Кровь и любовь - это отличная рифма, Джорджи!

Насекомые стукаются о стенки лампы, источая легкое золотистое свечение, что окутывает вещи вокруг вуалью, оставляя большую часть окружения в приятном мраке. Это один из тех вечеров, когда Дрима нет рядом. Обычно они самые ужасные. Обычно Джордж проводит их в безуспешных попытках развлечь себя, не попадаясь лишний раз на глаза слугам, запирается в библиотеке и перечитывает, как помешанный, книжку стихов, силясь найти в ней что-то новое о своем объекте обожания. Да, он признаётся себе в симпатии, глупо это отрицать, когда всё в нем требует внимания Дрима так отчаянно. И это страшно, потому что Джордж понятия не имеет, как заставить кого-то полюбить в ответ. Но что ещё хуже, он не представляет, что будет делать, если получит любовь Дрима. Нет ни единого шанса, что это закончится хорошо, что он сможет прожить остаток жизни со статусом любовника и заложника одновременно. Да, обычно Джордж ненавидит такие дни, потому что в тишине стен ничто не отвлекает его от тревожных мыслей. Но в последнее время всё по-другому. В последнее время Дэвидсон находит в одиноких вечерах странное успокоение. Предоставленный самому себе, он как бы становится доказательством того, что не зависит от Дрима, что всё ещё способен чувствовать себя полноценным без его чарующего голоса рядом. Эти вечера всё ещё самые скучные, но после них он может какое-то время храбро смотреть на Клэя и даже верить, что способен оставаться его другом без ущерба рассудку. И сегодня всё также, проигрыватель, нагло украденный из гостинной, крутит виниловую пластинку, поёт что-то медленное и убаюкивающее. Прошлый день выдался щедрым на дождь, так что они с Дримом гуляли под хмурыми тучями, контрастирующе весёлые, бегали по лужам, словно дети, ловили друг друга на скользких дорожках, прижимаясь до смущения тесно. Легли они только к полудню, разомлевшие от тепла камина чуть не уснули прямо в гостинной, но Дрим так правдоподобно угрожал унести Джорджа в комнату на руках, если тот не пойдёт своим ходом, что пришлось подчиниться. Поэтому теперь парень зевает, хотя за окном самый разгар ночи - время активности хищников, время активности Дрима, а значит и его тоже. Но вампира нет рядом, а звук мурлычет так нежно, что Джордж не замечает, как проваливается в дремоту, прижимая к груди так и не дочитанную книгу... Глухой стук заставляет подпрыгнуть на кровати, вырванный из жалкого подобия сна, Дэвидсон не сразу понимает, что звук доносится от входной двери. Беспокойство зарождается в груди, когда он подходит ближе, холодная лужа затекает в щель между дверью и полом, по ту сторону тихо, и он приоткрывает неуверенно, выглядывая в образовавшийся просвет. В нём, к его величайшему удивлению, стоит Дрим. Мокрый до ниточки Дрим. Джордж открывает без раздумий, приглашающе отходя в сторону. С благодарным кивком вампир входит, оставляя дорожку капель позади. - прости, что так внезапно, - Клэй мямлит, на ходу скидывая с плеч тяжелый от воды плащ, - погода вдруг вспомнила, какое сейчас время года. Я просто быстренько переоденусь и уйду, ок? - а... Почему именно в моей комнате? - Джордж смотрит, как нежданный гость роется в шкафу, выискавая те немногие свои вещи, которые остались после присвоения комнаты человеку. Что-то в этой ситуации кажется ему неправильным, но он пока решительно не понимает, что именно. - она единственная нормально отапливается. Чтож, в этом есть смысл. Парень всё ещё смотрит на Дрима, мысль вертится на языке, но никак не оформится во что-то полноценное. Пока последний не кидает невзначай короткое, - а у тебя тут уютно. И тут он понимает. Дрим. Клэй. В его комнате. Впервые в его комнате. Они обсуждали это однажды. Дрим со всей уверенностью заявлял, что у них в замке и так полно мест, где они могут проводить время вместе, а