Кровь и любовь - это отличная рифма, Джорджи!

Холлы кажутся не статичными из-за того, как тени, отбрасываемые свечами канделябров, пляшут на потолке и угрюмых портретных лицах. Обшарпанные стены встречают малоприятным видом трещин, паутины с кучками иссохшихся мух, мицелий грибов вьет в них причудливые узоры, пахнет мертвой сыростью. Джордж привык к такому, он проводит пол жизни в замках-склепах, но сейчас ему тревожно, как в первый раз. Оповещенный о его прибытии, хозяин замка учтиво освещает лишь те коридоры, которые ведут к гостинной, высокой, укутанной в красный бархат, обманчиво теплой от огня в камине, и Джордж решает в этот раз играть по чужим правилам, игнорирует любые другие комнаты, идет прямо в золотую клетку. Круг из соли, немного капель святой воды тут и там - нарочито небрежно, со стороны он наверняка выглядит, как неумеха новичок, но это именно то, что нужно. Элемент неожиданности. Он все равно сомневается, что даже выполненные нормально, его действия имели бы эффект на сегодняшней дичи. Охотнику не приходится долго ждать, уже через пару минут бесцельного стояния в защитном круге его сердце сбивается с ритма, бьет незнакомую, тревожную мелодию похоронного марша. Он чувствует, что больше не один, хотя ничего не меняется вокруг. Чувствует, как существо сокращает расстояние между ними, не ровным шагом, но словно танцем - играючись, хотя ни одна половица не выдает скрипом происходящего. Чувствует хищную улыбку, хотя не видит лица. Чувствует слишком много и слишком ярко, чтобы продолжать вот так стоять спиной к опасности, но все же стоит, пока холодное дыхание за спиной не становится болезненно очевидным. Словно оно хочет быть замеченым. И в эту же секунду атакует. Серебряный кинжал разрезает воздух за спиной, движение столь резкое, что нарушает равновесие, почти заставляя заступить за соляной бортик, бесполезный по сути, но дарящий едва уловимое чувство безопасности. Он промахивается. Естественно он промахивается. И существо смеется над этим промахом с издевкой откуда-то слева, и справа, и отовсюду сразу, обвалакивает смехом, топит в нём. - неплохая попытка, - голос, текучий и бархатный, словно вино с подозрительной ноткой миндаля в букете, - но тебе стоит быть быстрее если, - оно замолкает на мгновение, только чтобы прошептать следущие слова прямо в ухо, - если хочешь оставить на мне хоть царапинку. И уворачивается от нового удара, стирает носком обуви фантомное чувство комфорта с надменным смешком. Джордж все еще не видит противника. Лишь рельефный отпечаток подошвы на безвозвратно испорченном соляном круге выдает осязаемость последнего. Битвы вслепую - худшие из возможных хотя бы потому, что человек по природе своей боится неизвестности. Вампир, истезающий его сейчас, является чуть ли ни её олицетворением. Дэвидсон пару раз ловит периферийным зрением высокую тень, но никогда больше, он может только надеяться, что паника, охватывающая его сердце каждый раз, когда невидимая рука касается его кожи, паника, наверняка превращающая его запах в нечто мерзко-горькое и удушливое, не слишком очевидна. Кажется, игра начинает наскучивать вампиру, охотник чувствует это в ленности движений, в том, что ему удаётся наконец зацепить острием ткань чужих одежд. Пожалуй, это лучший момент для атаки, но когда Джордж замахивается, его рука застывает, остановленная грубой хваткой на запястье. И он наконец видит. Видит высокого мужчину, шелк, нежными складками окутывающий его тело, лицо, закрытое круглой белой маской почти полностью, так, что взору открыты только скульптурный подбородок и тонкие губы, сейчас растянутые в самодовольной улыбке. Он видит обличье своей смерти, но оно столь красиво, что какое-то время Джордж просто пялится, забыв об опасности, самозабвенно смотрит в пропасть, пока та смотрит в ответ. А когда осознаёт, сопротивляться слишком поздно. Он безоружен. Он в плену чужого чарующего голоса и сильных рук. Это, впрочем, не значит, что Джордж не пытается. - такие наивные попытки спастись, это даже мило, охотник. Парень снова дергается, но оказывается прижатым ближе, до состояния, когда чужое холодное дыхание путается в кудряшках его волос. -впервые кто-то приходит ко мне без серебра на шее,- сейчас обе его руки удерживаются одной рукой вампира, пока вторая поглаживает аккуратно вдоль сонной артерии,- Столь же смело, сколько и глупо...