Вокруг только белый шум.

«Клоун:

«итак дорогой дневник сегодня такой чудесный день и я чувствую себя так прекрасно. сегодня с утра нам с Ванечкой удалось вытянуть Феденьку в универ даже не к вечеру, чтоб попить кофе, а днём. после обеда между прочим!» … «мой любимый дневничок, сегодня я тут внезапно понял, что мне надо ходить на скучные пары вместе с Ваней, но я не хочу! куда интересней кошмарить всех и вся аххпахаха» … «сегодня Дос-кун дал мне первое серьёзное задание, ты не поверишь дневничок. я тоже сперва не поверил. но да! мне надо было понять по расписанию, на каком курсе и факультете учится …он…ах...» … «я знаю, что Дося может поднять документы и узнать о том паре всё, но отмазывается и заставляет всё делать меня!!! но!!! я узнал где он учится, на журфаке, между прочим. да дадаададададада)))))»

      Достоевского, честное слово, же заколебали сообщения Гоголя, что сыпались на него, в принципе, всегда. Но сейчас особенно сильно. И несколько дней без этих записок стиля «дорогой дневник» были даже какой-то передышкой в их извечных диалогах. Точнее в монологах блондина и скидывания постоянных мемов, на которые Дост отвечает всегда коротко, слушает долгие голосовые в которых Коля либо давится едой, либо угорает как шакал, а зачастую всё сразу. И он ведь действительно слушает, но спустя долгое время, сейчас скипает их уже на середине. Да, им нельзя поднимать дела студентов без основательных причин и копаться во всём этом, но вот Фёдор спокойно и без особых трудов может взломать базы данных и выискать нужную ему информацию. Знали бы вы, сколько он может зарабатывать на фондовых биржах, акциях, элементарных взломах чужих счетов…а...ой…но не важно.       А такая «работа» для него мелочь. Можно сказать, что не было для брюнета чего-то сложного в программировании и всех тонкостях. Что же, это даже не удивительно, скорее обычного обывателя поразят его способности. Прям таки почти как клишированный русский хакер.       Сигму вычислить оказалось легче легкого, но брюнет оставляет это на Гоголя. Пускай сам находит пути к своей «великой любви», а Фёдор как раз таки ненавязчиво подтолкнёт.       Так и прошло несколько дней шныряния Гоголя по корпусам и заглядывания в аудитории. Многие засматривались на странного русского. Его обаяние действительно завораживало, как хорошо и прекрасно гармонирующие шутки. Внешний вид цеплял точно так же чужие взгляды своей эксцентричностью и лёгкой походкой. Если б в университете проводили конкурс по неординарности — он занял бы в нём безоговорочное первое место, вцепится и украдёт победу из грубых лап иностранцев. Никому не даст форы, уж поверьте.       И вот в один из очередных солнечных дней прекрасный и загадочный принц сердца Николая был замечен в компании всё того же «выскочки» Дазая и его «хвостика» Ацуши. А что? Привычка придумывать странные прозвища у него в крови, точно так же как желчь плещется в жилах Достоевского вперемешку с травяными снадобьями. Если говорить о нём… За прошедшие дни его высокая и тощая фигура появляется в этих стенах лишь под вечер. Кровоточащие пальцы аккуратно обхватывают дверные ручки, открывая полупустые кабинеты в поисках списков, что всегда покоились в руках или дипломатах, сумках преподавателей. Тихой поступи совсем не слышно в длинных коридорах и ему так смешно наблюдать за тем как остальная толпа пугается, стоит им заметить как русский «резко» прошёл мимо них или же оказался где-то рядом. И это самое любимое зрелище Коленьки — смотреть за чужой реакцией на мимо проходящего «Кощея». Толкнёт в бок Гончарова, да будет пыхтеть как самовар, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. И получит в ответ лишь снисходительное замечание о своём развязном поведении последнего русского.       Николай страшно хочет навести суеты, чтоб поднять весь университет на уши, заявить, не прям таки о себе или выебнуться внешностью, харизмой. Ему до ужасного хочется вытворить «что-то», чтоб стены грохотали, чтоб молва долго гуляла от старшекурсников к совсем зелёным первакам о том, что было. И вот тогда-то он вздохнёт полной грудью, удовлетворённый и спокойный. Так же, словно в огромном поле дикой ржи, прям таки как в детстве.       Одна лишь проблема — поощрения этой идее не дают, а очень грамотно переводят стрелки.       «Сперва разберись со своим ненаглядным, горе любовник, а уже потом думай над суетой.» — так и мозолит взгляд последнее сообщение от Фёдора, парень прикусывает нижнюю губу и переводит взгляд на большое стекло. За ним всё ещё зеленые тонкие деревья пышут свежестью вместе с природой вокруг, вместе с облегчёнными выдохами студентов и их звонкими разговорами. За одним из корпусов расцвело подобие небольшого скверика с аккуратным фонтанчиком, узенькими протоптанными дорожками и лавочками, скамеечками под самой кроной. На одной из них и расположилась эта троица, к которой кто-то так и подходил, перебрасываясь какими-то фразами. И странное ревностное чувство переполняет его грудь, Коленька буквально давится возмущением, но предпринимает лучшее решение.

