Dimmuborgir / Тёмные города

      Вернувшись на старую виллу, он сразу же садится в кресло у окна и достает снопы, полностью игнорируя Гермиону. Кажется непонятным, что после напряжённого разговора в деревне Том так старательно не обращает никакого внимания на её присутствие.       Странно и безрадостно. Как и раньше, ей не хочется оставаться наедине со своим разумом, своими мыслями, своей виной. Она думает о том, чтобы снова взбесить Тома, просто желая отвлечься, но не решается на это. Дело почти наверняка закончится физической близостью, и Гермиона сгорает от стыда, признаваясь себе, что, возможно, не сможет устоять. Не сможет остановить его.       Или себя.       Поэтому Гермиона пытается чем-то себя занять. Она стаскивает с кровати пыльные простыни и одеяла и вытряхивает их в старое окно, а затем оставляет их там для проветривания под солнцем. Ест хлеб, сыр и фрукты. Несмотря на предупреждение Тома, она осматривает виллу: лишь малую часть, только тот этаж, на котором они обустроились. Находит уборную, и по какой-то странной случайности там до сих пор течёт вода. За ней обнаруживается множество комнат, практически везде сохранились выцветшие фрески, а многие из помещений разрушены, как и предупреждал Том. Здесь отсутствуют напольные перекрытия, нет целых стен. В одних комнатах она оказывается стоящей под кронами деревьев, в других — перед расстилающимся пейзажем Сицилии, без каких-либо барьеров между ними.       Совершенно ясно, что когда-то это было роскошное место, и даже в его разрушенности она по-прежнему может видеть немало прекрасного. Как и прежде, мягкий золотистый свет помогает ей, ароматы, ускользающее очарование. Ей интересно, что случилось с этим местом, почему оно пришло в такое запустение. Ей интересно, откуда Том знает о нём. Приходил ли он сюда раньше, когда нуждался в укрытии?       Прежде чем он начнёт её искать, она возвращается в комнату, которую Том выбрал в качестве базы. И теперь, когда Гермиона осмотрела часть этого здания, ей стало понятно, почему. Здесь всё более или менее прочно, есть кровать и несколько окон, к тому же здесь высоко, что является для Тома важным.       «Да, — предполагает она, — он определённо бывал здесь раньше».       Ей любопытно: часто ли он сюда возвращается?       Гермиона листает купленные журналы. Большинство из них о моде, все на итальянском языке, и её внимание, во всяком случае, рассеянно. Она скучает по своим книгам так сильно, что готова заплакать. Скучает по своим исследованиям, по библиотекам Оксфорда, по аромату пергамента, пыли и чернил. Скучает по дому, друзьям и нормальной жизни.       Но, как она и предполагала ещё тогда, в деревне, прежней жизни ей уже не вернуть. Нет смысла тосковать по ней. Теперь у неё есть кое-что другое. Всё, что ей нужно сделать, — это выстоять здесь, выжить с ним, и тогда она сможет уйти, получив больше знаний, чем хранится в Бодли.       В конце концов, не найдя более ничего, чем можно было бы себя занять, Гермиона затаскивает одеяла и простыни обратно в комнату из окна, устраивается на кровати так удобно, как только может, и сворачивается калачиком, чтобы уснуть. Том продолжает стоять у окна, держа снопы в руках и глядя на угасающий вечерний свет, спускающийся за горы.

***

      Когда он разбудил её, была уже ночь, и в комнате царил ледяной холод. Он опустился на колени перед кроватью и запутался пальцами в волосах Гермионы.       Она моргает, глядя на него, на очертания его фигуры на фоне темноты. Ей что-то снилось, и она пугается, всё ещё погружённая в ночной кошмар, хотя уже почти проснулась. Она пытается вспомнить подробности сна, но видит только кровь, слышит только крики. Она измучена, измотана даже после сна, который не принёс ей отдыха.       — Что? — бормочет она. — Что?       — Всё. Просыпайся. Мы уходим.       — Куда мы идём? — спрашивает она, приподнимаясь.       — В Палатинскую капеллу. Я нашёл, куда нам нужно идти дальше, и я очень хотел бы оставить небольшое послание для моего отца, прежде чем мы покинем город.       Что-то влажное блестит на его подбородке, она видит это в лунном свете, проникающем через окно. На одно мгновение, в приступе истерики, она думает, что это может быть кровь, что он пил кровь. Она протягивает руку, проводит пальцем по его губам. Даже не задумываясь, она подносит палец ко рту, слегка облизывает его.       Он липкий, сладкий. Вкусный.       Персик. Он ел персики.       Она встречается с ним глазами. Они светятся красным в темноте, пока он смотрит на её губы и палец, и хотя Гермиона переоделась на ночь в длинную ночнушку, она чувствует себя обнажённой. Как будто на ней нет ни единой детали. А потом он вдруг придвигается к ней ближе. Гораздо ближе. Том теснит её; она чувствует, как его грудь касается её груди, чувствует холодное дыхание на своём рту, как будто он намерен вернуть украденный у него вкус.       Но так же быстро он отступает назад, предоставляя ей пространство. Прежде чем Гермиона успевает понять, что происходит, Том уже стоит рядом с кроватью, словно тень в холодном полумраке комнаты.       — Пойдем, — снова говорит он.

