Вокруг только белый шум.

      На воскресенье запланировано официальное чаепитие «Детективного Агентства» на крыше университета и Ацуши не мог в это поверить. Вчитывался в утренние сообщения и смайлики от Дазая, а совсем не верил в то, что студсовет дал разрешение посидеть на крыше и никаких требований не выказал. «Просто не будем там мусорить ребят» — краткое и единственное сообщение… с указаниями?       Как он вообще смог договориться? За эти три дня каждый факультет успел родить по несколько слухов о новом составе студенческого совета. Даже Белоснежку приплели к «злым русским», а от самих сплетен становится не по себе. Поговаривали, что они в бегах, что торговали наркотиками, что в розыске, что принадлежат мафии и если продолжать - пальцев на ногах и руках не хватит. Юноша ёжится от обрывков голосов в своей голове и хочет поскорей от них избавиться, переключиться на что-то другое.

Хорошо, что сплетни разводят не о нём.

      В это время в комнату входит сосед паренька — длинноволосый и тоже замкнутый юноша. Сигма как раз вернулся из коридора с двумя вымытыми кружками. В комнате душисто и пахнет какими-то травами, а не потом, тоже его заслуга. — Всё хорошо, Ацуши - кун? — Д…да, Сигма, не переживай за меня. Просто задумался. - Тихо усмехается юноша, отмахиваясь от светло-серых глаз и заверяя, что всё в порядке. — Мы же хотели сходить в кафе, уверен в том, что день пройдет отлично! — Самое лучшее, что получил Ацуши — это чужой облегченный выдох. Пока они только соседи по комнате и рассказать что-то личное, юноша не готов. — Да, я тоже надеюсь на это.

…

      Небольшая кофейня встречает не первых и не последних своих гостей, девушка за прилавком улыбается двум вошедшим. Достоевскому и Гоголю. Первый — все в той же шапке ушанке, немного мятой белой рубашке и своём длинном кардигане. Второй же выглядел более эгоцентричней… Брюки в крупную черно-белую полоску, достаточно хорошо обтягивающие его стройные ноги и бедра, черная рубашка и вальяжный плащ. Ещё эта длинная и толстая коса. В России все так ходят…? — Федь, а нам обязательно на японском говорить? Это же таааак неудобно. — Не ной, так ты быстрей привыкнешь к новому языку.       Слышится громкое фырканье со стороны Николая и приглушённое бухтение. Фёдор не понимает сам, как так сложилось, что из всех возможных вариантов он выбрал именно эгоцентричного и взбалмошного Гоголя, став с ним, если не друзьями, то точно неплохими приятелями. Наверное, из-за его неординарности и странной морали. Если, конечно, не считать того, что брюнет использует всех и каждого в своих целях, заботясь сейчас лишь о двух своих самых приближенных — Иване и Николае. Ну как заботится… проявляет хоть что-то, кроме холодного безразличия, позволяя себе выбираться с ними куда-то, как например сейчас.       Девушка у прилавка обворожительно улыбается блондину с прекрасной косой, а он и не лучше, воркует и неприкрыто флиртует с робкой девицей, стоит ему подойти к прилавку. Румянец проскальзывает на аккуратных щёчках, она опускает взгляд и немного глуповато улыбается. Читать людей уже не так занятно для Достоевского, потому что в каждом диалоге с кем-то, при каждой оброненной фразе — он уже имеет минимум три варианта того, что скажет его собеседник, просчитывает вероятность чужих поступков. Так и строятся те маломальские разговоры, в которых он периодически участвует. Но хотел бы, чтоб всё свелось к абсолютному нулю.       Гоголь продолжает фамильярничать, выбирает самые сладкие и ароматные булочки, заказывая себе сок и Фёдору — чай со всяко разными травами, намешанной ароматной бурдой. Тот факт, что Достоевский тот ещё чайный сноб с одной стороны забавлял, а с другой — не был чем-то новым или неожиданным. К этой неприступной крепости Николай подбирался достаточно долго, подбирал лазейки и нужные ключи. Как он задобрил колдуна в тёмной и одинокой башне — говорить отказывается наотрез. Предпочтёт пасть от лезвия гильотины его личного палача с глубокими сливовыми глазами, но сохранит его тайны и унесёт их на тот свет. А уже там захохочет в голос, встретившись с чертями, закричит радостно и, если не станцует с ними, то уж точно будет наблюдать за породнившимися русскими. Мало кто мог приручить его, почти никто не решался, а у Фёдора вышло уж очень умело. Не без ошибок, ссор, скандалов и непонимания. Дело ведь в его необычной харизме, нескладности и непохожести на стадо баранов.       Подушечками он поглаживает Zippo в руках. Её гладкий корпус и старую резьбу на дне. Одно из напоминаний дома, родовитого происхождения. Погруженный пустотой и редкими мыслями, брюнет совсем не замечает того, как судорожно печатают пальцы Ацуши по экрану, как он под шумок фотографирует иностранца и отправляет встревоженно Дазаю. Почему ему?       Потому что он кажется умным и вчера так не встретился с ним, а по рассказам ребят — вошедший идеально подходит. Получая краткое: «Скоро буду», оба юноши выдыхают. Сигма часто перенимал чужое волнение и нервозность. Как сейчас. — Федь, садись, не стой на пороге столбом. Сейчас я всё принесу. — И Фёдор действительно присаживается за один из столиков на мягкий диванчик. Прямо напротив Накаджимы и Сигмы. До их перешептываний ему нет никакого дела, как и теперь до зажигалки. Литературная статья ему куда интересней окружения. И молит он лишь об одном.

