Вокруг только белый шум.

            Будни Достоевского окрашены мерзкой платиновой чернью бытия, маслянистым ощущением жижи на потрескавшихся губах и привкусом таблеток, которые пить нужно, только он уверен в том, что справится со своими скелетами в шкафу сам и только сам. Без таблеток... а является ли он вдруг просто чернью?       О нет, и не может им быть по своей природе и натуре. Ведь такой сброд лишён высоких интересов, а он не таков. Далек от простого люда вокруг себя. Род его семьи очень древний, один из уважаемых в холодной России. По праву боярский и статный, берущий своё начало ещё в начале шестнадцатого века. Историю, генеалогическое древо помнит наизусть и даже сейчас идеально расскажет обо всех всё, что захотят. И кичиться своим происхождением, такими знаниями о своей родословной - не станет и не посмеет. Знает, конечно, что не он один такой, но скорее здесь огромную роль играет воспитание.

«Будь человеком почтенным и безукоризненным. Носи нашу фамилию гордо, Фёдор».

      Таким и вырос. Горделивым, безупречным в своих манерах и холодным ко всему и всем. Немного потеплевший, конечно, к некоторым, но, в общем и целом - слепленный консервативными руками из простой пыли с запахом уже пожелтевших страниц великой классики и особой любовью к музыке.       Свет никогда не проникает в его комнату, всегда задернуты плотные шторы в скромной квартирке. Изнутри она освещается только мягким светом торшеров, ночников и ламп. То ли дело в привычке экономить на себе и электричестве, то ли в простой любви к сумраку - выделить что-то одно не получится. Иногда он зажигает ароматизированные свечи и сидит за несколькими мониторами днями и ночами, иногда прерывается на спонтанную игру на своей любимой виолончели. Вот уж её он любит так же сильно, как и сонаты Баха, как пятую кружку травяного чая и плитку молочного шоколада, прохладный ветерок в своих волосах, запах краски и свежей хвойной древесины, да старых книг; любит распеваться в тишине и темноте, читать забытые всеми стихи одним только стенам; просто обожает закутывать бедное своё тело в теплые вещи.       Ровно две скромные комнаты, аккуратная кухонька, ванная, совмещённая с уборной. К этой квартире он привыкает до сих пор, бездумно ходя по комнатам, останавливаясь в тишине. Нет, он в первый день запомнил, где и что лежит, но вот ощущения, что ты действительно дома – не было. Наверно ещё не обжился. Брюнету хватило бы и комнаты с обшарпанными желтоватыми обоями, но Гончаров настоял на нормальной квартире.       Говоря о нём, любит приезжать к Фёдору, имея при себе запасные ключи. Зачем? Всё просто – заботится, приводит в порядок квартиру, так ещё и возит на своём автомобиле.       Его личный домашний «пёс», слуга и тот, кто никогда Достоевского не предаст. Уже не предаст. Никто и не подумает о том, что под бинтами находится аккуратный шрам после операции, проведённой руками брюнета. И Иван добровольно на это пошёл, очарованный неординарной харизмой Фёдора, согласный избавиться от всех негативных чувств, мыслей. Всему виной подростковый максимализм, внутренние травмы и неожиданное предложение такого же подростка, только более гениального, чем остальные. Хватило несколько книг по медицине и хирургии, подручные приборы и что-то из наркоза, чтобы провести эту операцию, и желание Гончарова было исполнено.

Быть рядом с Достоевским.