***

      К тому времени, когда они добираются до исторического центра города Палермо, луна уже взошла высоко в небе.       Несмотря на то, что ей не по душе вся эта ситуация, весь этот опасный, дьявольский план, который задумал Том, она не может не оглядываться вокруг широко распахнутыми глазами. Впитывать всё это. Здесь всё такое красивое и древнее, и ей всегда хотелось побывать в этом месте — оно всегда числилось в её списке. Но теперь Гермионе грустно, что они не могут задержаться подольше, чтобы она смогла всё по-настоящему изучить.       А потом она задумывается о том, в какой момент начала относиться к этому как к простой туристической поездке. Неужели она и правда стала настолько циничной?       Они находятся на площади Парламента, и Гермиона смотрит на освещённый фасад Палаццо Норманни. Уже, наверное, далеко за полночь, но люди по-прежнему проходят мимо. Слышен гул машин и мотороллеров, вдалеке раздаются голоса. Местных жителей, туристов, любителей ночной жизни. Том, кажется, ничуть не обеспокоен, он берёт её за руку и начинает пробираться по площади в сторону Дворца. Ей хочется сказать, что он заперт на ночь, но потом Гермиона передумывает. Возможно, его способности и ослаблены из-за этого места, но она не сомневается, что Том найдёт способ провести их внутрь.       И, конечно, так и происходит; пока они шагают по внутреннему двору Дворца к лестнице, ведущей в часовню, она чувствует лишь облегчение от того, что никто не увидел их, не попытался остановить.       Это бы плохо кончилось.       На улице холодно, а контраст между зимним днём и зимней ночью в Средиземноморье весьма ощутим. Но небо чистое, и она бросает последний взгляд на звёзды, которые видны даже несмотря на световое загрязнение, прежде чем подняться по лестнице на второй этаж.       Войдя в часовню, она понимает, что Том имел в виду, говоря об этом месте: совершенно очевидно, что здесь есть какая-то сила. Гермиона думает о храме Святой Екатерины. Хотя Палатинскую Капеллу построили на полвека позже, её воздействие на неё подобно древней библиотеке в Египте. Здесь есть какие-то звуки, до которых она почти может дотронуться. Провести по ним пальцами и осмыслить их — настолько они осязаемы, настолько сильны. И эти звуки, акустика и дух истории хранятся здесь, крепко запечатлённые в камне, в мозаике, в витражах, в старательно выписанных ликах святых. Насыщенность ароматов и ощущений не менее поразительна, чем то, что она испытала раньше, и Гермиона осознаёт, что её губы приоткрыты, будто пытается проглотить всё это целиком. Сохранить, удержать, взрастить.       Присвоить себе.       И она входит в эту глубокую золотую пещеру, вдыхает в себя дух Византийцев, Фатимидов, Норманнов. Древние, обширные знания. Как долго камень может сохранять память? Гермиона задирает голову вверх, пытаясь охватить как можно больше произведений искусства в тусклом свете ночников, неравномерно распределённых по стенам. Но здесь слишком много всего, чтобы оценить всё сразу, Гермиона чувствует себя словно погруженной в воду и плывущей по течению в этой необъятной мощи. Невероятно древней. Древнее, чем это место, древнее, чем время.       Вероятно, с тех времён, когда не существовало ничего, кроме только созданного мира.       — Трусы, — шипит Том рядом с ней. Она следит за его взглядом. Он смотрит на западную стену. На изысканные мозаики с изображением Спаса Вседержителя, святых Петра и Павла, Михаила и Гавриила. Конечно, он мог иметь в виду их всех, но Гермиона подозревает, что, скорее всего, это не так.       — Эти мозаики бесценны, — бормочет она. — Бесценны.       — Пустые идеи, завёрнутые в лицемерие и приправленные высокомерием, — отвечает он и продолжает идти, а она не обращает внимания на то, что тьма, кажется, скапливается у него во рту и, подобно яду, стекает по подбородку, уродуя его белую кожу.       Том, несомненно, направляется к алтарю, и Гермиона медленно следует за ним, проводя рукой по прохладному мрамору колонн и Пасхального канделябра. Постепенно шокирующие впечатления от этого места отступают, вернее, их заменяет беспокойство о том, что задумал Том.       Он перешагивает через изящные кованые перила и поднимается по ступеням к алтарю. С глубоким презрением и оглушительным грохотом он сметает на пол антиминсы, свечи и большое распятие.       Все мозаичные святые смотрят на него сверху вниз — молчаливыми, суровыми, пустыми взглядами.       — Что ты…       — Тише, Гермиона, — говорит он через плечо, прикоснувшись руками к золотой святыне всего на мгновение. Затем он оглядывается вокруг, секунду думает, наклоняется и поднимает большое распятие. Он держит его в левой руке, сжимая, как кинжал, так сильно, что оно режет его ладонь. Вскользь она замечает, что его кровь красная, но её больше волнует то, как Том нарочито медленно поворачивается обратно к алтарю.       — Том, — настойчиво говорит Гермиона. — Что ты делаешь? — хотя на самом деле ей следовало бы вести себя тихо, как церковная мышь. — Ты сказал, что твоя магия здесь не работает, ты сказал…       — Существуют разные способы, малышка, — отвечает он, и его голос почти радостный. Восторженный. — И эта боль будет стоить того.       И вдруг, совершенно не колеблясь, он хватает распятие обеими руками, заносит высоко над головой и со всей силы ударяет им по алтарю.       Звук становится оглушительным. По часовне прокатываются сотрясения, сила которых сбивает её на землю. С потолка и стен падают маленькие кусочки мозаики, колонна раскалывается почти надвое. По полу расползается большая трещина, раскалывая его. Пыль вздымается, и она кашляет.       Затем пыль снова оседает, и Гермиона обретает способность видеть.       Том расколол алтарь надвое.       Он стоит перед ним с откинутой назад головой, держа распятие мёртвой хваткой, кровь капает на пол, а его ухмылка — широкая и дьявольская.       — О, Отец. Думаю, мы очень скоро увидимся, — обращается он к расписанным небесам на церковном потолке.       Лунный свет, проникающий через витражи, освещает Тома прямо на том месте, где он стоит, возле осквернённого алтаря. Его чернильные волосы и полуночь его глаз. Это ошеломляет и странно захватывает — видеть его таким, словно он как-то иначе может двигаться в этом свете.       И именно поэтому Гермиона больше не может отрицать то, что знала уже давно, но отказывалась поднести к свету, чтобы как следует разглядеть. Кто он, что он.       Она знает, разумеется, знает.       «Да, это подходит ему, — думает она, — отблески ночи ласкают его, это существо, живущее во тьме. Когда-то давно он принадлежал к свету, был ярок, подобно утренней звезде, но сейчас в нём мало что от этого осталось. Он падший, неправедный и опасный. Он — вечен. Невозможно представить, сколько вреда он может причинить, если высвободить то, что в нём таится».       «Нет, — думает она, — ему нельзя позволить вернуться туда, откуда он пришёл. Никогда».       Она должна позаботиться об этом.       Глаза Тома находят её, и он шагает к ней навстречу. Когда же Гермиона принимает его окровавленную руку и позволяет помочь ей подняться с пола, её словно пронзает электричеством, как молния, — от него к ней и обратно.       — Не могу поверить, что ты испортил эти мозаики.       — О боже, — говорит он. — Наверное, нам лучше убраться отсюда подальше, да?

