Вокруг только белый шум.

      Сигма не появился ни после полудня, ни вечером, ни на следующий день и это очень очень ОЧЕНЬ тревожит Накаджиму. Почему? Да потому что он уехал с «мутными типами», как выразился, Акутагава. Его увезли и всё. А если с ним что-то случилось и эти два ублюдка что-то сделали? Именно поэтому Ацуши трубит во все беседы и диалоги о том, что Сигма пропал и Йосано решает устроить экстренное собрание «Детективного Агентства».

11:15

— То есть... он не появлялся с того момента, когда мы видели его? — Уточняет Рампо, беря из рук Эдгара чашку и делая глоток чёрного чая. Получает застенчивый кивок и смиренный выдох соседа рядом. Старается не обращать внимания на то, как слишком сильно первогодка потирает фаланги пальцев, крутит ими и прикусывает губы от незнания. Здесь, на удивление, собрались не только ребята из клуба журналистики, но и другие. Вот, например, По — президент книжного клуба, которого притащил за собой Эдогава. С Рюноске подтянулись его сестра Гин, Тачихара, что внимательно слушали светловолосого и припоминали его соседа. Ту самую «булочку с корицей». И теперь вокруг русских всё больше и больше клубится неприятных слушков, репутация катится совсем вниз. Дазай только хмурит брови. Он не может прочесть, что происходит в уме у Достоевского. Этот факт его очень напрягает. Настораживает. — Кто-нибудь запомнил номера того автомобиля? — И получает только молчание, короткие отрицательные качания головами. Мда. Красота. — И что мы будем делать? — Токио большой… Давайте так… Кто-нибудь из общежития, походите, поспрашивайте на вахте, видели ли они его. Другие могут походить по городу. Может быть, увидите автомобиль или кого-нибудь из троих. Я попробую выловить кого-то из студсовета, если они явятся. Напишите только, если что-нибудь найдёте. — Заключает шатен, поднимаясь с насиженного места и выпрямляясь. Все принимают его точку зрения, потому что она логичная и единственно выдвинутая. Расследование началось.

12: 17

Миленькая мямля: — В общежитии его не видели, Дазай сан( — Ничего, поищем в другом месте — Только не расстраивайся так сильно Ацу

      Вздыхает и валится обратно на кровать. Осаму точно сегодня не придёт на пары, а будет расхаживать по коридорам и высматривать белые макушки. Вокруг этого подозрительного Достоевского собралось уж много длинноволосых «блондинок». Благо благодаря им можно легче вычислять его. И как он ввязался в эту историю с «похищением»? Ведь на все девяносто процентов он уверен, что Сигма не окажется где-нибудь в канаве, обрыве или же сразу поступит звоночек из морга, а это уже многое значит. Он объективно ничего не знает и об угрозах идти речи не может. Мысли ведут его сразу на преступную дорожку, с которой он каждый раз упорно сходит. Снова вздох в пустой комнате.

15:31

РамПо и По: — Мы съездили в полицию там ничего Из города они не выезжали — Спасибо

      А вот это известие куда обнадёживающее и шатен снова выдыхает. Собираться ему в вуз так лень, так лень…

