Вокруг только белый шум.

18:34 Воскресенье

Осаму стоит на перекрестке и считает прошедшие минуты. Какой он все таки молодец, приехал раньше всех в своём нетерпении и стоит уже лишние восемь минут. Нервно постукивает стопой по асфальту, пока мимо проносятся автомобили и за спиной гремят бутылки с алкоголем в рюкзаке. А если быть точнее: две бутылки крепкого виски и двухлитровая бутылка колы. В принципе, этого ему должно хватить, чтобы опьянеть, вторая для того, чтобы совсем расслабиться, либо для остальных желающих. Вдруг ребятам не хватит алкоголя, дабы расслабиться. Но точно не в квартире Достоевского ещё и с Гоголем в придачу. Мало ли, что может произойти. О каком полном расслаблении вообще может идти речь? Скоро должен подойти Чуя вместе с остальными. Судя по предположениям парня, они все выдвинулись из одной стороны и скоро должны приехать. Как же долго, долго, долго! Ещё и Гоголя ждать Аргх… — Эй! Скумбрия! Чего приперся так рано? — Дазай оборачивается и наблюдает за тем, как шагает Накахара, Акутагава, Ацуши с Сигмой о чём-то болтают. Радует, что они смогли хоть немного сдружиться и Сигма не ходил в одиночестве большую часть дня. Да и к тому же, для них такое было явно в новинку и от предвкушения две пары глаз искали шумного Гоголя на горизонте. И видно, что они надеются, что вечер пройдет грандиозно, как-то очень весело и необычно. Хоть Дазай знает, что навряд ли так всё и будет. Главное, чтобы их посиделки не прошли слишком напряжённо и окончились неловким молчанием. Пускай рядом с Достоевским оно будет всегда висеть в воздухе ощутимо тяжело, так, словно его потрогать руками можно, сжать в своих ладонях. Пока оно само перекрывает доступ к кислороду. Время проходит за общими подколками и шутками, смехом компании, пока они не слышат до ужаса знакомый звонкий голос. — Ооооо, ребятки!! Вижу, вы не скучаете тут без меня! Но пора идти. Пошлите, пошлите! — Весело выходит Николай из-за угла и подзывает ребят к себе. На самом то деле, спальный район в который они приехали, выглядит достаточно уютно: аккуратные двухэтажные домики и узкие вымощенные улочки, сами по себе они не такие уж и оживлённые; люди в квартирах как раз таки предпочитают убирать со своих подоконников горшочки с цветами и переносить в глубь квартиры, спасая их от холода. Где-то рядом точно должна быть кофейня и пару уютных магазинчиков свежих овощей и фруктов, пока рядом отцветают тонкие и изогнутые деревья. Достаточно хорошее место он выбрал для того, чтобы поселиться. Сам бы Дазай тоже предпочёл бы жить где-нибудь здесь, в тихом и уютном месте, удалённом настолько от оживлённого центра. — О, и забыл сказать. Можете буянить, орать сколько угодно, включать любую музыку, только не разносите квартиру. Ванечка поговорил с соседями. — А точно можно…? Они не будут возражать? — С чего-то Гоголь спотыкается о камешки под ногами и тихо прокашливается, когда Сигма открывает рот и подаёт свой голос. — Им одного взгляда Феденьки хватает, чтобы замолчать и уйти. Тааак что. Волноваться не о чём. — А сам Иван будет с нами? — О, нет. Его немного нагрузил Федя и он с нами не будет сидеть. А так мы почти пришли к дому! — Весело шагая, Гоголь ускоряет свой шаг, почти что в припрыжку, гремя своими пакетами в руках с закусками и бутылками алкоголя. И вот, настигает час истины, они подходят к нужному дому и заходят внутрь. Поднимаются на второй этаж и, замерев, не дыша, Осаму смотрит за тем, как Гоголь нажимает на звонок и ... и... ничего? Все стоят молча, скептично смотря на темную дверь и... всё? Коля снова звонит, стучит костяшками пальцев. — Ну нет… Ну вот давай без этого всего Фееедь. — Вздыхает и снова стучит, только уже громче. А все так и молчат. По ощущениям и в действительности проходит несколько минут, а если быть уж слишком точным, то все десять, пока чуткий слух не улавливает тихие шаги в нависшей тишине. Они уже всей своей компанией начали ощущать и предполагать, что это все очередная и несуразная шутка Гоголя. А может быть и вовсе не шутка, а у самого демона Фёдора нет никакого желания на чужие посиделки. Становится слишком неловко и хочется всё таки бросить эту затею разочарованно и разойтись. Но, вот настоящий момент истины! Слышится несколько щелчков дверных замков и вот медленно раскрывается сама дверь. Перед ними стоит, вы не поверите, сам Достоевский. В немного помятой рубашке и своих черных брюках, а поверх острых плеч накинут плед. Как обычно немного ссутулившийся, с распущенными волосами. Ничего не говорит, осматривая присутствующих по головам и лицам, подсчитывая каждого будто бы для своего собственного и личного списка. Вместо приветствия он просто оставляет дверь открытой, а сам уходит вглубь темной квартиры со слишком плотными и задернутыми шторами. — Ооооо, Федя! Я думал, что ты уже забыл о нас пока опять сидел и ничего не делал! А вы проходите, проходите, не стесняйтесь! — Николай скидывает быстро с ног кеды и проходит глубже в квартиру, за его примером следуют и другие, когда он быстрым шагом оказывается в гостиной, где Фёдор одним нажатием кнопки вырубает четыре монитора. Четыре дорогих и широких монитора, как может заметить Дазай. — Так, ну я купил, что ты хотел. Держи. Ребят, ну чего стоите?! Проходите, садитесь и чувствуйте себя как дома! — Только не трогайте шторы. Выходите покурить на улицу. Развлекайтесь. — В темноте не видно, что за банки забирает с собой Фёдор и небольшой пакет с чем-то. Пакет из пакета, что принес Николай. И в итоге проходит мимо всей компании, обойдя стенку и уйдя на кухню, под аркой, которая тоже была завешена такими же шторами. Необычно. Проходя в глубь гостиной, Дазай ставит портфель и плюхается на диван с краю, облокачивается о подлокотник. Довольно мрачно и темно, хоть выглядит квартирка изнутри довольно скромно. Широкий стол с системником под ним, мониторами и клавиатурой, несколькими просто огромными кружками и банками энергетиков. Рядом стоит такой же огромный и мягкий стул на колесиках. Большой и широкий диван с подушками, два кресла, стеллажи с какими-то свечами, шкафчики, удобный кофейный