***

      Они пересекают Средиземное море из Италии.       Она уже настолько привыкла к таким перемещениям, что даже не чувствует головокружения и тошноты по прибытии. Гермиона оглядывается по сторонам, и, несмотря на темноту и то, что Том так ничего и не сказал, сразу понимает, где находится.       Она видит лунные блики на Куполе Скалы, видит Западную Стену и поворачивается к Тому.       — Почему Иерусалим?       Но Тому некогда отвечать на её вопросы, ему не хватает времени. Его рука до сих пор кровоточит, и движения становятся дёрганными, пока он тащит Гермиону за собой, в центр Иерусалима, по туристическим маршрутам. Он нервничает, выглядит измождённым, с запавшими глазами и сероватым оттенком кожи. Выходка в часовне дорого ему обошлась, равно как и последовавшее сразу за ней перемещение сюда. Тем не менее, на его лице играет беспокойная, острая ухмылка.       Видимо, для него это действительно того стоило.       Он ведет её в обычный сетевой отель, что-то вроде «Premier Inn» или «Travelodge», где вся обстановка выглядит одинаково, и каждый угол, каждый предмет мебели — максимально безвкусный и невзрачный. Когда она проходит в непримечательную бежевую комнату, которую им выделили (гравюры Моне на стенах, постеленный линолеум, кровать из МДФ и потёртые одеяла на ней), ей отчаянно хочется вернуться на виллу на Сицилии. Том явно готовится, близится к концу путешествия, в которое он заставил её отправиться, а она нервничает и испытывает страх. Ей хочется вновь ощутить крупицу того спокойствия, которое она ощущала на вилле, хочется крепко ухватиться за него рукой и никогда не отпускать.       Он кивает в сторону кровати.       — Ложись спать, — говорит он, пружиня на носках. В нём бурлит нереальное количество тёмной, пугающей энергии.       Она с замиранием сердца понимает, что осквернение алтаря в Палатинской Капелле не успокоило его, не дало достаточной отдушины.       И Гермиона узнаёт выражение его лица. О чём сразу же сожалеет. Оно точно такое же, как тогда, в квартире Санкт-Петербурга, когда он ликовал, найдя сапфир. Когда он отправил её спать, а она обнаружила в гостиной убитую девушку.       А сейчас Том пылает ещё жарче. Она видит, как переливаются его грани, как контуры тела становятся будто бы растворимыми. Словно он может сменить обличье прямо у неё на глазах.       — Чем теперь займёшься?       — Не думаю, что это тебя касается, — спокойно отвечает он. Слишком спокойно.       Гермиона думает о девушках, которые попались им на глаза на автобусной остановке у деревенской лавки, о том, как он смотрел на них. Так откровенно. Так жадно.       — Я знаю, что ты намерен сделать, — шепчет она. — Не надо. Прошу, не надо. Я не позволю тебе.       Он даже не пытается отрицать это. Только оскаливается в страшной ухмылке и смотрит на неё сверху вниз. Том не стремится прикоснуться к ней, а наоборот, держится на безопасном расстоянии.       — И что же, Гермиона, ты сможешь сделать, чтобы остановить меня? Ты ясно дала понять, что не хочешь, чтобы я прикасался к тебе. Значит, мне просто придётся пойти и получить факсимиле в другом месте.       Он поворачивается и идёт к двери, и Гермиона останавливает его единственным способом, который приходит в голову:       — Она была похожа на меня.       Том уже подходит к двери, но после её слов останавливается и оглядывается через плечо.       — О чём ты говоришь?       Он выглядит так, будто точно знает, о чём говорит Гермиона.       — Девушка в России. Она была похожа на меня. Каштановые волосы, карие глаза. Невысокая.       — Твои глаза больше не карие.       — Не делай вид, будто не понимаешь, о чём я.       Том лишь полуоткрытыми глазами глядит на неё, не подтверждая подозрений. Гермиона пытается вспомнить остальных девушек — был ли там кто-то с каштановыми волосами? Она думает, что да. Станет ли он искать такую же, если Гермионе не удастся остановить Тома? В этой местности, вероятно, много кареглазых девушек с таким же цветом волос, как у неё.       — В ту ночь ты спросил, готова ли я принести себя в жертву, потому что меня… меня ты не убьёшь. Ладно. Я согласна сделать это: занять место той, кого ты планируешь искать сегодня. Только не убивай больше никого.       Он качает головой.       — Гермиона, неужели ты думаешь, что всё, что нужно — это лишь один хороший перепихон? — Её глаза незаметно расширяются, поскольку она не привыкла слышать подобные слова из его уст. — Думаешь, я смогу переменить свой ход действий раз и навсегда?       «Может быть, — думает она. — Стоит попробовать».       Вслух же произносит:       — Я не хочу, чтобы ты убивал кого-то ещё. Теперь, когда я вижу сны, они все наполнены кровью. И всеми твоими поступками, свидетелем которым я стала. И если это то, что необходимо… тогда да. Я сделаю это.       — Очень благородно с твоей стороны, — мурлычет он. — Так невероятно самоотверженно.       Но он подходит ближе, делает несколько шагов вглубь комнаты. Она остаётся на месте, держит спину прямо, её подбородок поднят так высоко, как только возможно.       — Это то, чего ты хочешь, — говорит она. — Ты хочешь дотронуться до меня. Ты настаиваешь, чтобы мы касались друг друга. Ну, в сексе… достаточно прикосновений.       — Я слышал, — отвечает он. А потом: — Ты это серьёзно?       Том уже почти дошёл до неё.       — Да, — произносит Гермиона, потому что он хочет, чтобы её согласие стало осязаемой реальностью, неоспоримой вещью, чем-то, что он сможет предъявить ей позже. — Да, я серьёзно.       Том приближается к ней, впивается взглядом, и Гермиона глубоко вдыхает, пытается сосредоточиться, не двигаться, хотя у неё создаётся ощущение, будто под кожей что-то шевелится. Он бесцеремонно просовывает ладонь в вырез платья и касается её груди. Левой. Той, в чью сторону смещено сердце. Том обхватывает её ладонью — достаточно нежно и аккуратно, проверяя, как она ложится в руку. В его действиях и движениях чувствуется любопытство, его губы приоткрыты, а внимание полностью поглощено Гермионой. Затем он перемещается большим пальцем к соску, и Гермиона больше не может следить за его реакцией, теперь сосредоточившись только на своей. На том, как сила внутри неё чуть ли не с яростью стремится выпорхнуть наружу, как она тянется к нему, ударяясь о клетку рёбер.       Она хочет вырваться на свободу. Гермиона чувствует это.       Она стонет, выгибает спину и прижимается грудью к его руке. Гермиона задаётся вопросом: сможет ли выдержать это, всю остроту ощущений? Том замечает её реакцию, делает это снова, на этот раз сильнее. Сводит большой палец и указательный вместе и слегка щиплет сосок. Гермиона наблюдает за тем, как он касается её, как высовывает кончик языка и смотрит на неё возбуждённым и внимательным взглядом, — необыкновенное зрелище.       — Ты… ты никогда не делал этого раньше, — выдавливает она из себя. — Хочешь, чтобы я…       — О, — перебивает он, — я видел, как это делают другие. Думаю, общий смысл мне ясен.       И он спускает рукава её платья сначала с одного плеча, затем с другого, пока оно не спадает и не обнажает Гермиону до пояса. Её руки застряли в этой ткани, и она чувствует себя жалкой, ощущая чуждую мрачную жажду, когда он обхватывает обе её груди, а затем наклоняется и проводит холодным языком по соску. Она шипит, и он делает это снова, потом ещё раз, затем сильно всасывает, и она вскрикивает.       Том слегка отступает назад и начинает следовать руками по контурам её тела: по бокам грудей, по талии. Он проводит ладонями по мягкому платью, касаясь бёдер, спускается вниз по ногам, снимая его.       Теперь на Гермионе остались только чёрные трусики.       — Это всегда казалось мне мерзким — процесс совокупления. Отвратительная. Человеческая. Потребность.       Он продевает пальцы под резинку её нижнего белья и спускает их к платью. Затем Том оглядывает Гермиону сверху донизу. Её лицо, тело, бегающие по коже мурашки, твёрдые соски, то, как быстро бьется её сердце, как трепещет грудь.       — Но мне кажется, что меня можно переубедить.       Он пытается обхватить её за талию, но она вскидывает руки и, схватив Тома за запястья, останавливает его.       — Больше никаких убийств, — говорит она. — Поклянись.       И вот она снова пытается вытянуть из него клятву. Как невероятно глупо; Гермиона боится, что даже если он уступит ей, это свяжет её крепче, чем его. И всё же она упорствует.       — Поклянись, Том.       Он ослабляет её хватку на своих запястьях и опускает одну руку ей на грудь, пока не накрывает полностью её сердце. Она чувствует, как оно бьётся, ударяясь о его ладонь.       — Я клянусь, что больше не буду убивать девушек, пока у меня есть ты.       — Это не то, что я…       Свободной рукой он проводит пальцем по её губам, заставляя молчать.       — Это моё решение, Гермиона. Тебе следует принять его.       Конечно, это гораздо лучше, чем ничего. Однако по-прежнему ужасно и всё так же представляет опасность для девушек, чего она не хотела допустить. Но, с другой стороны, он хочет этого. И, кажется, довольно отчаянно. Обладать ею. Это его слабость, которую она вполне может использовать в свою пользу. Если не прямо сейчас, то в будущем.       — Я согласна, — говорит она.       Он усмехается в ответ, и его волосы, спадающие на лоб, отбрасывают тени, подобно изломанным крыльям, на белки глаз. Он сильнее надавливает рукой на область её сердца, причём так, будто хочет прорваться через кожу, мышцы и кости и оставить отпечаток прямо на самом органе.       — Тогда я клянусь. Чувствуешь это?       Гермиона ощущает его клятву прямо в сердце. Как она течёт по её нижней полой вене и оседает в предсердиях и желудочках, как у себя дома. Теперь клятва поселилась там, и Гермиона невольно задаётся вопросом: правильное ли решение она приняла?       — Да, — отвечает она. — Чувствую.       — Ну что ж. Раз уж мы договорились… — он обхватывает её за талию, поднимает на руки и несёт к кровати, затем укладывает её в позу лежащего ангела эпохи Возрождения. Волосы каскадом рассыпаются по покрывалу из полиэстера, а конечности вытягиваются в тоске и молитве.       «Он вспоминает старые картины? — гадает она. — Или воспроизводит то, что когда-то видел?»       — Тебе нужно раздеться, — говорит ему Гермиона.       — Я прекрасно это знаю.       И он начинает расстёгивать пиджак. Она лежит и наблюдает, как он раздевается, ничуть не смущаясь. Он всегда был полностью скрыт — максимум, что она видела, это кисти рук и небольшой участок груди под вырезами рубашек. Но теперь всё его тело постепенно открывается. Его кожа странно прозрачна, и, казалось бы, не пропускает света. Ей кажется, что в нём предостаточно тьмы, когда он, наконец, предстаёт перед ней обнажённым и сосредоточенным. Его тело — сплошные скульптурные рельефы, дорожки на его коже, по которым стоит ехать с осторожностью. Загадки и тайны, к которым не следует присматриваться слишком пристально.       Но Гермиона должна.       — Иди ко мне, — говорит она ему.       И он подходит к ней, забирается на кровать и оказывается высоко над ней, опершись на колени. Его бледность оттеняют волосы, чёрно-красные глаза, румянец на щеках, груди и члене.       Она протягивает руку, проводит пальцем по коже, прослеживая вдоль вены, и он откидывает голову назад. Она понимает, что ей это нравится, то, что его реакция так похожа на человеческую. Гермиона старается держать всё под контролем, быть настолько холодной и отстранённой, насколько это возможно, это ничего не значит, это просто…       Он ложится на неё, наваливается всем весом. Всё, что она чувствует, — это холодность его кожи, твёрдость и пульсирование члена. Конечно же, Том не позволит, чтобы Гермиона отстранилась, дистанцировалась от этих ощущений.       — Том, я…       Он заставляет её замолчать поцелуем.       Он, конечно, весьма продвинулся с момента их первого раза. Том всегда был абсолютно уверен в своих силах, но не практиковался, но теперь же их поцелуй влажный, горячий и совершенно развратный. Он обхватил её лицо руками и держит Гермиону в полной неподвижности, пока медленно трахает её рот своим языком.       По-другому это не описать.       Она стонет, подгибает пальцы ног, и её позвоночник натягивается подобно тугому луку. Сила внутри неё вздымает голову и оскаливает зубы, и почти не уступает его силе, дополненной Граалем, сапфиром, «Брисингаменом»…       …но страсть, Гермиона боится, что эта страсть — принадлежит ей.       Долбаный пиздец.       Он опускается вниз по горлу, отыскивая точку пульса, и впивается в неё зубами. Гермиона вздрагивает, не уверенная до конца, что Том не вырвет ей яремную вену просто так, забавы ради, а он, будто прочитав её мысли, усмехается и проводит языком по вене. Он не разрывает её кожу, но оставляет чёткие отметины от своих зубов. Гермиона чувствует это. И она понимает, что Том уже расположился между её бёдер, надавливает на неё своим весом, лишает шанса на сопротивление, похоже, действуя исключительно на основании какого-то низменного инстинкта, которым он даже не должен обладать.       