Вокруг только белый шум.

…

      Холодный пот пробивает тело, по конечностям бьёт судорога, а пыльного воздуха предательски не хватает. Комната пуста и темна. А под кожей беснуется животный страх и тревога, никак не унимается беспокойное сердце, в ушах — скрежет и белый шум, перед глазами всё ещё стоят обрывки кошмарных видений. Крик застывает в глотке.

…

      Очередной глоток виски. Очередной кроткий взгляд бармена на долговязую фигуру. Очередной стакан. Очередная затяжка. Чувство всеобъемлющего одиночества. Оно пожирает изнутри, липнет к одежде и коже. Когда-нибудь он точно придёт сюда, чтобы опрокинуть стаканчик и думать о хорошем, а не заниматься самоедством. Когда-нибудь настанет это «когда-нибудь», но пока что не сегодня.

…

      Решение запить горсть таблеток спиртом — истинно правильное в его разуме и ни одна мысль не трубит о том, насколько это плохая идея и о её последствиях. Он сильный, он справится с нападками своих внутренних демонов, что оставляют кровоточащие раны от своих когтей, подобно неприрученным диким животным. Никто о них, о том, что случилось, не узнает.

…

      Дни летят быстро, складываясь в почти, что однообразные недели с шумными выходными. Студенчество считается самой прекрасной порой и для Осаму она действительно в какой-то степени таковой и приходится. Бегать из одного крыла общежития в другой, может даже через окно забираться, чтобы посидеть и выпить — весело. В особенности рассказывать байки.       Несколько лет назад в крыле, на этаже на котором он сейчас обитает, один парень, эспер, зарезал двух своих соседей, а затем и третьего, который задержался после пар. Об этом инциденте усердно умалчивают, стараются слухи покрыть блестящей репутацией студентов, живших в тех комнатах. Но слухи на то и слухи — самые лакомые и интересные истории, в которые сложно поверить и не впустить в своё сердце сомнения.       Так и недавно, сидя у Рюноске в комнате окружённый ребятами, Дазай вещает. Вещает о том, как безжалостно один парень пронзил живот своего соседа кухонным ножом, прерывая их будничную тихую беседу об очередных парах, запарной домашке. Как его глаза были застелены странной безумной пеленой, а руки, без сожаления вонзали лезвие глубже, хаотично в брюшную полость. И только когда тело не смогло держаться на ногах, алая, горячая кровь залила пол возле стола, окропила дрожащие руки, он остановился. Внезапный очевидец, что до этого мирно посапывал в своей кровати, но проснулся от вскриков своего соседа. И Дазай только может догадываться о выражении их лиц, когда они пересеклись взглядами, может сколько угодно придумывать, как преступник налетел на некогда своего соседа, одногруппника, товарища, а может быть даже друга. Может приукрашивать, как быстро переходили крики в булькающие истошные хрипы, когда грязное лезвие вонзалось шею раз за разом. Он бы сам хотел стать свидетелем такой животной дикости, насилия. Так представляет, как он накидывается, садится на его бедра, живот, как безжалостными быстрыми движениями пронзает трахею, разрывает голосовые складки. Возможно, даже собственными руками вдавливает адамово яблоко глубже в глотку, упиваясь искажённым от ужаса и страха лицом. И ничего не трогается в его груди, в душе. Продолжает и додумывает, как преступник замывает кровь с пола, стола и стен, как оттаскивает на одну из кроватей первое, ещё теплое тело. Закидывает на второе и ждёт последнюю свою жертву. Полоумный, обезумевший парень становится к стене и выжидает. Выжидает. И стоит его последней цели появиться — нападает, вгоняет всё тот же нож уже в спину. Третьему студенту удается вырываться рывком, только в запертой комнате он обречён на ту же незавидную участь. Так теперь в его секции, на его этаже, в том самом крыле обитают три "призрака" и не дают спокойно жить бедным и пугливым студентам.       Осаму ведь прекрасно знает, что посвистывает сквозняк на этаже, в окна может стучать неистово кончики веток красного клёна, что стоял близко, близко к этим стенам и окнам, отсюда и скрежет «ногтей» по стенам. Так же он знает, что подвывают трубы и подтекающий кран, а скребутся наверняка крыски из мусоропровода, если они там, конечно, есть. И именно поэтому шатен преспокойно там живет, без соседей и лишнего шума, в той самой комнате.       