столик, на который все остальные ставят свои пакеты и расставляют алкоголь. — А…это нормально? — О да, не ссыте. Дос-куну всё равно на нас, и он будет занят своими делами. Он обычно не пьёт, но по секрету скажу только вам, — Хитрые блики проскальзывают в сощуренном взгляде, когда Николай продолжает чуть тише, — Он очеееень быстро пьянеет. Несмотря на то, что мы русские, этот стереотип глупый и несуразный. Мы не все хлещем водку из горла и не пьянеем! Хотя она у меня тоже есть! И колонка есть с собой, так что врубайте что хотите! — Вскидывает руками и смеется звонко. Чуя подключается к ней и включает простенький лофи плейлист. А Гоголь быстро уходит за стаканами и бокалами на кухню к брюнету и так же быстро их приносит, расставляет. Затем помогает открыть Ацуши с Сигмой бутылку шампанского и отчего-то краснеет совсем немного скулами. Это становится видно, когда Чуя включает несколько ламп и мягкий свет озаряет комнату. В такой обстановке даже не хочется так сильно напиваться и развлекаться, хочется просто сидеть и смотреть в потолок, медленно поглощая алкоголь и думать о своём под очередные спокойные и депрессивные треки. Именно такое ощущение складывается от нахождения в обители Достоевского. Ацуши с Сигмой разливают себе шампанское, Чуя с Акутагавой наливают себе вина, а вот Гоголь с Дазаем решают начать с виски с колой. — Ну, за что будем пить? — В смысле? — Ну, у нас в России есть традиция говорить тосты. Такие праздничные и воодушевленные, как бы… Говорящие по какому поводу мы собрались и почему пьём. Можно просто за неожиданною встречу, может после трудного дня, месяца, года мы решили отдохнуть. Можно выпить за здоровье, удачу, чтоб денег было побольше или за какого-то человека: вторую половинку, родителей или же за детей. «Пить за здоровье? Алкоголь как раз-таки разрушает постепенно организм и душу человека, а они так спокойно выпивают и желают друг другу чего-то…» — разносится в мыслях Осаму, пока он скептично приподнимает бровь. — Но не переживайте! Я сделаю это за вас! Итак… — Возносится гоголевский стакан с алкоголем над чужими головами торжественно. — Все репетиции, концерт дался вам тяжело и с трудом. Должно быть, пальцы болят до сих пор, как будто вчера! Так что… Всё что не делается — всё к лучшему! — на миг выражение гоголевского лица стало серьёзным, однако после сказанных слов всё возвращается на круги своя. Слышен ясный звон стаканов, и они все делают по глотку или сразу несколько. Все разговаривают, смеются и даже ахают от неожиданных фокусов Николая, а он только ухмылялся и говорил: «Фокусники своих фокусов не раскрывают!». Всё сидит в крупном кресле Достоевского и покачивается на нём, крутится вокруг себя с характерным и немного тихим: «яхо!». Не все тут чисто и гладко — это Осаму знает абсолютно точно. Вероятнее всего способность, либо же он действительно несколько лет учился в специальном русском фокусном училище, которое он окончил со своим красным дипломом, который случайно забыл в России. ДА, фокусническое училище. Скорее клоунское, как однажды подметил сам русский демон. Бред это всё, в который остальные верят. И, по его словам, даже Федор может это подтвердить. Но пока что он так же сидит на кухне и ничего. Ни громких звуков, ни шагов, ничего. И это не его неназванная и не принятая одержимость, не паранойя, нет. Это действительно странно. Ведь один человек, хозяин жилища ставит мизерные условия и уходит в другую комнату, пропав в ней и безмолвном молчании. Это — странное поведение. Не в духе обычных посиделок в Японии. Где семья или ответственный хозяин за маленьким торжеством проводит всё время со своими гостями и в самых редких случаях отлучается по важным делам, проводит каждого до двери и порой удостоверивается, а сели ли уходящие в такси. Будто бы они оккупировали чужую и пустую квартиру, чтобы просто выпить, а потом…? А что, к слову, потом? Они поедут по домам? Но некоторым надо в общежитие, а к моменту конца их «неправильного застолья», как выразился Коля, оно будет закрыто. Ладно уж Осаму, ладно. Проберется и взломает служебную дверь, заберется по карнизу в своё открытое окно или же заговорит зубы коменданту и охране. Вовсе переночует у Накахары или же погуляет до открытия на улице. Но что делать Ацуши, Сигме, Акутагаве? Нет, он мог бы забить, но порой в нём просыпалась некая ответственность за них. Двое русских не беспокоились вообще. На ум вспоминается фраза, кем-то брошенная: «Думать о проблемах нужно по мере их поступления. Так что пошлите и не ссыте!». Ах, точно. Это говорил Гоголь. Русский пофигизм — вещь самая прекрасная, с которой Дазай сталкивался. Чувства, проблемы, какие-то мелкие неурядицы шли куда подальше, как они говорили… И это в какой-то степени прекрасно, ведь никто из них не подрывался с места, не волновался за зря, а всего то отмахивался рукой от волнующихся японцев. Разный менталитет. Когда все суетились и пытались придумать, как же ситуацию изменить, как же быть, эти странные чужаки спали на парах, абсолютно спокойно выходили подышать свежим воздухом на улицу. Проходит час, даже кажется второй, алкоголь разносится по венам и градус неплохо так ударяет в голову и развязывает тело. Ребята успели станцевать что-то незамысловатое, лишь от того, что Гоголь умело на слабо их взял. Не смог, правда, Дазая. Не так просто, как кажется, его уговорить на что-то, вовлечь в то или иное дело, если же он сам не горит желанием. О-о, он будет улыбаться, учтиво отвечать и делать вид, что ему не всё равно, так убедительно и хорошо, что об истинных мотивах никто и не узнает. Но и при этом не попадётся в эти детские гоголевские приемчики: «тебе что слабо? Или же ты боишься быть проигравшим? Или же ты просто боишься присоединиться к остальным? Боишься быть осмеян толпой? Почему же ты боишься? Ты что действительно подвластен таким простым страхам и тревогам? Они сковывают тебя, да? Неужели ты слаб перед своими внутренними оковами, которые находятся только в твоей голове?» В разуме всплывает игривый, слишком насмешливый оскал. Слишком открытая манипуляция, такая