Он втягивает кожу шеи в рот, и Гермиона чувствует, как по ней распускается засос, словно цветок. Он запускает одну ладонь ей под спину, проводя по позвоночнику, а другой прослеживает по рёбрам, вверх, мягко обводя подушечками и касаясь груди. Гермиона оказывается полностью в его ловушке, его присутствие всеобъемлющее — он над ней, под ней, вокруг неё. Она вздрагивает, наклоняет голову набок, а затем решает ускорить этот процесс, пока окончательно не утратила рассудок.       Она опускает руку вниз и обхватывает ствол члена, направляя к месту, где все нервы её тела сплетены воедино. Том легко подчиняется, опирается одной рукой на её плечо, позволяя ей направлять его. Но тут же останавливается, замирает, будто перед прыжком в неизвестность.       — Твой последний шанс передумать, Гермиона, — он улыбается ей, и эта улыбка впивается в её душу шипами и начинает терзать.       — Сделай это, — говорит она и ненавидит его за то, что он крутит ею так, как ему хочется.       — Как пожелаешь.       И он медленно начинает входить в неё, двигаясь плавно, слабыми толчками, несмотря на то, что она чертовски мокрая и скользкая. Она двигает бёдрами ему навстречу, изнывая, пытаясь помочь ему, заставить его войти глубже, несмотря на то, что уже чувствует себя безмерно наполненной.       — Не двигайся, — вырывается у него, и она старается не шевелиться, пока он занимает внутри неё всё больше пространства, погружаясь всё дальше и дальше.       В конце концов Том полностью входит в неё, и она чувствует, как его тазобедренные кости упираются ей в кожу. Тогда он приподнимается на локте и хватает её за подбородок.       — Дыши для меня, — шепчет он ей в сомкнутые веки, и от тона его голоса она приоткрывает их и смотрит прямо на его губы.       Он не требует из внимания, не для того, чтобы облегчить проникновение в неё. Нет, он требует, чтобы её вдохи принадлежали ему. И она отдаёт ему, вдохи и слова, сопровождающие их:       — Я не позволю тебе обладать мной.       Свобода воли. Прекрасная вещь. Неоценимая. Она держит её в своих руках прямо сейчас, в этот момент, и Гермиона будет держаться за неё столько, сколько сумеет. Она клянётся ему, что никогда не выпустит её, но делает это беззвучно, чтобы он не услышал.       — Слишком поздно, — смеётся он и двигает своими узкими бёдрами, будто пытаясь оставить как можно больше отметин на её бёдрах. Она путешествует тысячи лет, взлетая и падая, пока он находится так глубоко внутри неё, и на секунду, всего на секунду, Том становится целым миром, на который она смотрит снизу вверх.       Затем она переворачивает их. Оказывается сверху. Он позволяет ей это, и Гермиона думает, что, возможно, это была ошибка, потому что в этой позе она чувствует себя настолько зажатой, что едва может дышать. Чувствует, что он так глубоко погрузился в неё, что разрывает птичью клетку её рёбер. И она узнаёт выражение его лица, потому что видела раньше: уродливое, суровое торжество победы.       — Вот так, — говорит он, и её слабо утешают нотки хрипоты в его голосе. — Правильно, — он двигает бёдрами в такт её движениям, входя в неё и начиная рычать от испытываемых ощущений. — Вот так, ты моя.       И в этот момент, когда клетка внутри неё раскололась, сила, заключённая там, вырвалась на свободу. Она вырвалась наружу, но та, что принадлежит Тому — проникла в Гермиону, и теперь вся его сущность, зло, ярость и дикая мощь, была заключена в пространство между её рёбрами. Это возникло в один миг, а в другой — уже оказалось с ней.       Затем эти силы сливаются. Проникают в её мозг. И Гермионе кажется, что эти соединившиеся атомы теперь никогда нельзя будет разделить.       Ощущения слишком сильны, их силы переплетаются самым мучительно интимным образом. Гермиона не знает, где кончается она и начинается он, так как же тогда ей отделиться от него? И когда Том начинает входить в неё по-настоящему, безжалостно, она задаётся вопросом: когда Том понял, что это то, что нужно? Догадывался ли он об этом в глубоком шведском лесу, когда она черпала из него силы? Подтвердил ли он свои догадки в маленьком коттедже, когда они целовались? Когда Том узнал, сколько планировал обладать ею?       Когда Гермиона смотрит на него сверху вниз, его глаза горят слишком ярко и сильно. Она вдруг понимает, что медальон открылся, и увидела пляшущий огонь «Брисингамена», наслаивающийся на багровое пламя, которое живёт в глубине его зрачков.       