Ацуши жмётся ближе к Куникиде, на лице которого не дрогнул ни один мускул, и громко сетует на Осаму. Получает за это злобный и испепеляющий взгляд Акутагавы. Знали бы вы, как они разругались за то, чтобы сидеть рядом со своим семпаем и обнимать за ручку, пока они друг другу рассказывают байки и потягивают алкоголь. А шатен только посмеивается, как будто не видит всех искр и молний, что они друг в друга метают. Рампо с Йосано о чём-то весело перешёптываются и хихикают, потягивают шампанское на двоих как лучшие подружки. Иногда всё же мило общаются с Гин или подкалывают Тачихару. Чуя, правда, вечно бросал на шатена короткие взгляды и потягивал в углу дивана вино, что притащил из своей съемной квартиры. Он предлагал Осаму съехаться, вместе жить и платить за аренду со стипендий. Они довольно приличные для студентов, на самом деле, да и рыжий успевает подрабатывать. Но, Дазай отказался. Эти взгляды в свою сторону он ловит часто и даже понимает, к чему они рано или поздно приведут. И, может быть, он бы заранее согласился, сам бы помогал с квартплатой, да и Накахара не такой плохой, даже как партнер. Знакомы давно и рыжий прекрасно знает добрую часть темного прошлого Дазая, знает прекрасно, что даже в ситуации, описанной им недавно, ни один бы его мускул не дрогнул. Никак не дернулось бы его сердце, и взор не был бы застелен безумной пеленой, а парень чётко понимал что, делал. И Чуи прошлое не лучше, далеко не лучше, но о нём они предпочитают никак не упоминать.       У этой рыжей макушки это будущее немного спланировано наперед, потому что он выбрал продолжить работать на Мори. Продолжить работать на портовую мафию в Йокогаме. Огай Мори — человек далеко не последний и иногда всё же наведывается даже в Токио то ли по деловым делам, то ли лично проверить своих будущих полноценных членов мафии, точно Осаму сказать не сможет. Но в мафию он больше не вернется. Не после того как на его руках умирал дорогой ему человек, тот, кто в нём увидел что-то другое, а не подающего прекрасное начало гения. И Чуя… что-то в нём есть, маленький шанс того, что Осаму поймут и примут от и до. Однако… было что-то не то, что-то, что не могло полноценно согласиться на отношения с ним в его душе. И это непонятное сомнение трепещет каждый раз, стоит ему задуматься и представить картину их совместной жизни. Да, у него хорошее чувство юмора, крепкое плечо и он готов помочь если что, даже подкалывать его — приятно, но сомнения внутри не давали так просто согласится.       Осаму страшно бесит одно слово. Гений. Как сильно оно приелось и как он его ненавидит. Да никакой он не гений, нет. Всего лишь мыслит под другим углом, нежели окружающие его люди. Просто аналитическое мышление сложилось у него так с раннего детства, с того времени, когда насилие и убийства были частью тех же будней и являлись той самой нормальностью в его жизни. Осаму никогда не хотел получать это клеймо на свою израненную кожу и душу, но всё же получил. А это значит лишь одно — одиночество, отторжение окружающим миром, непонятость и неспособность ощутить это понимание, доверие, единение. Белая ворона во всей своей красе. Он давно перестал жалеть себя и надеяться на что-то подобное, давно перестал завистливо засматриваться на парочек и желать быть на месте одного из них, чувствовать примерно похожие эмоции. Подобно ребенку из детского дома, из трущоб, хотел всем сердцем и душой заиметь добрую и, самое главное, любящую семью, хотя бы одного человека. Осаму желал лишь этого. Перестать быть неполноценным человеком, которым он является с самого рождения. Заиметь новое сердце, что способно чувствовать и любить, а не истощенный кусок плоти в клетке костей, не острый и гениальный ум. Но ни Сегацу-сан, ни Одзи-сан никак не смиловались перед когда-то добрым и весёлым мальчишкой, прекрасные ками-сама его проигнорировали и мольбы оставили в самом конце списка. И Осаму перестал им молиться, перестал почитать и вспоминать о них, точно так же как и они забыли о нём, он стал относиться к ним с пренебрежением, как и к фанатикам. Ваши боги вам не помогут, в ваших проблемах виноваты вы сами, и разбираться с ними вам тоже самим. Ждать манны небесной — глупо и несуразно. Более этот маленький и потерянный мальчик не верит в чудо и сказки.