незамысловатая. Гоголевская. Начни кем-то манипулировать Дазай или Фёдор — никто и не поймёт, не узнает до последнего, чего же на самом деле они оба добивались. Чего действительно хотели. Да и ни к чему все эти лишние разглагольствования. Ведь это уже будет ненужными действиями, несуразный лишний трёп, а цель давным-давно достигнута. Такова участь гениев. Их двоих. После того случая в кафе, что произошёл, Осаму знает абсолютно точно и наверняка, что Фёдор такой же гений. Такой же, находящийся с ним на одной радиоволне и частотах. Они понимают друг друга с помощью одной лишь мимики, одним лишь взглядом, самым легким и почти незаметным жестом. Хотя нет, им двоим вообще ничего не нужно, чтобы понять друг друга. Это такой странный и одновременно завораживающий процесс. Настолько, что понять его могут они оба и оценить всю прелесть мгновения. Слова Гоголя, смех Чуи отдаются эхом на фоне, пока Осаму потягивает алкоголь и пребывает в своих мыслях. Ну как сказать, они привели его обратно к главе студ совета. Или они его и не уводили от него? В любом случае это не важно, пока он продолжает развивать в голове эти мысли. Хоть на самом деле к нему заглядывает Ацуши. — Дазай-сан…. — В который раз уже зовет его, а потом решает легонько ущипнуть за кожу на ладони. — А? Что, Ацуши-кун? — Ничего… просто вы так замолкли и… ну…- Он опускает взгляд на свои колени, а шатен понимает, что выпал из реальности. Это непозволительно, показывать то, что его тревожит или то, о чём он думает на самом деле. О нет… то, что под обыденной, будничной маской никто не должен видеть. — О, извини. Я немного задумался, — Губы растягиваются в привычную и легкую улыбку, Дазай складывает руки в молитвенном жесте. Да уж… Нужно держать себя в руках, даже немного выпившим. Главное сделать счастливое, улыбчивое лицо, не выпадать из бесед и всё будет в порядке. Всё будет хорошо. И никто ни о чем не станет подозревать. Ни о внутренних переживаниях и кризисах, ни о том, на кого в тайне засматривается и какие мысли у него на одного нелюдимого русского. Ни о том, что сокрыто под бинтами и в его душе. Эта улыбка действует и Накаджима успокаивается, да и Дазаю так намного удобнее. Однако… То ли сознание играет с ним злую шутку, то ли это искривлённая действительность, но в комнату заходит Достоевский собственной персоной. Дазай смотрит прямо на него, пялится слишком открыто и, кажется, залипает снова в пространстве. Да только никакой это не мираж. А его можно руками потрогать, практически так же, как и возникшее напряжение от его появления. Фёдор проходит вглубь комнаты и мимо основной компании в молчании, чтобы отрыть ящичек тумбы и вытащить из него несколько цветастых баночек. Глаза яркой гуаши рассматривают их, выбирают даже слишком придирчиво. Пока на его плечо не ложится гоголевская рука, а вечно улыбающаяся моська не заглядывает в это окрашенное усталостью лицо. — Федь, а присоединяйся к нам! У нас тут спокойно и тихо, но весело. Ты как раз выпьешь, отдохнёшь… — Блондин оборачивается вместе с ним на собравшуюся компанию. Они все уже не так сильно напряжены, пьяно и более легко смотрят на него. Видно, подосвоились за эти пару часов. — Нет, спасибо. Вы и без меня прекрасно сидите. — Худые пальцы откручивают колпачок и мундштук пода снимают, парень заливает аккуратно жидкость. А закончив, устройство подносит к губам, втягивает пар и выдыхает густое облако пара прямо в лицо Гоголя. Он кашляет и параллельно смеется, второй рукой разгоняя пар, а вот Дазай принюхивается. Странно видеть то, как Достоевский парит, а не курит те же сигареты или корсары. Хотя, возможно, он с них и слезает? Нет, даже скорее всего. Или напротив довольствуется только привкусом и ароматизаторами? В любом случае он представляется иначе, эдаким противником курения, алкоголя и тех же наркотиков. — Это что… банан и… и… — Табак. — Заканчивает за него Фёдор, кротко взглянув на Дазая. Осаму кажется, что Достоевский одергивает себя, чтобы не смотреть слишком долго на него. Это слишком явно, однако, может быть именно эти доводы рождает в нем алкоголь? Подкидывает ему эти картинки в голову и развивает их дальше. Развивает мнительность внутри и красочные, отвратительные влюблённые образы. — Ну ты посмотри, все не против того, чтобы ты посидел с нами. Я же знаю, каким ты бываешь веселым. — А каким? — Интересуется Дазай, губы немного лукаво кривя, а вот Гоголь хитро улыбается и кивает. — Не бреши. Всё самое «веселое» было около противозаконным. И под паленым алкоголем. — Достоевский хмурит брови под этими всеми взглядами. И Коленька отходит от него буквально на секунду, чтобы кресло на колесиках подвинуть к товарищу и аккуратно его усадить. И он поддается, хоть и вздыхает тяжело. — У наа-аас было много таких случаев. Вот, например помнишь, как мы лет в семнадцать Новый год справляли? Уууу… вот история была. — Хихикая, Гоголь убегает на кухню и приносит стакан. Так, совсем невзначай. Да ещё и совсем случайно наливает в него водки. И выжидает. — Помню. Но лучше бы не помнил. — Воообщем. Всё началось с того, что мы накупили дешёвого алкоголя и пили на квартире у Феди. Пили, пили, да пели, веселились. Ванечка решил спать лечь пораньше, перед тем, как будут бить куранты. Это такая штучка, когда после телеобращения нашего «вождя», бьют такие большие-большие часы двенадцать раз. Как бы, так мы провожаем уходящий год. — Гоголь садится на пол и мечтательно вздыхает, но рассказывать продолжает. — Ну и в общем, мы решили пойти в какой-нибудь круглосуточный магазинчик, чтобы докупить алкоголя. Денег у нас было очень немного. И вот, собрались. Ой, Ой Феденька тогда ещё в такой огромной чёрной шубе вышел. Роскошной, в ушанке, в сапогах, с шарфом вязаным. Прям хозяин барин из своего поместья, вышел к простому своему люду. И мы рыночек проходили, иногда друг друга придерживали, чтоб никто не поскользнулся. Типа… мы почти в хлам пьяные и если кто-то из нас упал, то уж не встал бы. — И в итоге меня приняли за девушку. — Фёдор подытоживает долгое начало Гоголя, который посмеивается звонко от этого. Он даже не обижен