Чтоб «это» вновь не повторилось.

      Только не после утра субботнего, проведенного в православной церкви. До неё ехать далеко, но такой набожный человек как Фёдор не пропускал пока ещё ни одной субботы за молитвой в святыне. Он был приятно удивлен, что православие так распространено и в стране восходящего солнца. Гоголь никогда не заходил и не заходит с ним туда, предпочитая запаху ладана свежий воздух улицы. Нечего ему мусолить глаза впечатлительным верующим, да и незачем ему там бывать. В детстве его в церковь водили часто, успел уже насмотреться. А сейчас, катаясь до неё с Фёдором, он его может вытянуть из свой коморки.       Вера — единственный спасательный круг Достоевского, свет свечи, который никогда не погаснет, и будет освещать путь в непроглядной тьме. Это единственное светлое, что ещё осталось в разбитой и одинокой душе. Единственное за что он цепляется, чтобы жить и идти дальше. Слабосильные руки сложит в молитвенном жесте, отдавая себя всецело лишь Господу Богу, и не будет сожалеть о тяжких грехах, совершённых им. Они грызут его душу, направляют на тело хворь. Может из-за грехов он так хрупок и отвратительно бледен, так слаб физическим и ментальным здоровьем? Отложит эти глупые вопросы, вновь,в дальний угол измученной души, да уткнется в анализ и скупую логику. Почему именно скупую? Да потому, что он разучился уже хоть что-то чувствовать, заперев больное сердце подальше ото всех и себя. Эмоции и привязанность — уязвимость, что для него недопустима и непростительна. О да, он загнал себя в прочные рамки и не собирается из них выходить. Ни под дулом пистолета. ни под слёзными уговорами. Не проходит и тысячелетия как возвращается Гоголь, садясь напротив и начиная уплетать панкейки и купленные им булочки, иногда отвлекает намеренно Достоевского от интереснейшей статьи, на такого выразительного себя. — слушай, Дось, а чего ты сладкое не ешь? — Заслышав русскую речь Фёдор поднимает взгляд внимательный на Николая. — Не люблю. Что за вопрос? — Знаешь, подумал просто о том, будешь ты сладеньким с кем-то или предпочтешь сладкого.~ — Фу блядь, Гоголь, завязывай с этой мутью. — Брюнет натурально морщится от чужих слов и откидывается спиной на диванчик позади себя, выбивая из блондина громкий смешок. — А хотя… Если не такого же горького найдёшь себе, то точно приторного. Чтоб ебать как зубы сводил. Николай всегда умел подбирать отличные тайминги, где бы не находился, а дела любовные и сплетни доносил Достоевскому почти первый. Знает, что ему всё равно и отношений никаких не хочет, но на кону была высокая плата. «Какая?» :спросят остальные, а он гордо ответит — «Мы поспорили». — Слушай, Коль, отъебись с такими вопросами и предложениями. — Почему именно в этот момент входит Дазай в кофейню? Неизвестно. Как он так быстро собрался и пришёл? Оставим загадкой. Как хорошо, что он не знает великого и могучего, ведь точно бы поперхнулся сочетанием в нём прекрасных речевых оборотов и филигранного, отборного мата. Сперва Гоголь замечает его у прилавка, покупающего скромный стаканчик латте и уходящего за столик позади них двоих. Накаджима кивает, второй раз убеждаясь, что шатен — его личный спаситель и герой. С Сигмой они кратко знакомятся, и на губах Осаму расцветает улыбка. Если бы они знали насколько она вымученная, на самом деле, и как ему всё это дорого.       