...

      Вместо сладкого послевкусия после молитв и надежд, Осаму проводит тонкую линию по внутренней стороне бедра лезвием кухонного ножа. Оно прекрасно заточено и легко рассекает достаточно чувствительную кожу, а на ней быстро-быстро образуются бусины алой крови, что стекает на старые поношенные вещи. Шатен всё равно понесёт их выкидывать, потому что брюки уже потерты, рубашка износилась, а новые вещи он буквально заказал себе вчера вечером, так что ему нечего терять.       Закусывая собственную губу, в нём возникает странный вопрос — «А зачем я всё это делаю?». Но этот вопрос быстро уходит с осознанием того, как боль неполноценности заменяется ненавистной физической и внутренняя пустота не так сильно ощущается на её фоне. Главное её перетерпеть, ведь возможно сегодня настанет этот знаменательный день, когда вся кровь выбежит из порезов и его тело так желанно охладеет, приобретёт прекрасный бледный вид. И только эта прекрасная картина его волнует, а не трупное окоченение, запах гнили, сам процесс разложения при котором отвратительно раздуется его плоть и стройное тело. Нет, эти мысли для него — ничто.

Неважно.

      Важней то, как раз за разом кончик лезвия разрезает старые шрамы, принося с собой неприятную, ненавистную и режущую боль, что разносится по всем мышцам. Важней ощущение обжигающей крови, пачкающей раз за разом ещё больше открытую кожу, важней то, как быстро она стекает по худоватым бедрам, выходя из плоти. Движения руки становятся всё более сильными, порезы всё глубже и длиннее. И Осаму старается не смотреть на процесс, свои грязные и подрагивающие руки, а любоваться уже последующей, готовой картиной. Парень режет себя уже несколько минут и силы начинают понемногу покидать его, тело наливается вязкой слабостью, а мышцы немеют от такой пытки. Да, всё идет, так как должно. Руки дрожат, но он упрямо режет, разрезает по несколько раз одну и ту же рану, пока ноги не сводит тупая судорога. Ещё чуть-чуть поднажать и он наверняка потеряет сознание. Ещё несколько глубоких порезов и боль притупится. Ещё. Ещё. — Дазаааа-аай — сан!       Крик за окном рушит абсолютно все, и старшекурсник спохватывается, приоткрывает усталые веки и оборачивается на окно. Так и замирает кухонный нож в миллиметре от особо глубокой царапины, в намерении пронзить им одну из крупных артерий, проходящих в ногах. «Да какого чёрта опять кто-то что-то от меня хочет!?» — Сил на то, чтобы выругаться элементарно нет, и шатен откидывается на кровать позади себя, оставляя нож на полу. Истечёт кровью так и никто его не потревожит. Но проходит минута, две, пять, а голос всё продолжает звать, кажется, даже камешек кинули. И, с сонным трудом распознавая, Дазай узнаёт в голосе Ацуши и недовольное ворчание Акутагавы. Ну надо же. — Ты что не понимаешь? Дазай — сан либо спит, либо его нет. Прекрати уже орать. — Но он же не отвечает ни на сообщения, ни на звонки. Разве ты не волнуешься?! — Почти что вскрикивает Накаджима, смотря уверенно и раздражённо в тёмные глаза напротив. И шатен понимает, что они сейчас подерутся прямо здесь, пока один другому что-то не докажет. Слишком часто они начали цапаться и жаловаться друг на друга, неприязнь и вражда между ними разгорается так же быстро, как и листва окрашивается в яркие оттенки красного, оранжевого. И, с тяжелейшим вздохом на дрожащих ногах, он подымается и кое-как опирается на подоконник, открывает окно на распашку, впустив внутрь прохладный воздух. Месяц октябрь уже ведь уже. — И что же эти ранние пташки щебечут под окном~? — Дазай — сан! — Дазай — сан! Обернувшись, они оба в унисон восклицают, смотря прямо на улыбающуюся моську в окне. Волосы немного растрепаны, а на шее красуются всё те же бинты, пряча длинную шею и, скрываются за воротом растянутой тёмной футболки. Только вот незадача, они даже не подозревают в каком положении застали своего семпая. Стоит на письменном столе на коленках, опираясь о локти на подоконнике.       