тем, что его дражайший друг раскрыл концовку, даже не дав рассказать и середину. Так нагло и грубо перебил. — Даже не меня, а как бы его. ФЁДОРА. Я-то ещё тогда косу отращивал, а его прям окликнули. «О, красавица-красавица, не дорога ли шубка и сапожки?» — И когда Федя обернулся, надо было видеть лица их двоих. А Феденька ещё тогда в студентах бедных ходил и долго ругался, рвался его манерам научить. Я тогда его держал, чтоб он не убил того торгаша или не поскользнулся на льду , а он долго извинялся и отдал нам пакет мандаринов, чтоб мы быстрее ушли и на улице шум не поднимали. Ой умора. Он ещё бросался такими слишком заумными словами, сложными филигранными выражениями. Такими, что прям… ах! — Правда? Ну… Издалека я бы тебя воспринял за девушку рядом с Фёдор-саном. — Задумчиво произносит Чуя, пьяно всматриваясь то в Фёдора, то в Николая. — Ну да, коса роскошная, но и Фёдора можно со стороны спутать. По фигуре или стрижке. — Свою лепту вносит и Ацуши, покачивая в пальцах свой бокал и явно осмелев. — Ну а потом мы украли примерно десять литров алкоголя из круглосуточного магазина и убегали от полиции, продавца, прятались во дворах и подъездах и кое как добрались до моей квартиры. Конец истории. — Ну Феденька, ну что так скомкано и быстро! Мы, в общем, пришли туда, набрали всего. И когда стояли в очереди, то я решил, что надо награбить больше и свалить. Нас всё равно никто не заметит в толпе, ещё и в канун праздника. Благо в шубке карманы внутренние и внешние огромные, мы запихали в них по литру, а кое где и два, делая вид, что ищем кошелек. А последние литры спрятали в моей куртке. И свалили. И началась такааая погоня. Мы как в детстве и за машинами, и за сугробами прятались. Зато ещё веселее отметили, и в грязных подвалах тоже хоронились. — Толкнув локтем в коленку брюнета, Гоголь аккуратно к нему стакан двигает. И жалобно смотрит, подвывает и просит. «Ну Феденька, ну выпей с нами за компанию. Ну ничего ж серьёзного не произойдёт, не убудет. Здесь все свои, здесь все хорошенькие такие, уже пьяненькие, а ты один хмурый. Как туча такая сидишь. Ну давай, ну давай же. Ну пожалуйста… Ну же, Феденька, за здоровье, за успех, за день веселых улыбок! Я точно знаю, что он сегодня проходит…» Если бы и до Дазая так же докапывались и уговаривали, капали на нервы, то он бы Фёдора понимал намного лучше, чем даже сейчас. Свои слова он не вклинивает, ибо Фёдора он ни с кем бы не перепутал. Ни в толпе, ни издалека, ни среди многочисленных образов. И он понимает, почему Достоевский идёт на поводу, почему одним махом и за несколько глотков выпивает полностью алкоголь. Правда, немного морщится и прикрывает ладонью губы. Должно быть с Гоголем и весело, он чем-то полезен, но такой прилипчивый… странный, несуразный, сотканный из самых разных лоскутков ткани. И именно в этой ситуации лучше всего пойти на его поводу, а не упираться, как не хотелось бы. — В общем да. Было весело так вот убегать. Так много раз было, так что мы привыкли. — Для Японии это звучит как-то дико… — Ну… для нас это обычная реальность, особенно в то неспокойное время. Хотя нет, тогда время было более-менее нормальное. Но мы выросли так, что надо выживать, — Коля плечами пожимает совершенно спокойно, но Феде подливает ещё, разбавляет заботливо в этот раз виски колой. — А каково это, жить в России? — Немного застенчиво спрашивает Сигма и… они буквально все замолкают и ждут какого-либо ответа от них. Знать о стереотипах и рассматривать фотографии одно, а вот слушать от кого-то о ней — совсем другое. Точно так же как и увидеть все воочию. — Это ретроспектива. Проживая день за днём, тывсегда живешь не будущим, не настоящим, а почему-то прошлым. Серые дома, грязь, безразличные лица прохожих становятся родными. Иногда чувствуешь себя хорошо, а порой настолько погано, что настигает апатия и выхода просто нет. Но и она тоже приятная какой-то своей безнадёжностью. Все люди разные и, в основном, отзывчивые, не взирая на холодность и отрешённость. Ещё в России каждый человек, каждое окно — другой мир в который ты никогда не попадешь, но от этого чувствуешь и себя отдельным миром. Ты можешь уехать в другой город, но чувствовать себя всё равно дома среди серых панелек на своём месте. И как бы кто не любил свою родину, на чужбине все равно скучаешь по всему перечисленному. Это так, первое, что в голову приходит. — Подняв взгляд к потолку, Достоевский выдыхает пар. — Там прошло наше детство, юность, прекрасное время. Даже не взирая на алкоголизм, насилие вокруг. Иногда хочется всё бросить, уехать, кинуть всех и вся и начать жизнь с чистого листа, просто забыться где-то, ведь жить тяжело. А потом понимаешь, что это всего лишь жизнь и если что-то случается, значит ты либо это преодолеешь, либо же сломаешься под всеобщим гнётом. Трудности только укрепляют человека! Жить трудно, но интересно. Плохое приелось, а вот хорошему радуешься искренне и дорожишь каждым воспоминанием, даже самым малым и незначительным! Это с возрастом пришло. — Мечтательно выдыхает Коля, явно вспоминая былые деньки на родине, — Это все прочувствовать надо, людей, окружение, культуру и вот это всё. Вам не понять, у вас всё дрдругое. Всё всё! На улице у нас можно и компанию найти на вечер, а потом эти люди станут тебе роднее друзей и семьи. А у вас… все такие серьёзные, строгие и закрытые ото всех. Скучные вы все, к вам надо прям подбираться как-то извилисто. А мы люди совсем простые. Но кроме Феди. Он у нас гений. — Смеется звонко Николай и голову пьяную клонит с самой искренней улыбкой на худые колени. Гений. Осаму морщится от этого слова, но вот Достоевский принимает это как данность. Ту данность, с которой нужно считаться и признавать. Даже нет, не признавать, ему это не нужно. Его гениальность — действительность и реальность. Его гениальность — факт. Его гениальность — новый манифест власти в лице самого себя. И он помнит, как восхищение обернулось ужасом и истошными воплями, что раздирали не только глотку, но и где-то среди костей нежную плоть. Его гениальность — Дар Божий, как и сама его сущность.