      Иногда они с Гоголем оставались на квартире Фёдора, проводя время вместе и ночуя у него же во второй комнате. Коля даже две раскладушки притащил, откуда то к нему домой и, к счастью, даже не дебоширит. Отчего-то им втроем, таким разным спокойно друг с другом…       Вот и сейчас на бледных и узких плечах оседают капельки воды, мягкая пена соприкасается с кожей и не даёт теплу так быстро уйти из воды. Волосы, собранные в куцый хвостик открывают тонкую шею и очерчивают острые черты лица. Достоевский, на самом деле, в своей худобе и болезненности красив. Только вот себе же он, противоречиво не нравится, в зеркало над раковиной смотрится только чтоб оценить, насколько измученным выглядит его лицо и насколько сильно сальные и грязные у него волосы. В остальные же в зеркала он не смотрит из принципа, может даже завесить их тряпками, если настроения нет совсем. – Ну понимаешь, Дось… Он такой…такой… ааааа…. – Николай готов на себе волосы рвать и сам не понимает почему. Сидит вот прямо сейчас на крышке унитаза и то и дело поглядывает на дешёвую оранжевую шторку, скрывающую за собой нагого Фёдора, отмокающего в тёплой воде. Он вчера его внезапно утащил и ничего не сказал, а вот сегодня уже пришёл к нему в квартиру, в тот момент, когда брюнет собрался принимать ванну. А самому Фёдору безразлично, что блондин находится с ним в одной комнате, лишь бы обтянутых кожей костей не видел. И Гоголь не смотрит на Достоевского, пока он не зашторивается и не опускается в воду, испуская особенно шумный вздох. И сперва брюнет даже не догадывался в чём дело, пока не слышит про того юношу с длинными волосами.

Так вот оно что.

- Ну, допустим, понимаю. А дальше то что? – Вздыхает шумно и подносит к губам мундштук пода, втягивается и выпускает сладковатый пар, пялясь в потолок. Странно пристрастился к ним, меняя мерзкие сигаретные смолы на пар, прекрасно зная о вреде и того и того на организм. Но и на это ему тоже плевать, гораздо вкусней и приятней вдыхать сладковатую гадость, рассматривать, как тонкие очертания пара рассеиваются в воздухе. – Не знаю что… Он на меня даже не посмотрел! – Восклицает, встревоженный взгляд, направляя на шторку с видимыми очертаниями закинутой назад головы, согнутой в локте руки и острыми коленями. Достоевский - гений и наверняка сможет помочь ему в этой уж очень нелёгкой ситуации. – Мне то что? Ты сам не смог выдавить из себя и слова, а сейчас уже несколько минут не можешь и сказать прямо: «Помоги мне, Федь». – Потому что ты видишь меня насквозь, Федь. – Разводит руками, не совсем привыкнув к тому, что брюнет умело читает его с самой первой их встречи. Это ошеломляло и в тоже время заставляло ощущать себя тем самым тупым стадом, серой массой. А он не такой. Нет, ему не место среди неё.       Тот взгляд, которым Фёдор раньше смотрел на окружающую его реальность – страшен. Взгляд не подростка четырнадцати лет, а недоверчивого волчонка без примеси агрессии или злобы, чего-то более страшного и чёрного. Безграничное одиночество, скука, недоверие ко всему, пренебрежение - вот что плескалось в его потухших лиловых глазах. Но вот ум поражал, как и странная харизма, непоколебимая воля. Гоголю всегда хотелось его развеселить, поймать во взгляде и мимике что-то другое, чем безразличие. Хотелось подарить этому ребенку улыбку и услышать его смех, самый настоящий хохот и гогот, показать, что на самом деле то жизнь может хоть немного быть интересней. Именно поэтому Николаю приходилось выделывать что-то эдакое, неожиданное для чужого ума. Не для того, чтоб выставить себя умалишённым клоуном, знающим уйму уловок и фокусов, а чтобы удивлять и поражать, быть для этих глаз другим, а не частью тупого стада. Поэтому то он никогда не забудет тихий перезвон его голоса в таком коротеньком и скромном смешке, когда они в очередной раз забились в грязном подвале, тем самым отрываясь от преследования очередных пьяных мужиков. Знаете, тот ещё адреналин.       Достоевский делает долгую и глубокую затяжку, выдыхает пар очень медленно в потолок и мычит сквозь губы. Для блондина его молчание тянется мучительно долго, он кусает щёку изнутри и впитывает каждое его движение за шторкой. – Я подумаю над тем что, можно сделать и как подобраться к твоему ненаглядному. Аж выдыхает облегчённо, подскакивает, Гоголь готов прям сейчас в охапку схватить его вместе со шторкой и сорвать её к чёртовой матери, но садится обратно на своё насиженное место.       Честное слово, завилял хвостом, если бы он у него был. Удивительно, что всегда по блядски флиртующий Николай Васильевич Гоголь терялся каждый раз, когда влюблялся. Нет, не так. Когда ловил на кого-то свои «краши». Буквально спотыкался о собственные ноги, стоило ему в толпе увидеть макушку или спину предмета своего вожделения. И говорить ему собраться – бессмысленно, конечно же, начнёт волноваться ещё больше, спрашивать всё ли у него с лицом в порядке и потные ладони вытирать о собственные белоснежные брюки, а если услышит что-то двусмысленное – закраснеется как девчонка. Страшно преображался его характер, становился таким мягким, заботливым, смазливым. И Достоевский всегда желал и надеялся, что если и он испытает что-то такое же, приблизительно похожие ощущения, эмоции и чувства , то не станет такой вот размазнёй. И нет, не думайте, что он осуждает своего приятеля и товарища за что-то такое. О нет, ни в коем случае.