Правда, футболка — единственное, что он успел на себя натянуть. Без трусов вот выпячивает свой оголённый зад, благотворя все стечения обстоятельств за то, что он живёт в комнате один и никто не застанет шатена в таком положении. Натягивает на своё лицо веселенькую улыбочку, пока кровь стекает по ногам, пачкая теперь ещё и коленки, письменный стол. Благо на нем ничего нет. — Дазай — сан, там такое произошло! Пойдёмте с нами! Тоже посмотрите! А может даже раскроете кто «преступник»? — Ацуши необычайно воодушевлён появлением Осаму. На руке Рюноске болтается пакет из продуктового неподалёку с очертаниями его покупок — А что там такое? Может быть ничего особенного, а вы хотите вытащить меня на улицу? — Губки вытягивает трубочкой и немного причмокивает, поднимая взгляд в ясное небо и строя из себя эдакую недотрогу. Не допускать же того, чтоб они поняли настоящие причины. Цену не перед кем набивать, но паясничать — уже привычка и дело всей жизни. — А ну вот там… — Казус. Совет в общежитии вызвали студенческий совет, чтобы разобраться на уровне университета. — Благодаря словам Акутагавы и недовольному бурчанию, что кажется соглашением со стороны беловолосого, в глазах парня просыпается лёгкий, пусть и усталый от боли огонёк. Его теперь всегда будут прерывать этим студсоветом? — Хорошо. Только подождите, пока я соберусь, ладушки?       Первокурсники кивают и наблюдают за тем как игриво поиграв бровями, Осаму скрывается из виду и прикрывает окно, поставив его на откид. И сталкивается с одной из дилемм. Ему бы желательно пойти в душ и смыть с себя всю кровь, обработать особо глубокие порезы, но времени не так много. Так что пачка влажных салфеток уходит полностью на то, чтобы наспех вытереть свои ноги и обработать хоть немного бедную его кожу, найти новую пачку бинтов и умелыми, ловкими движениями замотать. Шипит и боль со слабостью отдаёт в ноги. Хотя, какой там. В спешке приходится нацепить на себя первые попавшиеся трусы, брюки и мятую рубашку. Как то фиолетово сейчас на его внешний вид, хочется лишь вернуться и лечь подремать, или же поиграть во что-нибудь на ноутбуке. Скачать, например, симс, создать от балды персонажей и придумать им успешный сценарий, а потом изощрённо каждого убить с интригами ещё. Но вот, является двум парням в парадных розовых резиновых шлёпках и пропускает зевок, раскрыв почти по-крокодильи свою пасть. — Ну, ведите.       Вместе с ребятами они выходят и идут через небольшую аллею к другому крылу того же общежития и видят это.       Толпа зевак стоит во внутреннем дворике и смотрит исключительно на одно окно. Что же произошло? Никто никогда бы не догадался, не подумал, а расскажи — не поверят. К стене общежития привален не очень тонкий, но высокий пятнистый ствол дерева, идущий прямо в комнату к Накаджиме через открытое настежь окно и оканчивается ярко желтой кроной уже в самой комнате. На третьем этаже. Веточки аккуратно согнулись, сталкиваясь со стеной и стёклами, пару обломанных есть, конечно же, но они столкнулись с преградой в виде оконной рамы и мебелью в комнате. — Это… берёза? — В полном недоумении спрашивает Осаму, смотря на это происшествие. Год, однако, начинается весело. — Д-да. Кто-то ночью пробрался в комнату и открыл окно, мы сами его не трогали. А потом…ну вот. Проснулись оттого что всё в листе и нам мешали ветки. А у Сигмы на тумбочке была записка в духе: «Я нарву тебе цветов со всех полей, а нет… я нарву тебе березы!». Как-то так… Там ещё срез очень ровный, сказали, что гладкий.       Осаму не знает, что сделает первей: пожмёт руку и респектанет тому, кто до этого додумался или же, как ему положено, немного поворчит. Но скорее всего первое. Сглатывает и видит суетящегося Эдгара с Карлом на своём плече и как раз таки Сигму рядом с ним, озаряющимся по сторонам. Взглядом цепляется за шатена и, вытянув руку, машет ему. — А с общаги, что говорят? — Вызвали службу, чтоб вытащить дерево и сейчас ждут когда приедет глава студсовета решать этот вопрос. — Акутагава, конечно, выглядит, как всегда, отстранённо, но Дазай по голосу слышит — он тоже ещё не до конца отошёл от этого происшествия. И какой это же казус?       Осаму успевает выцепить Рампо из толпы, что честно признаётся — улик почти нет, только готовое преступление и сейчас даже он, как непревзойдённый детектив, не знает кто преступник. Делится с ребятами кислыми мармеладками, пока они болтают под ярко рыжей кроной, проводят расходящихся студентов взглядами и ждут чего-то.