ДА ТОЛЬКО ДАР ОБЕРНУЛСЯ ПРОКЛЯТЬЕМ

Нет ничего веселого. Нет ничего светлого. Нет ничего доброго, это чистой воды цинизм. Люди — создания, созданные по образу и подобию божию, однако вышли с дефектом. Под названием глупость и наивность. Тому виной эмоции? Тому виной эмпатия? Тому виной бессмысленная надежда на светлое будущее и ожидание от других руки помощи? Тому виной надуманный образ человека в мыслях, когда эта личность на деле другая? Тому виной вся история, культура и менталитет людей? Тому виной то, что страдания стали мейнстримом, что учили всегда никому не доверять и не надеяться? Тому виной воспитание и проблема поколений? Однако, есть и другой изъян. Фёдор закроет глаза на эту наивность и тупость. Всё-таки то грешные люди. Изъян совершенно другой, заключающийся в особых способностях некоторых избранных людей. А у него к этому дару ещё и гениальность. Как глупо. Боль одна и та же, с этим так же нужно считаться. Считаться с этой тяжелой действительностью нужно и Достоевскому, каждый раз проглатывая этот неприятный ком. Раз за разом приходится мириться с несправедливостью собственной судьбы, ощущать не только собственную скованность, но и скованность этой реальности. Дазай ловит чужой острый взгляд на себе, прежде чем Достоевский прикрывает веки и делает несколько глотков виски. Отчего-то только сейчас он понимает, что взгляд его острее любого оружия и именно им стоит вскрывать свои вены, именно им стоит рассекать горячую плоть, прямо как податливый сыр Маасдам. Он не сомневается, если этот демон захочет, то своими худыми руками уж точно сможет разделать плоть по волокнам мышц; рассечь кожу острыми и неровными ногтями, будто скальпелем; и смотреть на тело под собой все так же безразлично, обжигающе холодно. — Но всё равно звучит… так печально что ли…хоть нам и не понять, — Сима пожимает печами, всматриваясь в дно своего стакана. Такие рассказы наталкивали его на немного тоскливые мысли. — Ну не прям всё так плохо, грустно или скучно. В этом есть свой особый шарм и изюминка. Даже самые серые и скучные будни мы умеем проводить весело и с размахом. Главное, чтоб в голове не было этой серости и однотипности. Ну и опять-таки, это чувствовать надо, видеть воочию и прям руками потрогать всё всё, вкусить полностью жизнь в наших хрущевках, — Гоголь улыбается мягко и так тепло, что Дазаю становится немного некомфортно. С таким трепетом и грустью говорить о своей родине, которую они в итоге покинули и оказались здесь. — Рыдай, буревая стихия, в столбах громового огня. Россия, Россия, Россия, — безумствуй, сжигая меня, — Фёдор выдыхает тихо пар, запрокинув голову и резко начав читать стихи, — В твои роковые разрухи, в глухие твои глубины, — струят крылорукие духи свои светозарные сны. Не плачьте: склоните колени… туда — в ураганы огней, в грома серафических пений, в потоки космических дней. Сухие пустыни позора, моря слез — лучом безглагольного взора… Согреет сошедший Христос. Гоголь резко вскакивает на ноги и перебивает расслабленного Достоевского, ухватив его за ледяные ладони. Благо, что демон не теряет свой стакан и не разливает алкоголь на себя или на пол, как это было с кофе. — Ушам своим не верю! Это кто тебя порадовал своими стихами такими мрачными и проникновенными?! И почему я об этом не в курсе? — Пока ты щебетал обо всем и ни о чём, не было времени и сил рассказывать тебе хоть что-то, — Достоевский хмурится уж очень и слишком красноречиво, как бы в упрёк этому факту. Зачастую Николай действительно лишком много говорил и мог никого не слушать. Ещё один странный и иногда нервирующий жест успели заметить многие. Николай чертовски сильно обожал перебивать со своими шутками, замечаниями или другим несвязным рассказом или историей лишь бы скуку развеять собственную. И он любил оставить в самое неудобное положение говорящего. Однако, таким образом он не играл с Гончаровым или Достоевским, оно и понятно почему. А сейчас и вовсе расстроенно смотрел на своего дражайшего друга, как бы извиняясь за то, что не дал рассказать ему о такой новости. Бледная ладонь тянется к компьютерному столу и одному из ящиков, дабы вытащить из одного вскрытое письмо со стихами и передать его блондину. И Гоголь с неприкрытым восторгом вчитывается в витиеватые буквы, зачитывается быстро в захлёб строчками. — Ох, это ведь Андрюшенька Белый тебе писал? Ну точно он. Точно! Вы родину нашу в одинаковых тонах видите и всё так передаете. Так тонко, остро и пафосно. Ох, нужно будет всем всем написать, напомнить о себе, как думаешь, Федь? — Ответа нет, так как Фёдор занят более «важным» делом. А именно делал несколько глотков разбавленного виски, подпирая свою голову ладонью. — Может быть это покажется грубым, но… а кто этот… — Снова голос застенчиво подаёт Ацуши. Несказанно сильно удивившись тому, что русский демон начал читать стихи на своём родном языке. Но, стоит признать, тихий и спокойный голос звучит так красиво. Дазай в сердцах почти что восхищен, делая точно такие же глотки алкоголя. И желание напроситься, уговорить его читать только ему одному на русском растёт неумолимо. И ведь не важно что, главное слушать и утопать в этом спокойном голосе. — Наш общий знакомый, оставшийся в России. Иногда мы с ним пересекались в старших классах. И на удивление, он периодически продолжает мне писать, — Худыми плечами Достоевский пожимает неопределенно. Видимо и сам не понимает чужих причин и мотивов в силу своей нелицеприятности и скверного характера, который демон и не скрывал. Алкоголь развязывает им всем языки и начинается вечер странных и абсурдных историй, которые ребята по очереди травили и смеялись с этой нелепости. В основном русские рассказывали о своих «приключениях» на пьяную голову или же у родственников Николая в деревне. С особой жадностью Дазай впитывает образ Фёдора. То, как свет мягкой лампы лижет и оседает на тонкой коже, прямо-таки как в тот день в концертном зале. То, как он подпирает рукой свою голову, как закидывает ногу на ногу почти что изящно и без лишних и скованных движений. Иногда худые и обкусанные пальцы закрывали нижнюю часть лица, в особенности тонкие губы. В какой-то момент он и вовсе забрал резинку с гоголевского запястья, заставив чужие руки ненадолго успокоиться от вечной жестикуляции. Кончики пальцев