А вот здесь уже очередь встретиться взглядами с Достоевским и убедиться в своей догадке — они оба гении, умникумы. Им не нужны слова, не нужно и понимание, другие люди. Это видно, по глазам и блестящему уму, видно по одним только движениям и изминениям мимики, умению держаться в обществе недосягаемой фигурой. Одного поля ягоды, только мировоззрения и морали разной. Это в какой-то степени будоражит в Дазае забытое чувство соперничества. В Достоевском оно и не селилось никогда. «Ну, здравствуй». «Ого, такая персона заметила моё присутствие». «Ты не пришёл бы сюда просто так и в такую рань». — Лишь по тому как опускается ладонь и пальцы обхватывают ручку чашки, как взгляд сливовых глаз опускается, Осаму понимает, что он ему говорит и с какой неприхотливостью. Озвучь свои мысли на другом языке, Осаму поклянется пред любым божеством — он поймёт Достоевского. «Ты прав. Но, пугать первогодок — не лучшее развлечение» — Устраивается удобней, закидывает ногу на ногу и подпирает ладонью подбородок, смотря прямо и точно на русского. «Мне всё равно на первогодок». «Тебе даже не интересно, чем?» «И чем же?» «С таким лицом и повадками зверя — никуда не уйдёшь». — Из их поля зрения никуда и ничего не теряется. Ни Гоголь, отошедший к прилавку за кусочком яблочного штруделя ни милое и будничное болтание Сигмы и Накаджимы под уход Осаму. Не теряется ни один вздох и медленный выдох, шорох одежды и малейшее движение или намёк на него от собеседника. «Прям таки зверя?» «Дикой твари. Таких отлавливать надо~». «Так поймай меня~». — Не тот сценарий. Молочного шоколада глаза смотрят удивлённо в ведьмовские лиловые и не могут оторваться. Он это серьёзно? Или может быть так шутит? Но кажется, что всё таки не шутит. Худые пальцы ставят на столик чашку недопитого чая, Фёдор самодовольно прикрывает веки, уверенный заранее в его ещё одной победе. —БЛЯТЬ ЛЕГАВЫЕ! КОЛЬ НАС РАСКРЫЛИ! — Почти надломано вскрикивает Достоевский, набрав предварительно побольше воздуха в лёгкие и даже подготовившись. И Николай не заставляет себя ждать. Тарелочка со штруделем разбивается об пол, а его сильные руки буквально хватают тонкое запястье Фёдора и они вылетает пулей из кофейни. Почти что сразу же сильные руки ловко через плечо перекидывают брюнета, он меняет свое положение и садится на плечо Гоголя. Недобор веса одного и достаточная физическая сила второго — идеальное комбо. Достоевский не был слишком тяжелой и неподъемной ношей, зато прекрасно координировал и составлял маршрут их побега, а для Гоголя такие их побеги стали если не обыденностью подростковых лет, то точно хорошей тренировкой на выносливость и силу. Никому из них точно не хотелось, чтоб в момент погони блондин либо уронил Достоевского, либо же упал сам. До появления в их дуэте Гончарова они всегда сбегали на его двоих, а с ним — отрывались на автомобиле или же он был их конечным пунктом и помогал укрыться, залечь на дно. — СТОЙ, НЕ УЙДЁШЬ! — Кричит им в след Осаму и тоже вылетает из кофейни, недолго соображая и срываясь на бег за ними. Их фигуру и конструкцию нетрудно выследить и увидеть вдалеке. Чёрт, этот хитрец даже шапку со своей головы сорвал, больше не маячит белой тряпкой. А обеспокоенные Ацуши и Сигма лишь хлопают глазами, выбегают следом и понять не могут, что только что произошло.       Достоевский слышит оклики шатена позади себя и беззвучно, только грудной клеткой усмехается на это. Всё таки побежал. Предел Гоголя с ним на плечах — примерно два с лишним квартала, что довольно так и прилично, но скоро нужно будет ему отделиться и бежать своими двумя, а там уже скрываться в подворотнях. Они бегут на красный, не обращая внимания на движение машин на дороге,чудом не попадают ни под одну из них, слыша иногда громкие и кроткие гудки, адресованные только им и выразительные чертыханья Осаму, обходящего аккуратно вставшие автомобили. Япония отличается разительно от России и районов в которых им довелось жить. И перебегать вот так вот дороги - это ещё цветочки. Их прошлое полно таких вот происшествий и может быть, как нибудь, о нём они и расскажут. Чувствуя как выбивается из сил Николай, Фёдор командует кратким «В россыпную» и спрыгивает с его плеча, резко скрываясь в подворотне узеньких улочек между домами, пока блондин укрывается в каком то магазине, переводя дух и теряясь среди высоких стеллажей.