И это что-то, на удивление наступает.

      Во внутренний дворик, через парковку, заезжает чёрная Toyota Century ещё старого производства, но всё равно выглядящая как новенькая. Останавливается рядом и из неё выходит, по сравнению с чистым и ясным небом, прям таки мрачная туча по имени Фёдор. По русскому виду отчетливо — его покой внезапно потревожили неотложным делом и только из-за срочности он явился. Держа в руках стаканчик с чём-то сильно пахнущим, вылезает из переднего сиденья и уже проклинает солнечный свет за его существование. За рулём, по цвету волос, можно определить Ивана.       И, когда Достоевский обращает взор своих усталых глаз на толпу и видит поваленное дерево — так и замирает. Как будто в замедленной съемке Осаму наблюдает в профиль, как распахиваются глубокие глаза цвета выжатой чёрной смородины, как пальцы разжимают стаканчик и он падает на асфальт, остатки чая разливая и прокатываясь немного в сторону. Пожалуй, держа что-то в руках, у него была бы точно такая же реакция. Но шатен впитывает буквально каждое изменение в мимике вечно холодного брюнета. Жаль, что из ступора быстро выходит, поднимает стаканчик и выкидывает, уверенным шагом идёт к толпе мимо компании, и Дазай не понимает чем от него несёт. Запах вроде мягкий, но какой-то броский, непонятный и сильный. Где-то он его чувствовал, но сейчас не сможет вспомнить где, когда и что это за вонь. Но ответ до ужаса прост. Ладан.       Быстрым шагом, он спокойно минует толпу, проскальзывая меж тел, где встречается уже с длинноволосой «жертвой» и встревоженным По, что в деталях описывают ему произошедшее, подходят с Достоевским ближе к ровному срезу ствола. И Сигма смотрит на главу студсовета как на спасителя, словно прямо сейчас он скажет, как такое возможно и кто это сделал. Но с уже обескровленных и искусанных губ слетает только один вопрос. — Имеются записи с камер видеонаблюдения? — К-конкретно этого места — нет. — У По вздрагивают плечи, когда русский на него смотрит всё тем же холодным взглядом, буквально пронизывающим кости и селящим в них мороз. Как в тот раз их первого «знакомства». — Вот как. Я посмотрю, что можно сделать от лица студенческого совета. Когда прибудет служба? — Сказали, что примерно через пол часа…- Почему-то Сигма чувствует странный прилив вины за случившееся и опускает взгляд в пол. Сегодня Фёдор казался куда более уставшим и отрешённым от реальности, чем обычно. Они встречаются в университете уже почти месяц, ровно два раза в неделю, обсуждая журналистику, историю, затрагивая даже философию. И первогодке они в какой-то степени греют душу. Знать, что ты находишься чуть ближе остальных к такому интересному собеседнику, с полностью отличающимся мнением, даже приятно. Он ведь даже Ацуши не рассказывал о том, что вот так просто завёл разговор с ним и имеет его номер в своих контактах.