собирают тёмные и тонкие волосы за спиной в слабый и небрежный пучок, совсем немного открыв острое и безразличное лицо, изгибы болезненно бледной и тонкой шеи. Осаму чувствует, словно под алкоголем начинает сильнее бредить, однако ему до ужаса нравится в эту секунду пялиться на легкую красноту чужих скул и ровного носа от действия алкоголя; нравится видеть то, как алкоголь расслабляет чужое тело и взгляд ясных глаз притупляется. Благо, что ещё пока в нём не рвётся на ружу желание коснуться этой самой кожи руками. Всё дело в алкоголе, точно в нём, но не в собственном потаённом интересе к русскому демону искусителю. Совсем нет, нет, нет! Даже не в том, что сейчас они смогли бы уйти на крохотную кухню и обсуждать на ней всё, до чего додумается их великий гений на двоих. От самых сложнейших тем и дум, до любых мелочей и бытовых тем. И ведь Дазай знает и понимает, что Фёдор прекрасно чувствует его пытливый, внимательный взгляд, пускай и такой же мутный и пьяный взгляд. Ведь иногда сам демон резко переводил свой взгляд и насмешливо щурился, смотря на шатена. Несколько секунд они держат этот зрительный контакт, пока Осаму не отведет глаза к своим приятелям. Его буквально ловят и одергивают, сливовые глаза так и говорят ему, дабы парень не раскрывал их легкую игру, а также не заигрывался и не слишком сильно засматривался. Ведь какой интерес в этой игре, если кто-то о ней узнает? Нет, допустит саму мысль, что запустит цепочку умозаключений, которая как раз и натолкнёт к около верному ответу. Навряд ли, конечно, кто-то сможет додуматься до смысла этих лёгких переглядываний, однако… Эту игру, роль «охотника» перенимает Достоевский, самым наглым образом. Нужно этот внимательный, пытливый взгляд Дазая поймать, приковать к собственному на несколько мгновений; удостовериться в том, что он взгляда не отведет и готов к этому «сражению». Да только сам Фёдор от этой решимости на едкий манер усмехнётся, растягивая самодовольно тонкие губы, и отведет свой взгляд на Николая, который рассказывал увлеченно что-то, явно бессмысленное. Кажется, рассказывал очередную историю из училища, в котором он, вы не поверите, но учился и преуспевал в списывании и веселых прогулах; рассказывал, как прятался в петербургских дворах и грелся в грязных парадных; с жаром в голосе и с трепетом во взгляде рассказывал о том, как декабрьскими вечерами выхаживал больного и дражайшего Фёдора, а потом вытаскивал его силком из душной квартиры и они попадали в странные авантюры и уличные «приключения». От таких историй Достоевский только морщится и отмахивается, вторит, что это лишь бред и ничего больше. А Гоголь только заливисто смеётся, энергично жестикулирует и уверяет всех в том, что с его рта ни слова лжи не срывалось. Ни за этот вечер, ни за тот месяц, ни за последний год. Никогда. А Дазай, пойманный на эту уловку цепким взглядом, начинает вести с кем-то беседу, параллельную пылким рассказам. Не важно с кем, не важно о чём. Он ведь не может позволить, дать понять, что вгрызаться в Достоевского взглядом ему просто необходимо, изнутри увидеть все секреты и скелетов в шкафу, которых, должно быть немало скопилось. Ни о чем другом речи и не может идти, ему необходим только чужой разум и возможность вывести этого русского демона на диалог. Проходит время и незаметно ускользают минуты, а за ними часы. Накаджиме становится совсем уж плохо, пока над ним сидел обеспокоенный Сигма, рядом с которым случайно Гоголь пристроился на одном диване. Иногда в этой компании мелькал Акутагава, что было удивительным событием, пускай и мало информативным. Николай с Чуей продолжали травить истории из жизни, которые они могли вспомнить за всю свою недолгую жизнь, а игра двух гениев не прекращалась. Скорее даже наоборот. Они общаются на только их понятном языке: кончиком определенного пальца постукивают то по поверхности стола, то по обивке дивана или подлокотника кресла, то по стакану. В какой-то момент Осаму позволяет себе неслыханную дерзость и наглость. Его перебинтованная рука ловко и аккуратно стакан чужой забирает со стола. Виски с колой, которое пил Достоевский, ничем не отличается от того, что пьёт сам Дазай, но в шалости этой что-то определенно есть. Например, то, что теперь яркие глаза смотрят на наглеца пронзительно, немного хмуро и гипнотически говоряще. О да, он своим взглядом выказывает всё своё недовольство от этой шалости и удачной попытки привлечения внимания. Определенно. А Осаму только глазами смеётся, губы растягивая в насмешливую ухмылку. Маленькие баталии и сражения, которые черт знает чем несерьёзным обернутся, может станут некими ритуалами для неплохого начала дня или ночи. Или лишить эти действия смысла и с мнимым ощущением соперничества они продолжат глупое занятие. — Вам пора собираться. Общежитие скоро закроется, — Снова резковато и ко всем обращаясь, Фёдор уста раскрывает. И на это внезапное заявление юлой Гоголь крутится, но рядом оказывается, на удивление, вовремя. — Стой, стой, остановись Фёдор Михайлович, как так можно? Ты уверен, что они смогут добраться? Может быть, лучше они у нас тут заночуют, а? Знаешь же, что в тесноте, да не в обиде. И гостеприимство какое русское мы им покажем! — Все здесь не поместятся, Николай Васильевич. И как ты помнишь, я вообще никаких гостей в своей квартире видеть не хотел изначально, — Тонкие темные брови хмурятся, пока Фёдор смотрит снизу вверх. И даже через дымку, муть алкоголя можно легко понять, что именно он давит и напирает на бедного Николая. А он в свою очередь жуёт собственные губы, пытается придумать хорошее оправдание и причину всем всем им остаться в тесной квартирке. И все целы будут, все в безопасности, под его теплым крылышком в чужом, по сути, гнезде. Да только Достоевский несгибаем совершенно, как минимум волей. Потому что само его тело ватное, ноги проваливаются в мягкий пол, а кожа как будто плавится воском горящей свечи в сумраке. И удаляется он в уборную, судя по шагам, так и не включив свет, судя по звуку. Из присутствующих никто не лучше, а некоторым и вовсе уже плохо. - Просто вызовите такси, пока ещё не поздно, -- Хмуро бросает Достоевский на прощание откуда-то из коридора, прежде чем закрыть дверь уборной. — Нуу… я пытался, давайте помогу собраться что ли, — Ни черта Гоголь