...

      Как всё дошло именно до этого? Он даже кофе не успел попить и только в пустую деньги выкинул, а в итоге сейчас преследует в странной авантюре самого Достоевского. Ну надо же,вы только взгляните! Продуманная же тварь попалась, хранил свои силы для последнего рывка, чтоб точно оторваться. Только вот Осаму, даже выбившийся из сил, всё равно в плюсе. Он эти районы знает лучше себя самого. И именно поэтому, свернув на другую улочку и дав ложный привкус победы, неожиданно настигает брюнета и валит его с ног.       Глухая боль проносится по всему телу: от затылка к самому копчику, когда худое тело Фёдора встречается с холодным бетоном. В боку и плече остро колит от внезапной нагрузки, а ноги начинают тяжелеть. Легкие горят неистовым пламенем и хочется поскорей их выхаркать к чертям на землю, глотка иссохла, бешено бьется сердце в клетке из рёбер, отдаёт ощутимой болью. У него они совсем слабые, как и конечности. Как и всё его тело. Он страшно ненавидит свою же оболочку, свое тело и его форму, не способный правильно пользоваться им. Что уж там, брюнет с легкостью заболеть может от такой встречи с холодной землей, заполучить красивые пятна кровоподтёков на чувствительной коже. Слишком чувствительной. Лежит вот под шатеном и пытается отдышаться, слышать что-то ещё, кроме ударов крови о изгибы артерий и собственного хриплого и тяжелого дыхания, да неотрывно смотрит в глаза напротив. Покрасневший и растрепанный, без этой нелепой ушанки с ещё более заметными залегшими синяками под глазами.       Оба впитывают кожей тяжелые вздохи, со стороны Фёдора слышны ещё и хрипы, а Дазай слишком громко сглатывает вязкую слюну, кадык плавно двигается и даже в какой-то степени красиво. Ко лбу прилипает непослушная челка, капелька пота капает на кожу с ровного и прямого носа, с самого кончика. Бинты успели немного взмокнуть, но это не так важно, не так заметно в отличие от блеска немного потемневших кофейных глаз. У него самого в ногах скопилась слабость от внезапной пробежки. Но телом и здоровьем был намного крепче Фёдора. И лёгкие не так сильно горят, но сердце так же гулко бьётся. Не из-за пробежки и физической активности. Далеко не из-за неё. Машинально, в желании напиться кончиком языка шатен облизывает пухловатые губы. И Достоевский это движение дублирует, пока худые запястья продолжают прижимать к холодному бетону.

Он его поймал.

Что-то неправославное между ними проскальзывает, пока они оба, откровенно говоря, любуются друг другом. И не могут оторвать взгляда друг от друга. Лишь набрав воздуха в легкие, Дазай хочет что-то сказать, но его тут же перебивает хриплый и тихий голос. — Может ли Демон стать Богом? Этот вопрос не заставляет задуматься, ответ на него понятен даже ребенку, но отчего-то Осаму медлит с ответом. Может оттого, что такого вопроса никак нельзя ожидать? Или от того факта, кто его произносит? От того как он неуместен? От того, что никто об этом обычно и не думает, не спросит? Не знает, но точно подумает над этим, когда придёт в себя, когда в очередной раз возьмется голыми руками за лезвие ножа в будничном уже процессе. И всё же его сиплый голос доносится до собеседника. — Нет. — Значит... я стану им для тебя…