впрочем, так даже лучше. Не то, чтобы парочка оберегов остановили бы меня,- ведет рукой ниже до поясницы, надавливает, заставляя прогнуться, а сам утыкается губами чуть выше ключиц, в месте прикосновения кожа горит и леденеет одновременно, - Ни в случае такой аппетитной добычи. Попытки вырваться вызывают только недовольное цоканье языком, существо наблюдает, склонив голову вбок на птичий манер, за отчаянной борьбой в его руках. Сдавливает хрупкие запястья сильнее, пока Джордж не может сдерживать болезненного шипения и вновь улыбается. Не постоянно, только когда Дэвидсон поднимает на него затравленный взгляд, рычит проклятия, бормочет строчки Библии, путаясь в языках, перемежая английский и латынь через слово. И наконец выдыхает тихое: "достаточно". Укус рвет нежную кожу, короткий и неглубокий, но его хватает, чтобы несколько капель яда разошлись по телу с кровотоком - искры болезненного удовольствия вперемешку со смертью. И Джордж больше не сопротивляется. Существо выжидает несколько мучительно долгих секунд, прежде чем выпрямиться и выпустить заплывшую синяками кожу из крепкой хватки. Руки охотника опускаются, безвольные и слабые, Джордж смотрит на них непонимающим взглядом, словно на что-то чужое, не принадлежащее ему. Запоздало реагирует на смешок сверху - поднимает туманный взор. Маска скрывает дьявольские огоньки веселья чужих глаз, но он чувствует их - морозным покалыванием вдоль артерий и вен. - тебе нравится, что мой яд делает с тобой? - голос теперь похож на шелест ветра, убаюкивающий, нежный, - лишь пара капель для того, чтобы ты покорился мне. Тебе стоит ценить это, охотник. Я убью тебя, но поверь, - аккуратно направляет руки Дэвидсона, пока те не смыкаются за чужой спиной в странном подобии объятия, - гибель, дарованная тебе, будет самым приятным, что только может испытать смертный. Дэвидсон верит, не может не верить, потому как от чужих слов в его сердце расцветают шипастые розы. Он сам запрокидывает голову, открываясь доверчиво губам, что мажут его собственную кровь по бледному бархату кожи, дышит рвано, в каждом вздохе неозвученная мольба. - прежде, чем все это закончиться, охотник, позволь мне узнать имя моей добычи. - Д-джордж, - на грани слышимости. - красивое, - усмехается, оставляя на шее прощальный поцелуй, - сладких снов, Джордж. Вкус очаровывает, в нём смешались сладость светолюбивых полевых цветов, землистая горечь, терпкость алкоголя. В этих оттенках самих по себе нет ничего уникального, но вампир впервые ощущает их разом в едином нерушимом букете. Жадность режет горло, давит тихий рык, вытесняя из разума все, оставляя только животный голод. В этот раз Дэвидсон не промахивается. **** Боль - это все, что монстр чувствует, падая на колени к ногам человека. Боль, и слабое послевкусие чужой жизни, казавшееся ему раем, сейчас оно ощущается насмешкой. Он пытается избавиться от агонии, вцепляется дрожащими руками в то, что душит его так стремительно, хоть и не перекрывая дыхательные пути, но только обжигает руки. Тяжесть серебра тянет вниз, не дает крику покинуть легкие. Вампир не слышит ничего, кроме собственного пульса, кроме скрежета страха в черепной коробке, кроме... - Мое имя Джордж Дэвидсон, - повторяет холодно, ни единой нотки былого наслаждения в голосе, - думаю, ты запомнишь его надолго. Хрупкая человеческая фигурка, путающая жертву в посеребренные сети, тянущая по коридорам-лабиринтам - единственное, что вампир видит чётко. У остального мира вокруг будто упала резкость, все плывет акварельными пятнами, всё, но не Джордж. Его он видит четко, даже когда от боли темнеет в глазах, словно человек высечен на сетчатке тем самым серебряным кинжалом, которым так отчаянно защищался, когда это все еще казалось вампиру очередной лёгкой игрой. Джордж тоже не видит ничего вокруг, его разум плавает в тумане, действует на автомате, потому что алгоритм уже заучен. Не замечает даже Сапнапа, что мчит к нему с радостными криками и останавливается, едва заметив тяжело дышашее нечто в сетях. Священник наблюдает молча, как охотник запирает добычу в клетке, как зажимает рукой кровоточащие раны. От них бегут горячие дорожки опасно-багряного, для Джорджа - чёрного, в нем вся его одежда, его руки, его сердце с гниющими розами. Обратная дорога совсем не похожа на путь к замку: взгляды всё так же следят из теней, но в них теперь тревога перемешана с отчаянием, вой разносит весть между полянами и прудами, заунывный, и кажется даже, что хрипы вампира вторят им. Джордж думает, что на их карету нападут, но лес замирает в покорности, даже дорога теперь кажется более свободной от кривых корней и кочек. Город просыпается с первым стуком копыт на мостовой, встречает радостным улюлюканьем. А в ушах только звон и треск камина старинного замка, плавит разум, тянет в сон. Дэвидсон бросает последний взгляд на существо, что выглядит теперь таким жалким, и всё же закрывает глаза. Пусть его сны будут одержимы призраками кошмаров, ему нужен отдых. *** - я не знаю, Сап, правда. Наверное я в порядке. Физически, как минимум. Они в церкви, в самом безопасном месте всего города, одни, потому что Ник выгоняет врачей сразу, как тем удаётся привести раны парня в божеский