…

      Шаркают по гладкому полу презентабельные розовые шлепки, разрезая легкий шум из кабинетов и аудиторий в пустом коридоре. Явился таки через свою великую лень и сейчас шагает в сторону деканата и кабинета студсовета. По идее из его членов нет только двоих, а остальные — в здании вуза. И первым он обнаруживает вечно умиротворённого Тацухико в самом дальнем крыле у мед блока. Шрамы ноют, но легкой походкой шатен вприпрыжку между ними сокращает расстояние. — Шибусава — сан! Вот вы где! — На мягкий восклик оборачивается длинноволосый блондин, разворачиваясь к Осаму, что еле-еле успел затормозить и остановиться. — Здравствуй, Осаму. Как обычно, прогуливаешь? — Просто я всё знаю. Вы же знаете и понимаете.~ — Вежливые и пустые вопросы ни о чём. Просто «правильное» построение диалога и они оба это знают, оба принимают напускную вежливость. Но шатен торопится и это заметно в том, как вместо продолжения учтивых вопросов, он спрашивает точно то, что его и интересует. — Знаете…у меня есть один вопрос. Где я могу найти Достоевского? — С характерным звуком «ф» выходит чужая фамилия. И на языке она звучит какой-то дурацкой, нескладной. — Увы, ничем не могу помочь. Возможно Николай-сан в курсе.- Немного клонит голову вбок и снисходительно улыбается. Мало что из него можно вытянуть и непонятно: утаивает он что-то или же действительно не в курсе. Но ни один мускул не выдаёт парня, приходится завершить диалог тем, что Дазай спешит, пусть и «хотел бы» постоять вот так вот и поболтать подольше.       Время летит одновременно быстро и так медленно, проходит минимум полчаса или даже больше, а брождения уже давно наскучили детективу. Нигде не видно высокой фигуры в причудливом белом костюме с чёрными вставками и красными помпонами, того как за его спиной развивается тонкая и длинная коса. Честно сказать, такое положение дел расстраивает его в глубине души. Неужели все его старания и страдания никак не окупятся и этот день просто пройдёт в пустую? Нет, да не может такого быть!       Проходит ещё несколько минут, а желание послать всё к чёрту возрастает в геометрической прогрессии, вот толпы студентов выходят из аудиторий и кабинетов. У Осаму пропадает желание и силы как-либо продолжать поиски этого Гоголя, хочется забить на Достоевского и Сигму, отмазаться перед ребятами и завалиться уже в своей комнате спать. Даже лень обрабатывать порезы и заново перебинтовывать ноги. Честное слово, зачем он вообще взялся за это «дело»? Только мысль о том, что он получает незабываемые воспоминания и опыт, которые через месяц или даже год пробудят на его лице искреннюю улыбку и смешок. Возможно и тогда его так же будет обнимать со спины его непревзойдённая удача, так и, шепча ему: «Никому я тебя не отдам, мой дорогой~». И ведь она действительно уберегает «горе-суицидника» от ледяных рук смерти, так и уводит его от её взгляда и спасает в самые последние секунды. Когда тело уже пробивает судорога, а конечности немеют, кода кислорода в лёгких становится критически мало. Жаль только, что такой удачи он тоже никогда не просил и не хотел её иметь.       То ли боги смиловались над бедным шатеном, либо же это судьба преподнесла ему такой подарок, но он видит вдалеке его искомую цель. Николай Васильевич Гоголь, собственной персоной, выходит из одной из аудиторий с самым кислым лицом, что только видело человечество. И это никакое не преувеличение. Дазай срывается на бег, цепляясь взглядом за чужую широкую спину, огибая и без того расходящихся студентов в коридоре и надеется, что успеет затормозить вовремя на гладких полах в университете. Ему нельзя потерять его из вида сейчас, лишиться «зацепки».       Шатен уже воображает, как сейчас, он не сможет остановиться, как его поймают в свои крепкие объятия и предотвратят, казалось бы, неминуемое падение. Осаму не поймёт, что произошло и поднимет свои глаза на Коленьку, распахнёт их и не сможет оторвать взгляда от спасителя, такого великолепного принца. И точно влюбится в прекрасного и самого популярного члена студсовета, такого харизматичного и очаровательного парня, точно зная, что уже не сможет полюбить кого-то так же сильно, как сейчас. А Николай, в свою очередь, всё поймёт, взглянув в большие и ясные глаза, прочтёт в его душе всю боль и пустоту, и не захочет более отпускать его хрупкое тело из своих рук. И не смогут они оба налюбоваться друг другом, утопая в глазах напротив, так и останутся стоять, пока расстояние между ними не сократится до критического.

Что, что вы говорите? Так происходит лишь в сопливых мелодрамах и романтических аниме со скромными героинями? Вполне возможно.

      « Не думайте так клишировано! Чувствам нет преград!» — Воскликнет Осаму Дазай и уж он то точно сможет вас переубедить и уверить в этой мысли, что у всех точно не останется никаких сомнений. А если вдруг настроение пропадёт — разобьёт свою мысль в пух и крах, убедит в абсолютно обратном и не оставит никаких сомнений.       Желание, чтоб его любили так же как и в детских сказках "на всю жизнь" улетучится также быстро, как и появится в сердце. Настоящие ли это чувства и желания? Они действительно его, а не одной из множества масок? Нет, об этом лучше не думать. Не стоит позволить себе тонуть в этой пучине невысказанных детских мечт и желаний.

Однако…столкновения… не происходит…

      Дазай не успевает вовремя затормозить и перед глазами всплывает эта придуманная им картинка. Только вот Коленька, в каком смысле, грациозно разворачивается на носке и шатен пролетает сквозь белоснежный плащ за его спиной, запинается о собственные ноги и падает лицом в пол. Буквально проезжается своим прекрасным лицом, выпячивая свой, между прочим, довольно неплохой зад. Скулеж и подвывания слышатся с его стороны, пока студенты огибают их две застывшие фигуры и косятся в непонимании. — уууу…- Доносятся с его стороны жалобные звуки, пока парень на пол садится и трёт свое раскрасневшееся лицо. Ощупывает пальцами свой нос. Вроде не ушиблен и даже не сломан, на месте, в общем. — Тебя не учили ещё в школе не бегать? — Я был уверен, что не упаду, и ты меня поймаешь! — За каждым бегом идёт падение, между прочим. — Ага, да, д-… Что? — Поднимает глаза на блондина Дазай. Такую игру слов очень сложно понять, когда с ней встречаешься впервые. — Не знаю, что тебе надо было, но я пошёл. — Не заинтересованный в продолжение диалога, Гоголь разворачивается и уже собирается уходить. В ту же секунду подрывается на ноги старшекурсник и начинает бурно жестикулировать. — Стой! Стой! Гоголь — сан, у меня к вам очень важный вопрос! — Очень недоверчиво блондин оборачивается и молчит, пока его собеседник набирает в лёгкие больше воздуха. Его совсем чуть-чуть удивляет как этот выскочка быстро переобувается. — Понимаете… Мне нужно встретиться с Достоевским и обсудить с ним недавнее происшествие и уточнить, как проходит подготовка к сезонным мероприятиям. — Ну, так встречайся и обсуждай. — Его нигде не было видно за последние сутки, а вы, возможно, можете знать, где я могу его найти.              Дазай кое-как сдерживает свой порыв возмутиться, когда у него спрашивают — «Ты серьёзно сейчас?» Он тоже, знаете ли, важное лицо в работе университета, а сейчас с ним буквально не считаются. Какая наглость и неуважение к его стараниям! Но он всё так же миленько улыбается, через силу. Держать свои маски становится трудней. Нужно будет влиться в какую-нибудь шумную компанию. Он не должен терять хватку. — А что за такое «происшествие»? — Уточняет Николай, пока всё же вытаскивает свой телефон и выискивает в диалогах нужный. Шлёт беспорядочный и рандомный набор букв Фёдору, просто ради привлечения внимания. Возможно, ему настолько сильно это надоест и он что-то даже ответит. Даже если это будет их будничное «Заткнись». — А вы не знаете? — Неприкрытое и искренние удивление. — Кто-то пробрался в комнату к студентам и поместил в их комнату целую березу. Непонятно и неизвестно как он смог и зачем, но сейчас проходит расследование по этому случаю.       Палец соскальзывает с клавиатуры, и блондин поднимает на шатена немигающий и серьёзный взгляд, как бы ни веря и одновременно переспрашивая таким образом. Собеседник только кивает на этот немой вопрос, а в коридоре резко пустеет, остатки студентов расходятся по аудиториям, и воцаряется молчание. Пускай на самом деле в Гоголе засела сейчас только одна мысль.