не пытался. Если б действительно хотел, то заговорил бы зубы так, уболтал бы своего дражайшего друга так, что он бы уж просто на все согласился. Лишь бы не трогали, лишь бы отстали насовсем и не вторгались в личное пространство, не говорили, не смотрели. И Коленька помогает собрать вещи остальных, ведь среди всей компании он выпил больше всех, а казалось, что был ещё и трезвее всего. Он то и помогает Ацуши держаться на ногах, придерживая его вместе с Сигмой, хоть Акутагава и протестовал, но на него свалили полупустые сумки и портфели. Чуя загружал обратно в свой портфель свои вещи и нетронутую бутылку хорошего и выдержанного вина. Потом оно ему точно пригодится. -- Так, Рюноске, заказывай такси, -- Командует Николай, удобно усадив Ацуши на диван и осматривая присутствующих. Как раз таки в этот момент Осаму решает ретироваться. Как-то подозрительно, что шума воды из уборной он больше не слышит, как и не слышит больше слабых шагов босых ступней. Всё же, Осаму ударяется плечом о стену, но не чувствует боли, не чувствует раздражения из-за этого. Им движет пьяное любопытство и интерес, больше ничего. Ничего… Точно ли ничего? Так или иначе дверь уборной Дазай отворяет спокойно. И видит перед собой смутную и интересную картину. Неожиданную даже. Его глаза наблюдают за тем, как Фёдор опирается о раковину, по лицу и шее стекают капли воды, отблескивая и отражая слабый свет, который впустил незваный гость. А тонкие веки прикрыты, дыхание спокойно, будто бы русский демон не ощущает чужого присутствия, не замечает. Правда, это тоже далеко не так. — Тебя разве не учили, что невежливо заходить в уборную, когда она занята? — Дазай замирает на несколько секунд, стоило ему услышать слабый и тихий голос. Идея рождается сама по себе, непонятно каким образом и зачем в целом. Почему ты сейчас не уходишь обратно в гостиную, Дазай? Почему ты делаешь неуверенный шаг внутрь этой узкой и тёмной ванной комнаты? Почему ты не пойдёшь помогать собираться ребятам? Почему, в конце концов, в твоей голове сейчас пусто, темно практически так же, как и здесь? — Очень невежливо занимать эту комнату надолго. Я уже подумал, что тебе стало дурно, — Ещё один шаг вперед, навстречу неизвестной, ледяной бездне чужих глаз. Главное в них не смотреть, не смотреть в них, когда Достоевский обернется и заглянет сквозь измученное тело прямо в душу. Последний третий шаг вперед и Осаму закрывает за собой дверь.

Больше пути назад нет и не будет.

Услышав, как, должно быть, всё те же теплые пальцы отпустили ручку двери, Фёдор отрывает ладони от раковины и оборачивается. Вот они, стоят близко близко к другу, так, что чужое дыхание можно с легкостью услышать, ощутить, как оно оседает на горячей коже. Или это тоже иллюзия от воздействия алкоголя? — Как это «мило», правда, подобное внимание мне совершенно ни к чему, — Глаза привыкают к темноте и Дазай раскрывает веки, наблюдая перед собой лишь очертания, силуэт. Этот ответ, пожалуй, слишком очевиден. Всё, что случится дальше — тоже очевидно. Они уедут, проспятся все без исключения, чтобы потом в университете изредка пересекаться и бросаться редкими фразами. Всё как обычно, всё по старому, а этот алкогольный вечер не сделает из них лучших друзей, не приблизит друг к другу или… нет… не приблизит к тайнам, что они оба скрывают за семью печатями. — Если бы она не нужна была, то тогда зачем держать подле себя тех двоих? — Осаму кивает на дверь, знает же, что собеседник прекрасно понимает о ком он говорит. – Зачем же тогда ты держишься за эту компанию, если явно чувствуешь себя в ней лишним? — Демон голову клонит немного набок, заправляя машинально за ухо пару выскользнувших из слабого пучка прядей. И руки он снова складывает на груди, в томительном ожидании ответа. Осаму знает, как алкоголь развязывает язык, как выдирает из людей откровения. Да только сейчас ему не о чём рассказать Достоевскому, нечего из своего сердца тупым ножом вырезать и преподнести ему на дорогой тарелочке. Персонально и лично. Нет там ничего в данный момент, всё выжжено до тла или этим взглядом. Возможно, даже тем же алкоголем. Нет в нём слов, однако странное чувство одолевает этот разум, эту личность, это тело. Вроде сомнения, а вроде и злость. Ведь Фёдор метит глубоко, стреляет слишком метко, а пули эти жалят больнее, чем те, что он впервые получил когда-то давно. Осаму делает ещё два шага и теперь он прямо перед ним, перед собственным личным демоном – искусителем, ладони ставит на раковину по обе стороны от его тощей, мерзкой, бледной фигуры. Достоевский прав и это бесит. Бесит, что этот секрет он увидел так быстро, когда же Дазай не видит ничего за этой пеленой. Абсолютную беспросветную мглу, которая и сбегать даже не собиралась. — Ты боишься остаться один, ведь так? Нет, ты боишься не найти понимания, а потому глубже в воду не лезешь. Боишься подпустить слишком близко, привязаться, разочароваться в их способностях мыслить и в итоге… а что будет в итоге? — Фёдор от раковины отрывается, чтобы зашептать на самое ухо эти слова. Такому же гениальному собеседнику. И благо, что чужие руки очень кстати стали некой опорой, ведь немощное и слабое тело так и норовилось завалиться набок. — Мне вот удобно с ними двумя. За меня готовы отдать жизнь, исполнить любой приказ, прихоть и желание. Если одна из сторон нарушит обещание, я выжгу эти земли и вернусь к прошлым своим мыслям и целям. И они будут рады подхватить мою искру. Мне удобно, как и им. А что у тебя за спиной? Горечь, страдания, боль? А ещё столько кровоточащих ран, — Прохладные кончики пальцев ведут по бинтам на запястьях, а Дазай слышит только сбитое и неровное дыхание, теперь уже наяву ощущая жар кожей. Мурашки бегут под одеждой, под бинтами слишком стремительно и ощутимо. Это похоже на сон, альтернативную реальность, нелепую историю, зарисовку на краю листочка в тетради, но не реальность. Достоевский никакой не хищник. Это осознание резко ударяет по вискам, пока Дазай заглядывает и пристально смотрит в демонические глаза, цвета яркой гуаши. Нет, сейчас он точно не хищник. А Дазай всё ещё не его жертва, значит, осталось мало времени на то, чтобы дать свой ответ. Если они задержатся здесь, в туалете, то кто-то точно подумает неладное, начнёт что-то подозревать. Это не нужно им обоим.