Почему?

Ответ очень прост — Ацуши много трещит, умолкая лишь тогда, когда видит, что и его сосед по комнате хочет вставить своё мнение и пять копеек. Так вот и не получалось рассказать, а узнав случайно от Достоевского, что ему незачем об их встречах рассказывать, решил пока что оставить всё так есть. Расскажет как-нибудь потом, затронет эту тему.       Брюнет вздыхает, прекрасно понимая, кто это мог быть, ясно зная, кто это сделал и почему в комнату именно к ним двоим. Да и эта записка… Господи, он не мог написать что-то более романтичное? Что, нет? Никак? Пальцы аккуратно трут переносицу, раздумывая над произошедшим. Теперь понятны сообщения Гоголя том, что он придумал какую-то «мега классную и ахуенную идею».       Фёдору кажется, что он быстрей сведёт его в могилу со своими самыми лучшими идеями, превращающимися в полную катастрофу, чем признает Сигме в своих чувствах. Боже… — …но, обещаю, что это так просто не останется и не уйдёт из вида не только студенческого совета общежития и вуза, но и деканата, и ректората. — Угум… Спасибо большое. — Эдгар, можешь разгонять зевак. И потом передайте кому-нибудь из студсовета как всё прошло. Сигма, тебе есть, где провести время, пока службы будут заниматься распилом и извлечением дерева? — Оборачивается на него, наблюдая на юноше лишь мягкие домашние штаны и растянутую футболку однотонного лилового цвета. Не то, чтобы ему было его жаль, но всё же не оставлять пострадавшего вот так вот просто на улице. К тому же сказались их частые встречи и складывающееся мнение о длинноволосом, так что он допускает такой расклад событий. — А? Не знаю… Это до вечера, да? — Фёдор лишь кивает, поправляя рукав темной водолазки у самого запястья, касается растянутого ворота свитера поверх, что держался лишь на краях острых плеч. Осаму ловит себя на мысли, что даже ушанка не так сильно портит весь его внешний вид. Но без неё было бы куда лучше. — Мы можем свозить тебя куда-нибудь, если хочешь и тебе некуда деваться. — Как бы невзначай бросает Достоевский, ощущая спиной немного удивлённые взгляды со стороны зевак и ещё одной компании под деревом и особенно ошарашенный взгляд Ацуши. И в сторону этих взглядов не смотрит, знает прекрасно, что за ними последует.       В последние недели участились случаи случайных встреч Достоевского и Дазая, и каждая из них сопровождается язвительными нападками в сторону друг друга, что каждый раз они отражают, грамотно парируя, не потратив и секунды на размышления. Осаму лишь расплывается по-лисьи лукавой улыбкой, смотря в абсолютно равнодушное, по началу, лицо. Но после первого язвительного ответа, Фёдор поднимает свой взор на оппонента и сам кривит уверенно губы. У него совсем чуть-чуть расправляются плечи, выпрямляя корпус, дергает подбородком высокомерно и смотрит самодовольно в насмешливые глаза. И не сказать, что ему не нравится, напротив. Они оба прекрасно понимают, что дай тему, и грязные рты не смогут заткнуться, умело будут жалить друг друга желчью, что буквально сочится через край, оставят на кончике языка её привкус. До того приятно, что Осаму губы облизывает в нетерпении, смотрит прямо в выразительные глаза напротив и он готов доказать каждому, кто усомнился — они загораются. Зажигаются в них костры инквизиции, заговорчески мерцают в них истлевающие угольки пепелищ или это сверкают маленькие глазки армии чертей в них. Неважно. Важен тот самый факт, благодаря кому они принимают живой оттенок.       