« Они всё узнали!»

— Он, вроде, не дома…- Задумчиво и тихо шелестят слова, пока блондин выходит из соцсетей и начинает листать свои контакты. Осаму отмечает про себя, что останавливается он на номере, подписанным как эмодзи белой крысы. Как интересно. Идут гудки и больше ничего не происходит. Иногда, в редкие моменты у Достоевского бывает подобие хорошего настроение и он соизволит ответить на звонок. Ничего не отвечает, не издаёт никаких звуков, зачастую и равномерного дыхания не слышно. Но это бывает настолько редко, что такие моменты можно сосчитать на пальцах одной руки. Ещё реже, когда причина звонка действительно важная для него — соизволит что-то ответить и тогда уж его можно вытянуть наподобие диалога.       Ожидаемо, он не отвечает и вызов сам по себе сбрасывается. Можно даже не продолжать названивать, всё, итак, понятно. — Так. Сейчас поищем его, Д-… Как там тебя? — Дазай. Осаму Дазай. — Пойдём.       Ничего не выдаёт в мимике и движениях Николая общую нервозность и внутренние моря тревоги, что с каждой секундой плещутся в его душе. С каждой секундой его океаны приходят в движения, волнуясь и расплёскивая капли тревожных мыслей в его душе, пока пальцы еще судорожней печатают Фёдору новые сообщения. Он срывается на широкий шаг, а вслед за ним Осаму чапает и озирается по сторонам, внутренне надеясь, что они быстро найдут этого нелюдимого русского.

Кощей:

— ФЕДЯЯЯЯ ПАМАГИ

-ОНИ ВСЕ ПРОЗНАЛИ ААаааААаАааааа

— феденька пааамагиии пажалуйстаааа

— ааааааааааааААаа

      Нет ответа. Не удивительно даже, но со стороны Николая слышится громкое цыканье. Ну как же так можно? Ну ладно, ему можно. Всё же зная Фёдора, было в какой-то степени глупо надеяться на то, что ему сразу же придёт ответ на его сообщения. От волнения ему сносит крышу. И Коленька уверен в том, что Феденька ему поможет. Уверен в этом настолько сильно, как и в том факте, что его зовут Николай Васильевич. А вдруг не Николай Васильевич?! От столь противоречивых мыслей по спине под одеждой проходит легкий холодок.

…

      Осаму не знает, сколько времени прошло, пока они обходят каждый корпус в университете. А всё зачем? Правильно, блондин решил исключить все возможные варианты. А именно кафетерии. И нигде его нет. Абсолютно. Шатен уже успел мысленно проклясть себя за то, что согласился пойти вслед за Гоголем. Лучше бы он остался в каком-нибудь кафе или парке и подождал. Но продолжает плестись за высоким парнем, пока он заглядывает в пустующие аудитории с толикой надежды. Пока они оба не заходят в тупик. Это последний корпус и ничего. Ни-че-го. — Я уже не могу… — Усталый голос доносится до слуха русского, и он замедляется. Оборачивается и видит, как на почти трясущихся ногах добирается до подоконника и на него забирается его временный спутник. — Да, ты прав. Надо передохнуть. «Неужели?» — проносится в мыслях Дазая, но он просто вымученно улыбается Николаю. И только сейчас смотрит на время.