3

Сейчас точно и наверняка Чуя помогает Акутагаве вызвать такси, скорее даже найти адрес их общежития. Должо быть, он вспоминает, что сам живет не в общежитии, его потом нужно будет везти к себе домой. И этот вопрос тоже нужно решить, просто необходимо здесь и сейчас придумать нормальный план их действий. И пока они возятся с телефонами, пока пытаются договориться, думают над тем, кто в каком автомобиле и с кем поедет, Осаму не знает, кто же был первым. Кажется, они оба синхронно двинулись навстречу друг другу, не сводя друг с руга глаз.

2

Гоголь уж точно сидит на широком диване и аккуратно придерживает не только Ацуши, но ещё и Сигму. Свой свет очей и глоток нового, такого свежего, мягкого и приятного воздуха. Его пальцы касаются, перебирают такие мягкие волосы, что кажется, будто бы это галлюцинация, не может быть так. Вот так вот и никак иначе. А стоит Сигме обратить на чужие движения внимание, Николай наш, успевает зардеться, однако руку не убирает, продолжив легкие ласки. И ведь бормочет что-то несвязное, что-то про то, какой сегодня замечательный день был, а завтра, между прочим, праздник счастливых котят. Видите ли наш Коленька не хочет, чтобы в такой замечательный, хороший и прекрасный день на лице у Сигмы не было искренней и счастливой улыбки. И ведь Сигма ведется на такую ужасно детскую и наивную глупость, улыбаясь так искренне, что Коля не то слепнет, не то обретает прозрение. И он согласен раз за разом делать что угодно, лишь бы эта улыбка его наполняла этим приятным окрыляющим чувством. У Дазая губы отдают жаром, они обжигают и плавят, пока Фёдор хватается за чужие предплечья, сжимает их ощутимо для лучшей опоры. У самого ведь губы вечно холодные, ужасно шершавые и кровоточащие, но, кажется Дазаю на это плевать. Поцелуй разрывать не хочется ни одной из сторон. Только ни сейчас, пока они сокрыто от целого мира хлипкими стенами тёмной уборной. Кто же был первым? Сейчас это не важно. Плевать Плевать плевать плевать Плевать плевать плевать плевать плевать Сейчас есть только губы напротив, которые всё ещё отдают привкусом алкоголя и колы. Сейчас есть только шумные выдохи в медленный, тягуче приятный поцелуй. Как удивительно, Дазай даже яда не ощущает, которым Достоевский иногда брызжет. Поразительно, но Фёдора не обжигает этот жар, когда их поцелуй становится более требовательным, более чувственным. Вот теперь действительно не осталось ничего вокруг столь важного и существенного.

1

Вот Чуе удается найти и заказать сразу двух водителей, отчего рыжий победно ликует. Приходится встать троице с дивана. А ведь Сигма только только успел пригреться на гоголевской руке и не так сильно смущаться и волноваться. Сминая тонкие и уже горячие уста, Дазай не хочет останавливаться. Он хочет растянуть этот пьяный миг подольше, сделать так, чтобы этот момент не заканчивался. Может быть, его мысли смогут материализоваться и они растворятся в этой душной уборной? Воздуха не хватает обоим катастрофически, глотка начинает ощутимо гореть, да только вот оба заканчивать ещё пока не намерены. Они сосредоточены друг на друге, на этом абсурдном поцелуе, который кажется таким неправильным. И в тоже время, будто бы так и должно быть. Приниматься телами друг к другу и ощущать это сильное биение сердца в груди, ощущать, как чужие пальцы впиваются в предплечья. А их и не сдвинуть, не обхватить чужую отвратительную и манящую фигуру и вжать в край раковины. Достоевский не даёт этого сделать, точно так же как и не даёт себе зарыться в волосы на затылке, провести пальцами по бинтованной шее и отчасти сжать её. Нельзя увлекаться, пусть это самое ярое желание из всех, за последнее долгое время. Терзая себя, в некотором смысле, и смакуя прекраснейший момент за этот вечер, Фёдор кончиком языка проводит по чужой верхней губе. Играется, дразнится, но резко и быстро прикусывает её. Хватает пары движений и столь сладкий миг рушится, растворяется в воздухе. С шумным вздохом Достоевский отрывается от чужих губ первым, разорвав этот сладкий поцелуй. Последние силы он тратит на то, чтобы одну из чужих ослабевших рук оторвать от раковины и быстро выскользнуть на такую же маленькую кухоньку. Опора внезапно теряется и Дазай оседает на пол, размахивая второй рукой, дабы не напороться на угол какого-нибудь предмета. Увалившись на пол и прижавшись спиной к скромной стиральной машине, он прислушивается. Все собираются, да, а он… а он остался на кухне. И всё таки, кажется, можно немного отложить собственное самоубийство на потом, пока на собственных губах осталось это приятное, фантомное ощущение чужих. Их вкус, фактура и каждый шумный вздох, которыйй Осаму с жадностью ловил и ронял сам. Можно отложить главную цель, лишь бы вновь в пьяном бреду повторить этот момент.