — Мы не отправимся в сам Палермо. Впереди есть деревня с небольшой лавкой. Мы купим там всё необходимое, а потом вернёмся назад.       Гермиона разочарована. Ей хотелось бы увидеть Палермо. Палаццо Норманни, а в особенности — астрономическую обсерваторию. Кроме того, она знает, что ей повезло, что Том вообще согласился на это, поэтому она просто кивает и молчит. Она хочет приберечь свою энергию для битв, которые на самом деле будут иметь значение.       И она знает, что такие битвы будут.       Вскоре они добираются до деревни и лавки. Это крохотный магазинчик, но, по крайней мере, там есть свежие продукты. Гермиона выбирает хлеб, молоко, йогурт, овощи и упаковку сосисок, хотя понятия не имеет, как приготовить их на заброшенной вилле. Однако это мизерное ощущение нормальности и свободы выбора оказывается для неё пьянящим коктейлем. Она покупает фрукты: апельсины, яблоки, персики. А в глубине помещения находит несколько журналов, правда они на итальянском, но она всё равно берёт несколько. Всё это время Гермиона осознает, что Том издевается над ней, играет с ней, но в этот раз она ничего не имеет против этих действий.       Она относит все отобранные товары морщинистому пожилому продавцу за прилавком, а потом вспоминает, что у неё нет денег. Она потеряла свою сумочку в Лондоне и, в любом случае, не то чтобы носила с собой евро. Том подходит и заговаривает со стариком, излучая обаяние, широко улыбаясь и бегло говоря по-итальянски. Гермиона стоит рядом с ним, в ужасе ожидая, что всё это закончится кровопролитием, что Том не оставит владельца магазина в живых.       Или что это не выйдет у неё.       Но они выходят на улицу, а мужчина улыбается и весело машет им вслед, так и не получив оплаты.       — Что ты ему сказал? — спрашивает она, ловко волоча свои сумки.       Том не отвечает. Когда она косо смотрит на него, то видит, что его взгляд направлен куда-то в сторону. Проследив за его взором, она видит, что привлекло его внимание.       На автобусной остановке стоит компания молодых девушек. Гермионе кажется, что это туристки, и это предположение подтверждается, когда ветерок доносит до неё знакомое звучание американского акцента. Яркие улыбки и солнцезащитные очки, рюкзаки за плечами, удобная обувь и цветочные платья. Они, вероятно, остановились в квартире от «AirBnb» или хостеле поблизости, а сейчас направляются в Палермо на целый день.       А Том наблюдает за ними. Их волосами, губами, шеями. За их ногами. Как они улыбаются, как шумно жуют жвачку. Их энергичными жестами, пока они разговаривают между собой: вот голова откидывается назад в смехе, вот волосы заправляются за ухо.       Том впитывает всё это, и в ярком солнечном свете его глаза горят красным от возбуждения. Он даже не пытается это скрыть — так откровенно он это делает.       Она замирает от страха за девочек. За всю эту яркую, ранимую невинность. Хрупкость, непостоянство. Совсем недавно она была практически такой же, как они, и Гермиона знает, что никогда не сможет снова стать такой. С тех пор как она встретила Тома. И она думает о девушке на полу в квартире в России. Об ужасе, застывшем на её лице, о загубленной жизни. Она думает об отсутствии моральных принципов у Тома, о его равнодушии к убийствам. Его глубоком презрении к людям и ненависти к собственным человеческим потребностям. Она думает обо всём этом, и ей отчаянно хочется отвлечь его. Ей нужно отвлечь его. Поэтому Гермиона делает то, что точно привлечёт внимание Тома. И приведёт в ярость.       — Это твой отец научил тебя енохианскому языку?       Он всё ещё смотрит на девушек, но отвечает ей. Почти отстранённо, рассеянным голосом.       — Да.       Затем, к великому облегчению, к остановке подъезжает автобус, и девушки садятся в него, исчезая из виду. Когда они уезжают, Том обращает всё своё внимание на неё, и выражение его лица ужасает. Голод прослеживается в каждой черте, отвращение… огонь. Огонь обжигает её, когда Том перемещает взгляд с её глаз на губы, горло, грудь и ниже — на талию. Гермиона держит сумки с продуктами в обеих руках и чувствует себя полностью обнажённой, несмотря на длинное платье. Медленно он протягивает руку и обхватывает её запястье, проводит пальцами по тонкой коже, прямо над крупной веной. Она резко выдыхает, чувствуя, как внутри неё бурлит возбуждение, устремляясь к нему.       — Почему ты спрашиваешь? — его голос низкий, грубый.       — Просто любопытно, — шепчет она.       Он не отпускает её, а наоборот, приближается к ней, и когда она пытается отступить, он не даёт этого сделать.       — Не проявляй излишнего любопытства, Гермиона, — говорит он, и его свободная рука касается её щеки. — Не в этом деле. Иначе это плохо для тебя закончится. — И его большой палец скользит к её губам, прижимается к ним, а затем проникает внутрь рта. — И мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось, особенно когда я наконец-то начинаю привыкать к твоему присутствию. — Он давит большим пальцем на её язык, вынуждая решить, что делать: вырвать или сосать. Гермиона выбирает второй вариант, и шипение, которое Том издаёт, заставляет сравнить его с рептилией.       Он начинает понемногу вводить и выводить большой палец из её рта. На его лице застыло выражение скрытого любопытства и восхищения. И похоти. Его дыхание учащается. А Гермиона почти сходит с ума от ощущений, от того, как сила внутри неё пытается обвиться вокруг его большого пальца и прижаться к нему, от того, как Брисингамен становится горячее на её шее и груди. Она быстрее сосёт, берёт его глубже, а зрачки Тома расширяются и радужка краснеет, губы раздвигаются, он подходит ещё ближе, и она…       Мимо с рёвом проносится машина, так близко, что взметает их волосы. Она роняет сумки с продуктами на землю. Несмотря на то, что он всё ещё держит её за запястье, ей удаётся отклонить голову и отступить на шаг. Его большой палец выскальзывает из её рта с непристойным хлюпаньем.       — Нет, — говорит она. — Нет. Я не позволю…       — Неужели? — в его голосе звучит одновременно и издёвка, и усилие, с которым он прерывает её. Затем он подносит большой палец к своим губам, вставляет его между ними, слегка всасывает и проводит языком.       Гермиона с трудом сдерживает стон.       Том хватает её за локоть и разворачивает к себе.       — Мы возвращаемся.       И снова он подавил протест ещё до того, как тот успел начаться.       «Как, чёрт возьми, он это делает?» — мрачно думает она.       Гермиона вновь подхватывает сумки и молча шагает вперёд. Том не сводит с неё глаз всю дорогу. Птицы всё ещё поют вокруг, цветы по-прежнему переливаются красками в периферии её сознания, но она не может думать ни о чём, кроме него, и о том, что совсем не ожидала, что вкус его кожи окажется солёным.