17:18

      Просто восхитительно. Сколько они уже отходили быстрым шагом и ни к чему не пришли. Как бы иронично не звучало, но так по итогу и есть. И сейчас он сильно сомневается, что эти воспоминания принесут ему какие-то положительные эмоции в будущем. Особенно учитывая, что их достаточно мало. Тех воспоминаний, что приносят действительно искренние эмоции. А у него то с искренностью большая беда и о ней знает, конечно же, только он. Его бедра и порезы ноют слишком сильно и, кажется, что они скоро начнут кровоточить от такой нагрузки. Не хотелось бы, чтобы доходило до такого изнурения. В какой-то момент, когда разум пустеет от мыслей и размышлений, до его слуха доносятся звуки, не голос или бубнёж, а игру… на музыкальных инструментах. Точно, здесь же концертный зал. — Чу говорил, что у них сегодня нет репетиций…       На этих словах Гоголь срывается к единственной двери, из-за которой и доносится музыка. И ведь точно, кто-то там играет. Нехотя, но и шатен подтягивается, пока блондин аккуратно пытается дверь открыть, обхватив крепко ручку и медленно её проворачивает. Закрыто. Более менее пазл в его голове складывается и уже он написывает Ванечке. Да так активно, что готов кричать в голосовых и трезвонить до посинения, лишь бы ему открыли, и он быстрей добрался до Фёдора, пока эта выскочка не наговорила чего-то лишнего. — Слушай, если Дост-кун репетицию проводит, то лучше молчи. И дыши потише там. Иначе ты пожалеешь о том, что вообще родился. Понял? — Понял? — Брови сами собой изгибаются, пока парень не понимает, что такого может Фёдор. Сделает выговор? Напишет жалобу? На него невозможно чего-то нарыть при всём желании и, Осаму уверен, что это не получится и у брюнета. Каким бы он не был умным, ничего он не сможет ему сделать. Пусть интерес к личности Фёдора Михайловича подпитывается с каждой их встречей всё сильнее, то и касалось болтовни вокруг его мрачной фигуры.       Не сразу, но всё-таки дверь поддаётся стороннему воздействию с другой стороны и отворяется. Так же тихо и без скрипа, являя взору пары глаз высокую фигуру Гончарова. Он очень тихо шикает на них двоих, смотря недовольно на блондина, и иногда переводит взгляд на шатена. Словно мамочка, готовая отругать своих непослушных детей, что посмели потревожить покой «отца». Все давным-давно прознали, что он Достоевского величает «Хозяином» и всегда потакает его тихим желаниям. На этой почве часть извращённых студентов пустили слушок о том, какие БДСМ игры предпочитает дорогой президент студсовета. Над ними громко смеётся Гоголь, хохоча буквально до мелких слезинок в уголках глаз, Иван остаётся безучастным и преданным чужой воле. Рассказывают про случай, когда сам "главный герой" услышал об этом вздоре от толпы рядом с собой. И его взгляд так и не смогли описать, Тачихара только мог разводить руками и запинаться на словах, как будто воочию увидел тот взгляд усталых глаз. Более подобных слухов о достопочтенном Фёдоре никто распускать не смел. Хватило только этого мистического взгляда и пары загадочных слов. Честное слово, Осаму хочет сам столкнуться с ним и понять, что же так встревожило слабых студентов.       Только быстро его настроение сменяется на возмущенное. Ровно в тот момент, когда длинная рука забирает у них двоих телефоны. Точнее блондин сам его отдаёт, а шатен находится в ступоре пару секунд. Они входят в зал, и вопросов становится только больше, а ответов не находится. Вот перед ним сцена на которой собралась вся оркестровая группа музыкального клуба. За роялем сидит Акутагава и методично перебирает пальцами клавиши, в другом конце коллектива стоят Гин с Тачихарой, играющие на флейте и фаготе, посматривая на ноты перед ними. Их мельком он может увидеть из всех ребят и остановится у самого окна вместе с русскими. На противоположной стороне зала, у окна, стоит Сигма. Вот и нашлась пропажа во всё той же милой пижамке и плаще Ивана. Посередине зала стоит Накахара и с силой сжимает свои кулаки за спиной. Явно раздражён и кое-как держит себя в руках. Думается, это из-за того, что они все лишены своих гаджетов, а ещё из-за одной фигуры рядом.       