Честно?

      Плевать на то, что и кто там чувствует, главное чтоб с этой всей хернёй его не касались. Никоим образом. Если говорить об чувствах Достоевского... Ему на них тоже абсолютно плевать, зачем подкармливать их в собственной клетке? Его эмоциональный интеллект развит очень слабо, и он скорее сам себя загрызёт, когда столкнётся с непониманием и противоречием в собственной системе и установках, заметит трещину в отлаженном механизме. И с этим он успешно справляется прямо сейчас, между прочим.       Ванная комната наполняется чужим счастливым голосом и эту непонятную детскую радость невозможно по-настоящему сыграть ни одному актёру. Для брюнета она в принципе непонятна и с собой он ничего не сможет поделать, лишь высокомерно отмахнётся, отвернётся и выкинет из своей головы, запрёт душу на замок. Она заранее отдана лишь Господу Богу.

И этот факт неоспорим.

      Хотя, всё же одну трещину его система дала, и парень не понимает, отчего себе позволил столь безрассудный поступок, что в народе зовут «шалость». Он не понимает, почему ещё помнит и не выкидывает из головы ощущение теплых пальцев, сжимающих худые запястья и прижимающих их к холодному бетону. Почему же ещё вспоминает нависающий силуэт и блеск в глазах, тяжёлое и шумное дыхание? Знает прекрасно, что Осаму задаётся вопросом о том, насколько он худ и бледен. Им задаются примерно все. Благо Достоевский всегда держится морали – «Не смотри и руками не трогай». Но здесь, что-то точно пошло не так.       Проходят часы, а Гоголь всё так же трещит, рассказывает очередные новости и сплетни факультетов, грязные слушки об учениках или преподавателях, а его собеседник всё продолжает отмокать, иногда сливая немного воды и доливая горячей. И когда Фёдор выказывает желание пойти отдыхать – блондин учтиво протягивает ему большое полотенце, не смотрит. Его трудно вытаскивать из теплой ванной, предпринимать эти попытки стало бесполезным, ведь если Достоевский чего-то хочет - он получает это, если же он что-то решил для себя - упёрто будет идти до конца своей цели. Коленька оставляет своего приятеля, покидает квартиру в уж очень приподнятом настроении и предвкушении от того, что же такого придумает Дося. Будет ли Фёдор Михайлович думать над дилеммой своего приятеля? – определённо нет. Есть ли у него планы? – абсолютно никаких. Займётся ли русский чем-то полезным или же соберется в университет? Пф, только не заблуждайтесь и не надумывайте. Ведь он предпочитает запирать в тесных рамках не только свою душу, но и тело. Продуктивно ли будет проводить своё время? – безусловно, ведь заниматься откровенной хуйнёй и усугублять бессонницу так приятно...и получается у Достоевского так хорошо.