«Кощей: — Федь:(они там — И? — сидят и балакают — Ну так подойди к ним, раз так хочешь. Для начала попроси сигарету, если кто-то из них курит. В том случае, если нет — заведи беседу об учёбе, либо же, так и быть, приплети студсовет. Вызови кого-нибудь к нам под предлогом неточности заполнения бумаг и разрешения этого вопроса. — ((((( — Иди уже.

      Последующие сообщения от блондина Достоевский не просматривает, телефон убирает в карман черных джинс, расплачиваясь за очередной намешанный ему капучино. Он всегда просит налить ему его в самый большой из имеющихся стаканчиков и всегда переплачивает за него, дабы угодить своим прихотям. Привычка приходить уже в одно и то же время в кофейню и заказывать ровно одно и тоже уже сформировалась. Именно в ней, за крайним столиком у окна Фёдор оседает, просматривая в очередной раз научные статьи и новости своей Родины. А Гоголь громко цокает, мнётся на одном месте и срывается на быстрый шаг. Он что, похож на робкую девку? Пфф, нет, конечно же. Именно поэтому немного скованной, но уверенной походкой спускается и выходит к уже паре. Мальчик-хвостик на побегушках видимо убежал за дополнительной булочкой. Нет ни одной крепости, которую он,Николай Васильевич, бы не покорил. Вон, взгляните на Достоевского! Быстрым шагом он доходит до них и встречается с любопытными глазами Дазая, что так и не успел доесть булочку и парой обеспокоенных глаз, таких…прекрасных глаз. Так по геройски набирает полной грудью воздух и указывает прямо на шатена. — Ты! — Осаму давится булочкой и откашливается от такого действия со стороны Гоголя, глаза Сигмы ещё больше округляются. — Тебе надо срочно. Очень Срочно… в студсовет! — Громко заявляет Николай, чувствуя, как у него горят уши, благо за растрепанной шевелюрой и аккуратным цилиндром не видно. Сглатывает шумно, всё так же направляя свой длинный указательный палец, в виде эдакого «пистолета». — Кхм. А зачем…? И… к Фёдору…? — Губы у Дазая кривятся так натурально и криво, в явном непонимании. Но на самом деле это даже не очередная маска, а самое неподдельное удивление. — Ммм… по поводу той бумажки…да. И к нему. Но не сегодня, Федя сегодня очень сильно занят. — А где я могу его найти? — В кафе. А ой…ну это…в кабинете студсовета! — Восклицает Гоголь, убрав резко руку от Осаму и не сводя уверенного взгляда с его лица. Пусть и на языке вертится очевидный вопрос, а не накосячил ли он где-то?       Странный импульс проскальзывает в мыслях молчаливого Сигмы, что решает попробовать поговорить с Достоевским наедине, ведь с прошлого столкновения его и Николая, прошло пусть и относительно немного времени , а его так и не замечают. И это немного стесняло замкнутого юношу. Оттого он бросает кроткое, что ему нужно идти, и быстрым шагом идёт обратно, в сторону вуза. И чувствует буквально спиной два недоумевающих взгляда.       Если думать логически, то из русской троицы самым располагающим к разговору подойдёт Иван, только он такой лишь когда рядом с главой студсовета. Мягкий и учтивый, располагающий к беседе. В обычное учебное время — и слушать ничего не желает, если это не касается чего-то от преподавателей для совета или от студентов, что что-то доносили или спрашивали чётко и по делу. Не вариант. Тихий голос Сигмы попросту не услышат…       Гоголь… довольно своеобразный и неординарный, а после недавнего происшествия, бедному юноше хотелось провалиться сквозь землю, когда он его видел. Но разум всё же говорил упрямо — хватит стесняться и накручивать себя по этому поводу. И эта позиция вполне себе правильная и даже хорошая. И он её придерживается, но сейчас ему не хватит смелости подойти и заговорить, предложить даже… встретиться? Нет, точно нет.       Остается достопочтенный Достоевский. Немногословный и одним своим видом навевающий холод рядом с ним. Но при их прошлой встрече именно он заговорил и не накинулся, а вошёл в положение. И, как сказал Дазай, далее никаких «проблем» не последовало. Говорить с ним было всё-таки боязно, учитывая, что его за глаза боялись и сторонились. Но сейчас именно он более менее свободен. Один неизвестно где, а второй разговаривает с Осаму во дворике. Никого напрягать не хотелось.       Жаль, что блондин не обмолвился о том, в каком именно кафе находится брюнет, потому что, сохраняя крупицы уверенности, юноша быстрым шагом минует кабинеты и аудитории, заглядывает в аккуратные кафетерии, где не находит интересующую его фигуру и только сильней закусывает нижнюю губу. Но, пролетая мимо одного из них, в другом крыле главного корпуса, светло-серые глаза замечают контрастирующую белую ушанку с угольными отросшими волосами. Сидит, сгорбленный, иногда делая несколько мелких глотков кофе. В кафетерии находятся ещё несколько человек, что сидят за столиками, что были гораздо ближе к входной двери и прилавку, нежели к иностранцу. И с одной стороны, это было хорошо, а с другой — … Сигма успел растерять крупицы своей уверенности, оттого и замер в дверях. Проходит минута, когда его фигуру замечают и другие студенты, бариста и длинноволосый неуверенно сдвигается с места, огибая столики и становится напротив того, за которым сидел интересующий его человек.       Взгляд у Достоевского тяжелый, практически всегда из-под лобья, словно в нём скопилась вся та зимняя стужа, кой славится Сибирь и Тайга. Экран телефона в бледных руках тухнет, а молчание всё же прерывается. — Слушаю. —Мгм… В общем, мистер Досто-… д-до… — Запнувшись на длинной и сложной фамилии Сигма сгорал от неловкости, брюнет его прям таки спасает. — Просто Дост. Понимаю, моя фамилия является достаточно сложной. Без именных суффиксов. И не нужно более извинений, чего ты хотел? — Чётко, лаконично и по делу. Юноше уже нравится как перед ним изъясняется собеседник. И вся робость отчего-то уходит, а взгляд у Сигмы разит уверенностью и серьёзностью. Он садится напротив, смыкая в замок пальцы. — В общем, я хотел спросить… можете ли вы уделить мне время и помочь с некоторыми предметами по журналистике? — Мммгм…почему выбор пал именно на меня, а не на, допустим, преподавателей? — Откинувшись на спинку скудного диванчика, смотрит Фёдор точно и ровно в чужие глаза. И видно, что этим взглядом он читает его, просчитывает в уме что-то своё. — Я думаю, что глава студсовета достаточно эрудирован, умён и если так рассудить - имеет очень высокие баллы. Наверное самые высокие. Да и к тому же вы из-за границы… и мне кажется, что вы смотрите на вещи по другому, чем другие. Да и к тому же общение с таким человеком — интересный и хороший опыт… — Заканчивая свои мысли, Достоевского цепляет решительный взгляд светло-серых глаз, в котором уже не было той прежней робости. Да и к тому же рассуждения Сигмы имели вес и хоть немного обоснованы. Оттого то он молча чиркает свой номер на картонке и протягивает импровизированную визитку юноше. — Можешь писать в любое время, дабы согласовать дни и время. — Легкая и счастливая улыбка селится на губах, первокурсник кивает и забирает номер. Поднимается вместе с брюнетом. Они вместе удаляются из кофейни с тихими рассказами длинноволосого о тех темах, что вызывают наибольшое количество вопросов. Уголки губ Фёдора совсем чуть чуть растягиваются в подобии полуулыбки от собственных мыслей. Он ведь об этой встрече рассказывать Николаю не собирается.И если говорить о нём…