Достоевский сидит на одном из удобных и обитых мягкой тканью стульев, свои локти поставив на колени и подпирая ладонями подбородок. Никак не двинулась, не шелохнулась его фигура, не поднялась опущенная к полу голова, когда они зашли в зал и он уверен - даже мускула не дрогнуло на уставшем лице. Спокойно играют студенты, локти совсем у них не поднимаются, вечно опущены, что говорит об их усталости и том, что здесь их держат достаточно долго. «Они совсем изнурены. Зачем их держать — …» — Не успевает додумать шатен, как… — Хватит. — Словно гром среди ясного неба звучит тихий голос и как по команде инструменты смолкают, а множество глаз смотрят на их судью. — Уже лучше, чем было в первые разы. Только я не могу понять, от кого именно слышу фальшь. Да и разрешения открывать дверь я не давал. — Спокойно звучит глас, когда он всё же поднимает голову и осматривает не парней и девушек, а их инструменты в руках. Внезапно на этой ноте оживляется Гоголь и, спеша, добирается до брюнета, склоняется над ним, как то комично даже приподнимает край ушанки и что-то тихо шепчет. Даже Чу не может разобрать, что он там ему говорит, но в его глазах загорается слабый лучик надежды, стоит брюнету подняться на ноги. — Проверьте и настройте свои инструменты в моё отсутствие. А пока перерыв. Сыграете ещё раз, и закончим на этом.       Молвит Достоевский, поправляя свой плащ и соизволит обернуться, да взглянуть на ещё одного незваного гостя. Он такой же темный, как и остальная его одежда, только меховой воротник выделяется, такой же белый, как и ушанка. Вроде на улице ещё не так холодает, совсем непонятно решение в помещении находиться в верхней одежде. У Фёдора взгляд совсем вымученный, глубокий и потемневший, кажется, что жизнь в них затухает с каждым часом, пока под тонкими веками впалыми полями его недосыпов оттеняются мертвые очи. И Осаму старается не ловить взгляд этих ядовитых глаз, совсем не осталось на это сил. Ему достаточно, что он чувствует его, насколько он тяжел.       Шатен предпочитает сегодня отвести взгляд и усесться на подоконнике с облечённым вздохом. К нему спешат хорошо знакомые ребята, а две такие противоположные друг другу фигуры удаляются из зала.       Для Коленьки их молчание давит, пока они минуют коридор, лестничный переплёт, для Фёдора же всё нормально. Будто бы по команде кого-то, рот первого открывается и беспокойно что-то бубнит и бубнит, его слова вяжутся в неразборчивую серую массу и она вязнет в ушах брюнета, становится как-то даже противно. Бурно жестикулируют его руки и даже как-то потерянно. Только в подобии внутреннего дворика, под окнами университета спрятались две одинокие лавочки под ярко-красными кленами, меж отцветающих пышных клумб и высокой травы. Только когда Достоевский садится и размещается удобно на скамейке, вытащив под и поднеся мундштук к губам, подаёт голос. — А теперь заново и медленно, внятно и четко. Набирается больше свежего воздуха в гоголевские легкие, а в чужие — сладкий пар. — Они всё узнали! — Про твою выходку знает весь университет. — Это другое! — Меня вызывали и сейчас, в силу своих полномочий, я должен предоставить тебя на ректорский ковер и ты должен понести наказание за содеянное. — Но ты же этого не сделаешь, а Дось? — Заглядывает в чужие глаза Коленька, когда в его лицо наглым образом выдыхают пар. — Хотелось бы, но не сделаю. Выбери более адекватные ухаживания. — Заключает Достоевский и ловко уворачивается от рук, что нравились его крепко обнять. — По твоей милости, этого юношу пришлось мне взять с собой, ибо ночевать в копне веток и листьев он не мог. — Куда возили его? — Съездили мне за новыми струнами, а потом показывали Токио. Посмотрели ночной сеанс кино на свежем воздухе, и до репетиции бесцельно катались. — Правда? Дост-кун, ты такой добрый! — Слышится громкое фырканье и заливистый смех. Блондин, наконец, опускается на скамью напротив, и нарадоваться не может. — Как он тебе кстати? Этот вопрос заставляет парня запрокинуть голову назад и выдохнуть в переплетения листвы густой пар, поймав несколько пятен солнечных и ярких зайчиков взглядом. — Неплохой и довольно смышлёный. Только замкнутый. — Но милашка, да? Ты только посмотри на него ещё раз! И голос у него такой красивый и сам он красивый… — Да, я понял тебя, не начинай. Я не в настроении. — Опять не спал? — На этот вопрос получает только слабый кивок, пока не замечает, как перебинтованный выскочка пялится в сгорбленную спину. Фёдору незачем оборачиваться, он предполагает, кто так долго может на него смотреть из концертного зала. — Скажу Ване приготовить что-нибудь домашнее и потом лягу. — Сегодня? — Сегодня.       Только они двое знают, как катастрофически мало он спит, как мало ест. А раньше, живя в России, всего этого было ещё меньше, и честно.… Даже какой-то обыденностью эти вещи стали, ведь с этим ничего не могут поделать. Воля его крепка и непоколебима, ничего не может заставить жить Достоевского не так, как раньше, так как он не хочет.