Сигма кивает и что-то лепечет, идёт вместе с Достоевским до автомобиля и они останавливаются уже там. Иван заботливо протягивает через окно своему хозяину пачку сигарет, приглушает почти до минимума этюд Шопена в салоне и остается невозмутимым за рулём. — Ну, зачем же так бестактно курить во внутреннем дворике общежития и не здороваться, м? — Всё же подаёт свой голос шатен, смотря на немного облокотившегося на капот брюнета, его пальцы, что ловким движением щелкали зажигалкой и поглаживали машинально гладкую сталь.       "Доёбывается с нихуя" - выразился бы Достоевский красноречиво, пока шатен заливается хохотом. — Бестактно — прерывать чужой покой и диалог. — Не медлит с ответом русский и Рампо вздыхает, предпочитает не слушать это, а потащить По в кафешку неподалеку. — А ношение головных уборов в помещение не признак невежества? — Признак. Мной ценится собственный комфорт, а не пережиток старости. — Пепел развеивается по легкому ветру вместе с сигаретным сизым дымом. — Разве ты сам не один её большой пережиток? — Очень «увлекательно» слушать твоё мнение обо мне. Может, скажешь что-то более стоящее и интересное? — Вот Сигма садится на заднее сидение автомобиля, чтобы выглянуть и почти наполовину просунуться к Гончарову, решившему поинтересоваться у юноши, куда им отправиться, да на этой ноте завести дружелюбный разговор. Осаму на это заявление только посмеивается, крутит головой и лишь довольно ухмыляется. У него есть время разговорить этого нелюдимого демона, пока сигарета до конца не истлела в его худых пальцах. — Глазки вот у тебя ничего, жаль характер ужасный. — А вот от этого заявления линия плеч Достоевского дёргается, а пальцы чуть сильней сжали фильтр. Благо он смог не подавиться дымом. — Ну надо же… — Качает головой с долей искренней усмешки. Отрывается от капота и неспешным шагом подходит к своему собеседнику. Ацуши и Рюноске отчего-то совсем чуть-чуть напрягаются. И Фёдор неосознанно позволяет себе ещё одну ошибку, просчёт и слабость, о которой он пока не подозревает. Немного склоняется над сидящим на траве шатеном и, еле ощутимым движением руки заправляет кудрявую прядь за его ухо. Осаму не может распознать навязчивый запах, перекрывающий терпкий одеколон, смешивающийся с крепким табаком. Может лицезреть пусть и худые, но достаточно стройные длинные ноги, может только предположить насколько сильно выражена у него талия, ведь это предположение можно развеять, только если снять с него висящий свитер. А это с точностью до одного не произойдёт. Ещё и он полностью в чёрном. Кажется, Дазай не понимает ещё и его, наперевес с Акутагавой. Молча, Достоевский уходит и садится на переднее сиденье автомобиля. Капля холодности во взгляде выдаёт тот факт, что продолжать болтовню он не хочет и не видит в ней больше смысла. Машина трогается, а шатен только сейчас замечает, что ему отдали таким вот образом наполовину скуренную сигарету.

Что он хотел сказать этим движением? Просил или требовал заткнуться? Не поднимать тему его глаз или характера? Собирался таким жестом обескуражить его и скрыться? Что же, последнее у него получилось.

      Как-то странно, почти и не брезгуя, забирает сигарету, выпутывая совсем немного из волосков, и подносит к своим губам. С какой-то неуверенностью делает затяжку и задерживает дым дольше обычного в легких и заостряет своё внимание на том факте, что его губы касались этой сигареты, что он тот же дым вдыхал в свои слабые легкие.       Становится действительно всё интересней и увлекательней.