…

      В тот момент, когда Сигма скрывается с чужих глаз за дверьми, Дазай слышит легкое подвывание со стороны Гоголя. И видит как он хватается за голову, чуть было не роняя с головы цилиндр. Запрокидывает её и выдаёт. — Да твою мать! Какого хуя то так сложно! — Тише, тише… — Дазай не до конца понимает причину такой реакции, доедает за несколько укусов булочку с полными щеками жуёт, старается всё быстро прожевать и что-то, возможно, предпринять. — Ну вот что мне сделать? Что предпринять… Что. Что? Что! — Резким движением блондин хватает шатена за плечи и трясёт парня как очередной упавший листочек. И догадки, что давали бы приблизительные ответы на вопросы быстро быстро вылетают из кудрявой головы, пока он покачивается из стороны в сторону. — Аа-аа… аа-аа укачаа-аает. — звонко протягивает Осаму, пока его за плечи трясут всё сильнее, как будто сейчас ведь дух из него выйдет, а потом резко отпускает. Не чувствуя более чужих рук на своих плечах, парень ахает и летит назад. Заваливается спиной в кусты , приминает их и благо не ударяется макушкой, затылком о дерево рядом, руки падают по сторонам, только ноги кверху торчат. Тёмно-карие глаза пытаются взглянуть на переменчивого Гоголя, который теперь пялится на него в такой нелепой позе. И Коленька прикладывает пальцы к подбородку, прожигает в бинтованном дыру всё больше и больше. Ей-богу, как будто бы задумывается о том, в каком ракурсе изобразить Дазая на полотне самыми лучшими красками и кистями. Смотрит долго, а потом блондин резко щёлкает пальцами, губы растягиваются в слишком самоуверенную улыбку, безумную чем-то даже и… он уходит. Гоголь просто уходит, а Дазай остается в кустах.