Теперь не желает.

      Пусть каждую его прихоть и шаг может с лёгкостью проспонсировать государство, да и денег он может спокойно заработать. Хотб сейчас он списывает это на чужой долбоебизм. — А… Сегодня же не должно было быть репетиций. — Должно. Глава клуба не увидел вывешенный мной список.       На этом брюнет замолкает, частично израсходовав силы на диалог, и всё одеяло перетягивает на себя Гоголь. Соловьиная трель не прекращается, пока он что-то бурно рассказывает, смеётся и даже вскакивает на ноги периодически. Благо хладное вечное спокойствие собеседника усмиряет, и он вновь садится.       Проходит пять, десять минут, а они всё сидят. Только после двадцати минут на свежем воздухе, первым поднимается на ноги Фёдор и кутается в одежды. Теперь блондин полностью спокоен и они негласно воротятся в зал обратно. Один возвращается на прежний свой стул, а второй устраивается у окна и мельком поглядывает на робко посмеивающегося Сигму. В груди сердце трепещет, расцветает всё прекрасное, и он точно скоро решится подойти к нему и заговорить. Оркестровая группа возвращается к инструментам, начинает играть, так же и выговорившийся Чуя возвращается к уставшему русскому.       И все бы ничего, он опять смыкает веки и вслушивается, на фоне Гончаров попивает чай, непонятно откуда взявшийся у него в руках. Но после нескольких минут игру останавливают. — Стоп.… Сейчас каждый по отдельности и очереди играет отрывок из своей партии. Начинаем с альта и по цепочке. — А не слишком ли? Мы все устали, между прочим. — Сквозь зубы цедит Накахара и кулаки сжимаются за его спиной с новой силой. Брюнет позволяет себе обернуться, не мигая, грузно взглянуть в возмущённые глаза и ответить на упрек. — Дома — как хочу, а в людях — как велят.       Коля прыскает в кулак, пока на лице остальных цветёт непонимание от сказанного русским, вогнав в ступор рыжего. Неохотно, но его прихоть или же приказ исполняется. Каждого он самолично останавливает и указывает другому начинать игру. Когда все инструменты от скрипки и альта, до флейты и фортепиано прозвучали, он вздыхает. — Рояль. Принеси инструменты для настройки инструмента. — Оно настроено. — Недостаточно.       Рюноске немного скалится, смотря на парня, что соизволил подняться и явно ожидал безукоризненного исполнения. Только взглянув на своих двух семпаев и сестру, он уходит и приносит несколько ключей, дефемерные клинья, обратный пинцет, суконную ленту и камертон. Оставляет всё на краю сцены, что возвышалась над массивным инструментом. Глаза Дазая загораются и он пересаживается поближе к Гоголю на подоконник, пока ребята расходятся, дабы не мешать. К ним подходит Сигма с Чуей и Акутагавой, пока Гончаров учтиво оказывается рядом с брюнетом. — Он что, будет его настраивать? — Да. У Феди идеальный музыкальный слух. Ещё лучше, чем идеальный. Для него всё звучание должно быть безупречным. — Спокойно произносит Николай, наблюдая за тем, как для большего удобства открывается широко крышка, и его коллега машинально пересчитывает клавиши, всё сверяет.       Достоевскому подают нужные ключи, пока он без проблем находит ноту «ля» и заглушает остальные струны клиньями этой октавы. Умело и почти машинально его худые пальцы нажимают на клавиши и с помощью камертона он вслушивается в звук и вибрацию.       Буквально все замирают, смотря за процессом. Никто ранее не видел, как настраивают фортепиано с закрытыми глазами, полагаясь только на слух. И, признаться честно, шатен немного поражен тем как ловко и умело нелюдимый русский настраивает пианино. Всё-таки не зря он все то время потратил на поиски.       В какой-то момент Фёдор снимает ушанку и плащ, открывая взору свои тонкие и прямые волосы, что начинали переливаться на мягком свету из широких окон. Отдаёт всё своему верному слуге и переходит на центральные октавы, методично на миллиметр или два прокручивая колки ключом. Ему без этой шапки намного лучше. — Зачастую фортепиано настраивается два раза за год. Сам исполнитель должен за ним следить, дабы не застаивалось, так скажем. Всегда нужно прибегать к помощи мастера, если ещё нет умений и знаний в этом. То же самое касается и других инструментов, только настраиваются они с другим интервалом. — Тихо произносит брюнет, пока занимается столь хлопотной работой. И Осаму замечает только сейчас, как искусаны его фаланги пальцев. Почти что разодраны до кровоточащих пятен и глубоких продолговатых или не очень ранок из-за заусениц, как они контрастируют на бледной коже не пальцев, а худых паучьих лапок. Как у него вокруг коротких ногтей скопились полосы запекшейся крови и где-то уже проскальзывают нарывы. Это как надо не следить за своими руками?       Проходит время и солнце медленно, но верно начинает опускаться к горизонту, когда инструмент был настроен так, как это угодно Достоевскому. Он позволяет себе глубоко выдохнуть и замереть перед роялем с уже прикрытой крышкой. В нём читается некое сомнение, когда подушечки пальцев замирают над немного пожелтевшими клавишами. Несвойственно ему, Фёдор аккуратно заправляет пару прядей за ухо и прикрывает веки. Иван подносит палец к губам в жесте молчания, на него акцентируют внимание. И в этот момент, Гоголь почти на выдохе шепчет, зная прекрасно, что значит этот жест и сомнение. — Молчите.

[Marioverehrer, Stoh — Undertale]

             Искусанные и израненные пальцы касаются клавиш, начиная свою игру. Всё-таки поддался своим внутренним импульсам к игре на безупречно настроенном фортепиано. И выбирает Достоевский композицию попроще, не столь замысловатую и сложную в исполнении. А именно решает сыграть не излюбленные им сонаты и увертюры, а музыкальные саундтреки из одной игры, которая ими славилась. Когда-то давно он разучил их со скуки в музыкальной школе. Когда в классе не было ни души, когда интереса ради ему захотелось понять, а как же звучат другие композиции, что изначально далеки от классики. Тогда-то, пожалуй, он впервые изменил своей любимой виолончели с фортепиано. Тогда-то он учился правильно ставить пальцы, тогда-то его заворожило, как могут собственные руки ласкать клавиши ещё чужого и неизвестного ему инструмента. Такого огромного и непонятного.       Он тогда и не знал, что является музыкальным дарованием в семье, в его музыкальной школе. Тогда-то, он касался только своей фигуристой и ещё не столь любимой барышни, а сейчас осмелился, посмел попробовать что-то новое. В памяти всплывают те поздние алые вечера, та судорога в пальцах и кровавые мозоли на подушечках, та ноющая боль.       А у Осаму перехватывает дух и ему практически нечем дышать. Undertale. Игра, что поразила его в некотором смысле и в своё время своими героями, сюжетом, и, конечно же, музыкой. Ох, как он её обожал в свои тринадцать или уже четырнадцать, что заслушивал буквально до дыр. И сейчас ему не составляет труда понять, что это за композиция. Он помнит, как Чуя тогда растрогался на концовке с Азриэлем и как он над ним подшучивал, пусть его история его тронула не меньше.       Как? Как можно играть с закрытыми глазами и без нот? Как можно так легко перебирать клавиши, не сбиваясь? Как можно играть по памяти так долго и безупречно?       Не сразу, но Дазаю удается сделать вдох и он смотрит на толпу, что замерла и так же не дышит, активно следит за каждым движением по своему изящных рук, за тем как красиво выпирают сухожилия и худые костяшки, как синие вены становится видно отчётливей. За тем, как они переходят на другие ноты, и бродят по дорожке, с одних октав на другие. Даже отсюда, с подоконника видно.       Его руки — подобны крыльям, когда расслабленные локти плавно вздымаются, а клавиши звучат громче, в более импульсивном нажатии, но так плавно смягчаются. Словно у него они не из лопаток растут, нет. Совсем нет. Вот же они, прямо перед ним. Он, Осаму, поражается плавному изгибу худых плеч, когда мелодия плавно стихает, погружая его в старые воспоминания, что с особой теплотой отдавали в его душе. Когда в глазах стоит та самая картинка беззаботной и такой тёплой весны, той свежести и прекрасно чистых эмоций. Его искренний смех застревает в ушах, когда он вспоминает какую-то нелепую и смешную ситуацию из детства. И так спокойно, так прекрасно он ощущает себя в этот момент, будто бы и не было всей той боли, всего одиночества и косых взглядов. И нет больше никаких масок, есть только тот солнечный мальчик в легкой соломенной шляпе, что так счастлив, что совсем не знает вязкого вкуса горечи этой жизни. Вот оно — беззаботное детство…