Затем Том начинает трахать её так, что она вспоминает, что он — не человек. Он делает резкие толчки, будто хочет сломать её, и ей кажется, что он стремится разорвать её на две части, как сделал это с алтарём в Капелле. Он хватает её за бёдра и талию и двигает её вверх-вниз на своём члене. Это больно, но не достаточно, и она обхватывает его руками за плечи, опирается на его бёдра, чтобы прогнуть поясницу и…       Она кончает так неожиданно, что вскрикивает. Это — чистое безумие, это вспышка, а затем взрыв, и Гермиона так крепко сжимает его внутри себя, что вены на голове Тома выступают, как струны, пока он продолжает двигаться в ней. Она ненадолго покидает собственное тело, слепнет, глохнет, парит, и откуда-то приходит мысль, что это нечестно — заставлять её испытывать подобное удовольствие.       Затем она наваливается на него, но Том ещё не закончил. О, далеко нет. Он удерживает её и заставляет принимать его, и Гермионе кажется, что призрачное ощущение члена Тома внутри навсегда останется с ней, что подобным образом он оставляет свою метку. Том весь раскраснелся, на лбу поблёскивает пот, его волосы стали завиваться, а глаза… Боги, его глаза. Их полностью поглотил красный цвет, теперь они стали подобны порталам в ад. И Том не сводит их с неё. Он смотрит на выражение её лица, на тело, одновременно с этим усиливая свою хватку на талии и двигаясь более грубо, на его лице — маска чистой алчности, которая становится всё темнее, когда его бёдра наконец начинают подрагивать и сбиваться с ритма.       Он со стоном кончает и на мгновение теряет контроль над собой. От его тела начинают исходить чёрные тени, которые окутывают её, обволакивают их обоих, как кокон. Тени, что касаются Гермионы, одновременно шелковистые и невесомые, как перья, и тяжёлые, как валуны и кандалы. Они обжигают её плечи и спину так же, как «Брисингамен» — обжигает грудь, разгораясь, чтобы развеять тьму, в которую погрузил их Том.       А потом сгустки теней снова исчезают, и она опускается на его грудь. Гермиона чувствует себя такой истощённой, как будто он вобрал всю её жизнь в себя.       — Было больно? — спрашивает он. — Ты кричала так, будто тебе было больно.       — Нет, — отвечает она. — Не больно. — Затем каким-то образом ей удаётся сесть прямо, она смотрит на него сверху вниз, на то, как он устраивается между её бёдер. — Теперь ты скажешь мне, кто я.       Это не вопрос.       — Скажу, — не менее уверенно подтверждает он. — Но поспи немного, Гермиона. Ты устала, я чувствую это.       И она может почувствовать его всепоглощающее торжество. И, поскольку Том — это Том, он должен физически это продемонстрировать. Он притягивает её к себе за волосы, так что её грудь прижимается к его груди, и щека — к щеке.       — Скоро я завладею твоей душой, — нежно бормочет он ей на ухо, такая глумливая пародия на любовника, шепчущего сладкие речи, — и когда я это сделаю, я сожру её.       Гермионе кажется, что это не навредит ей, но не говорит ему об этом.       — Ты обманул меня, — бормочет она, думая: станет ли он вообще искать девушку, чтобы убить её, а не трахнуть?       — История такая старая, но всё ещё оригинальная, — поддразнивает он, и проводит рукой по её спине, разводит ладони и надавливает, прижимая Гермиону ближе к себе. Он холодный.       Она прижимается к его груди. Ей хочется встать с кровати, пойти и лечь на пол, или на тот неудобный стул, или в ванну, только чтобы показать ему, что это всё ерунда, что не имеет для неё ровным счётом никакого значения, это просто сделка. Чужая жизнь в обмен на её тело.       Но она слишком устала.       Том получил то, что хотел. Он победил. Но Гермиона чувствует в нём голод, видит его, чувствует, как крепко он обнимает её, и бережёт место для этого голода в своей груди.       Да, Том заполучил её, но это значит, что и она заполучила его взамен. Она не скажет ему об этом, но соединение сил работает как для него, так и для неё. Гермиона чувствует это, и задаётся вопросом: подумал ли он об этом, прежде чем заняться с ней сексом? Потому что Гермиона может, если закроет глаза и сосредоточится, мысленно провести по его гладким костям, может свести руки вместе, образуя чашу, и держать так его сердце, его кровь, и…       … да, возможно, она тоже немного выиграла.       А может быть, даже больше.