вид, и закрывает ворота изнутри, чтобы зеваки не лезли. Новость расползается по городу эпидемией, люди узнают раньше, чем клетка с вампиром оказывается закрытой в подвале одного из нежилых домов. Джордж слышит приветственные крики со всех сторон, и думает, что хочет закрыться там же, лишь бы дать мозгу передышку. Сап знает его достаточно хорошо, чтобы организовать тихий вечер без лишних глаз. Но все же недостаточно хорошо, чтобы оставить его совсем одного. Контраст благодарности и злости на друга убивает его психику. - я знаю, что ты хочешь спросить, Ник. - тогда не тяни и дай блятский ответ! Джордж вздыхает, Джордж давит на виски, словно это может избавить от головной боли, Джордж бубнит под нос что-то о том, что Сапнапу жизненно необходимо от него отъебаться. Это, естественно, не помогает. - он укусил тебя, Гоги, - озвучивает очевидное, все еще нетерпеливо, но теперь спокойнее, - после такого ты должен быть безвольной лужей. Как ты.. - если я буду раскрывать карты каждому, останусь без работы, - Дэвидсон пытается звучать строго, но голос слушается плохо из-за усталости, из-за укуса тоже, но об этом Джордж старается не думать, - ты можешь просто порадоваться тому, что я жив? - я рад, я, черт, ты даже не представляешь, просто, - священник замолкает, будто в том, что он хочет сказать есть что-то запретное. Слова становятся тише, - я до сих пор не уверен, что это все вообще реально. Охотник закрывает глаза, проводит рукой по бинтам, рассеивающим по комнате мерзкий запах спирта. Кожа под ними все еще помнит ощущение клыков и жар яда. Ярко - до учащенного пульса. - я тоже. Они не разговаривают об этом больше. Сап выдает врачам по золотой монете за молчание об укусе, прячет шею друга в вороте одного из своих чёрных свитеров, ловит благодарные взгляды неуверенными улыбками. Он даже спорит с администрацией, когда те спустя пару дней требуют от Джорджа спуститься в подвал и проверить пленного, ведь конечно, кто, если не он. Джордж благодарен, даже если это не приносит результата. Сердечный ритм привычно ломается тем сильнее, чем ближе Джордж подходит к клетке. Ему не нравится то, что он видит здесь. Не нравится запах топленого воска церковных свечей, такой густой, что невозможно дышать. Не нравится хриплое дыхание и неподвижность того, что заперто в её нутре. Меньше всего ему нравится металлический блеск. - я говорил им снять колодки по прибытии, - парень хмурится, опускаясь на колени, тянет руки опасливо, хоть и знает, что нет причин для страха сейчас. С щелчком замка вампир наконец вдыхает полной грудью, кашляет от того, как легкие опаляет спертый воздух. Джордж видит пузыри ожогов на чужой шее, ненавидит себя за них, потому что в его работу входит только поимка, не пытки. А несколько дней в закрытом подвале без еды, без движения, в постоянной агонии звучат как само определение этого слова. Он не заслуживает тихого "спасибо", следующего за этим. Не заслуживает улыбки. - должен сказать, - видно, что речь дается вампиру с трудом, - я впечатлен. Мне еще не доводилось проигрывать человеку. Джордж может поклясться, что слышит в голосе восхищение. Почти детское. В любом другом случае, оно бы приятно щекотало его самолюбие, но... Но он все еще помнит свою роль, встает с пола, отворачивается. Надеется, что диалог окончится этим, но... - ты расскажешь мне, как тебе это удалось? Яд ведь действовал, я чувствовал это, вампира нельзя обмануть. - зачем мне рассказывать тебе хоть что-то? Дэвидсон ожидает все что угодно, но не смех. Это заставляет его вернуть внимание пленному, вглядеться в маску, теперь грязную, с трещиной, разрезающей белую керамику кривым крестом. - затем, что они убьют меня, Джорджи, убьют уже завтра, - страх сквозит в голосе, скрываемый, но все равно очевидный, и Джордж просто рад, что не станет частью этого, уедет раньше, чем солнце коснется первыми лучами места казни,- Я не виню тебя, ты делал свою работу, но пусть мое любопытство умрет раньше меня. Дэвидсон сглатывает шумно. Никто ведь не заставляет его отвечать честно, верно? - у меня иммунитет к яду вампиров. Врожденный, - чистая правда, никакое его количество не сможет навредить Джорджу, - а ещё я очень хороший актёр, - ложь, но нечисть удволетворенно кивает. - это имеет смысл, - и снова смеется, - ты хороший охотник, Джордж. Достаточно хороший, чтобы знать имя своей добычи. Надеюсь, и ты надолго запомнишь его. Это было бы честью. Оно эхом звучит во всем, что окружает, мерещится желтым адским пламенем. Джорджу стыдно думать о нём, не думать стыдно тоже. Будто он теперь должен что-то пойманому вампиру, будто дал негласное обещание нести ношу чужой участи до своей могилы. Оно проникает в сон и жарко шепчет на ухо, удерживая близко близко, до общего пульса. Оно сон, что хуже любого кошмара. Дрим.