Когда он в последний раз был счастливым…?

      Дергается, когда кончики пальцев давят сильней, ноты звучат певуче, и не нужен никакой микрофон, ведь музыка заполняет собой весь зал. Заполняет его сердце. И нет больше никаких людей вокруг. Есть только мягкий солнечный свет из окон, есть только эти холодные руки, что кажутся сейчас намного теплей. Есть это спокойствие в худоватой фигуре и перелив света на смольно чёрных волосах. Есть лишь музыкант и тронутый его игрой слушатель. Его окутывает немое восхищение, ведь лицо Достоевского абсолютно спокойно и непоколебимо, а руки двигаются как-то особенно, обособленно, что ли от его тела. Как плавно от плеча к пальцам идёт импульс, и движение начинается именно с него. Словно не клавиши перебирает, а струн его собственной души легонько касается, плавно и так играючи.       Почему он не начал играть отрывок из их оперы, симфонии или чего там? Почему именно начал с основного саундтрека. Почему он играет с закрытыми глазами? Почему его пальцы не сбиваются и исполняют прекрасный плавный переход? Почему он так прекрасен в этот момент, так спокоен? Почему сейчас Дазай чувствует внутри себя совсем странное и, как будто, родное чувство, что никогда в нём не просыпалось, а сейчас оттаяло и отозвалось? Почему он не может понять его, лишь руками исступлённо хватается за подоконник, чтоб запомнить и сохранить мелодию в сухом и сжатом куске плоти, что в народе зовут «сердцем»? Все эти вопросы так и останутся без ответа, так и не сможет он их раскрыть и обосновать, не найдёт в лабиринте собственных чувств и мыслей догадок. Он поддаётся прекрасной игре и кажется, что тупая мышца забилась быстрее, желая в унисон с инструментом играть, желая поспеть за тем, кто потаённые эмоции изливает прямо сейчас.       Дазай не хочет, чтоб он останавливался, хочет ощутить это мягкое тепло, граничащее с легкой грустью внутри него от всех аллегорий, этих образов в подсознании. Словно вот, как в детстве, вытяни руку и сможешь поймать алое и такое теплое солнышко, что убегает от тебя за горизонт. Как будто бы все пути открыты перед тобой и нет проблем, нет невзгод, нет печали и разочарования. Да только мелодия становится всё тише, как и осознание, что яркий диск ты не поймаешь, не ухватишься за него ладонью и не прижмёшь к хрупкой груди. Всему есть свой конец, как и трепету в душе неполноценного и пустого человека.

А может… значит ли это... что он ещё не опустел?

      Его игра прекращается и шатен готовится аплодировать, пусть это на него совсем не похоже, да только не может руками пошевелить. И, видимо, Фёдор входит во вкус, потому что руки замирают на секунду и начинают играть другую мелодию.

      [Marioverehrer, Jester Musician — Heartache]

      Дазай застывает от того, как резко сменилась и тональность и ритм. Нет, он и эту композицию знает прекрасно, но отчего-то он ожидал, что сейчас все закончится и Фёдор встанет с гордо вскинутой головой и удалится прочь. Бросит на «прощанье» что-то высокомерное, что-нибудь, что в его духе, оставив после себя только шок и непонятное чувство в груди.       Но нет, пальцы перебирают, скачут по клавишам всё стремительней, все быстрее, всё интенсивней, меняя прежнее настроение на ускоренный ритм его сердца… И никто из присутствующих не может понять, как он это делает, как брюнет безошибочно нажимает нужные клавиши и не сбивается в такой стремительной игре. Как он не путается в расположении? Видно бесполезно задавать вопросы, на которые ответ ты получишь либо не скоро, либо и вовсе не сможешь достать. Как его пальцы так быстро мечутся по фортепианным клавишам, присутствующие буквально засматриваются, заслушиваются. Как ловко он манипулирует не только вниманием, да чувствами других, но и виртуозно обращается с инструментом. Фёдор сильней хмурит брови, закусывает свою нижнюю губу, линия его плеч напрягается, как и сами ладони, да отдаётся процессу от и до, отдаёт всего себя почти буквально. Словно в жертву приносит самого себя, ударяясь костьми, голову кладя на гильотину искусства, рождая своими усилиями и мастерством, а может талантом прекрасную музыку.       Однако этот саундтрек заканчивается куда быстрее и так же стремительно, как и начался. И тут брюнет снова поражает присутствующих, пока на губах Гончарова расцветает мягкая и такая нежная улыбка, а Гоголь неприкрыто наслаждается происходящим и реакцией остальных студентов на внезапный порыв Феденьки.

[Marioverehrer, Jester Musician — Asgore]

      Патлатая голова немного клонится влево, вслушивается в звучание, когда пальцы с силой ударяют по клавишам, не жалея их. Точно, это же тема Азгора. Тяжелая и не менее стремительная, гнетущая, но не менее прекрасная.       Сглатывая вязкую слюну, шатен оборачивается и оглядывает присутствующих. И видит немое восхищение на лице у Сигмы, видит, в каком шоке пребывает Чуя, когда слышит это всё и, видимо, у него тоже слишком много вопросов. Кажется, у него перед глазами застыли те самые воспоминания, когда они вместе дурачились и проходили эту атмосферную и замечательную игру. У него буквально нет никаких слов. Акутагава отчего-то сам не свой и, кажется бледней обычного. Именно сейчас всем показывается разница между ними двумя, как Фёдор превосходит его в мастерстве и явном таланте, пусть он и немногим его старше. Вроде как. Кажется, его переполняет тревога за то, что его заменят на кого-то по талантливей, сам глава студсовета сядет за рояль и безупречно сыграет на мероприятии. А Осаму прекрасно знает, как ему нравится играть, как он хотел играть и принять участие в концерте, но всем видом отрицал и не показывал.       А вот у остальных на лицах застыло удивление вперемешку с восхищением, ведь Достоевский воспринимался именно тем требовательным и мерзким человеком, что не знает и не понимает, как тяжело играть долгое количество времени, что-то репетировать по несколько часов. Не знает, что такое мозоли на руках от продолжительной игры, когда ты только-только учишься, оттачиваешь своё мастерство. А оказалось, что всё совсем не так. И ведь до сих пор все сохраняют гробовое молчание, пока веки всё так же плотно сомкнуты.       Говоря о нём… Он рывками воздух втягивает, тяжелее дышит, пока склоняется напряженно над фортепиано, пока пальцы правильно и хаотично стучат по разным клавишам. У Осаму только один вопрос. Как он ещё может так играть? Как он ещё не устал? И от прежнего трепета остаётся только гулко отбивающее сердце в клетке ребер и немое восхищение навыками и талантом Достоевского. Внезапно оказалось, что он достаточно музыкально одарён. В этом сомнений нет. Страшно задумываться над тем, какие усилия он приложил, чтоб сейчас играть на таком уровне ведь одного таланта мало. Важно и усердие, то, сколько ты вкладываешь и отдаешь. А спустя годы практики из тебя выходит прекрасный пианист или скрипач, в целом музыкант.       На такой ноте, брюнет доигрывает последние секунды саундтрека, словно выбиваясь из сил, но постепенно принимая ровное вертикальное положение, касаясь последних клавиш. И кажется что вот, конец.

Но нет.

      [Marioverehrer, Jester Musician — Memory]

      Пальцы медленно переходят на другие октавы, начиная очень медленно, по сравнению с другими композициями, играть. И от этой композиции сердце Осаму готово кровью облиться, затрепетать. Самый печальный ост ему всегда напоминал нелюбимые дожди, навевал грусть и помогал вспомнить самые печальные или трагичные моменты, связанные с ним. И плакать не хочется от грусти, эта мелодия сама вызывает проливные дожди внутри, в душе, смывая со дна весь мох могил, что навсегда там похоронены с его тревогами, обидами, тем всем, что он всегда хотел забыть и оставить позади. Но в итоге всегда носит с собой под сердцем, скрывая за масками свою тоску и пустоту. Ведь больше нет у него за душой. Больше ничего не вложили в сосуд, куклу. Он не прописан так хорошо и полно, как главные герои в историях.       Дыхание Достоевского выравнивается и становится вновь неслышным, пока он ещё сконцентрирован на инструменте и прекрасно контролирует свои руки. Сколько он уже так играет? Кажется, больше десяти минут точно.       Вот играют последние аккорды и фортепиано замолкает, а Фёдор приоткрывает веки. Вокруг него гробовая тишина. Он не ждёт оваций, не ждёт какой-либо реакции, лишь чувствует легкую дрожь в пальцах. Ему они не нужны. Стоит явно практиковаться намного чаще, как и на виолончели, так и на пианино.       Именно с такими мыслями он поднимается на ноги и, первым делом, надевает на свою голову ушанку. — Вот теперь я удостоверился, что рояль настроен. В следующий раз не забывайте проверять списки и не опаздывайте. Совсем скоро начнутся крупные хлопоты, и в любое время вы не сможете здесь собираться, как и я вас контролировать.       Только Гоголь машет ребятам ручкой, когда спрыгивает с подоконника, уже в меру успокоившийся и довольный импровизированным концертом. На плечах Фёдора оседает мех и длинный, почти в пол плащ. Осаму хочет его окликнуть и что-то сказать, но что, не знает он сам, находясь под огромным впечатлением. Хочет сорваться с места и схватить его за руки и… что дальше? Что он сделает дальше... Нет, не так. Что его потревоженные душа и тело хотят? На что подталкивают?        В лёгком ступоре он только и может, как проводить взглядом вновь усталую и сгорбленную фигуру, что скрывается за дверьми и пропадает.

А концертный зал погружается в гробовое молчание.