Джорджу для комфорта необходим личный неприкосновенный угол. Синяя комната была этим углом. До этой самой минуты. И Джордж знает, знает, что за происходящим кроется что-то, ему пока недоступное, потому что Дрим никогда не нарушает собственных правил просто так. Осознание заставляет замереть, тупо пялясь на чужую спину. И он может поклясться, Дрим чувствует, как оно накрывает его, выбивая из лёгких воздух своим весом. Он видит это в том, как чужие движения становятся медленнее, плавнее, когда Клэй тянется к проигрывателю, пуская тихую мелодию по новому кругу. Она больше не кажется Джорджу усыпляющей, она кажется сладким раем, идеально дополняющим момент. Мокрая рубашка плавно сползает с плеч, поблескивающих от влаги в тусклом свете, оголяет рельефные мышцы и дорожки шрамов, на бледной коже. Джордж знает, что сглатывает слишком громко. Знает, что Дрим чувствует его взгляд, голодный, жадный, хищный. Джордж заперт один на один с тем, что сводило его с ума последние, он устал считать, сколько дней. Заперт с монстром, намеренно терзающим его так невыносимо сладко. Монстром, очевидно, прекрасно осведомленным, как сильно Джордж хочет, чтобы это не прекращалось. Как сильно он хочет его. - знаешь, Джорджи, - в мягком баритоне дразнящие нотки, густой мёд в каждом звуке, - ещё пара секунд таких взглядов, и я решу, что ты не хочешь, чтобы я одевался. Джордж не может признать эту очевидную правду вслух. Но и отвести взгляд не может тоже. Это бы избавило от такого огромного количества проблем - просто закрыть глаза, отвернуться, сделать что угодно, чтобы прервать зрительный контакт, и Дрим остановится. Он никогда не сделает чего-то против воли Дэвидсона. Проблема лишь в том, что сейчас тот чувствует себя безвольной марионеткой в умелых руках кукловода. Дрим просчитал всё заранее. Дрим знает, что Джордж не сможет это остановить. С усмешкой на губах вампир поворачивается к нему лицом, беззвучные шаги, каждый как маленький катаклизм, а мир вокруг плывёт, словно горячий воздух над пламенем, когда в пространстве между ними повисает томное " Как я и думал". Джордж не знает, куда деть взгляд, когда спина утыкается в стену, а желанное тело перед ним нависает так опасно-красиво, свет вырисовывает контуры мышц, влажный беспорядок волос, изгибы, к которым хочется прикоснуться. Это почти слишком много для него, почти достаточно, чтобы забыть, как дышать. - скажи мне, Джорджи, - золотистые капли яда формируются бусинками на клыках с каждым словом, - чего ещё ты не хочешь? Слишком, слишком многого. Прямо сейчас он не хочет, чтобы эти дразнящие губы были так непозволительно далеко от его собственных, не хочет не знать, как ошеломительно ощущается контраст температур. Дрим словно читает его мысли, наклоняется, холодное дыхание делает желание невыносимым. Джордж больше не сдерживается, цепляется, как утопающий, требовательно и жадно, и да, губы Дрима именно такие, как он себе представлял - ледяные, отдающие металлическим послевкусием, когда ему отвечают. Несдержанный стон теряется меж сплетенными языками. Это словно глоток чистого кислорода, опьяняюще, головокружительно, Дриму приходится удерживать Дэвидсона, так сильно того ведёт от одного несчастного поцелуя. Джордж боится думать, что с ним будет, если Клэй зайдёт дальше, но в то же время мысли об этом - лучшее, что случалось с его разумом. Он перемещается на простыни почти бессознательно, тянет на себя в попытках получить новую порцию ласки, и то, как чужое колено упирается между его ног, то, как собственные вздохи похожи на умоляющий плач от этого дразнящего давления, - это всё так много и в то же время так ужасно недостаточно. Джордж готов умолять, готов повторять имя Дрима криками в подушку, лишь бы тот не прекращал эту пытку. Влажные поцелуи ползут вдоль артерии, грубые, оставляющие багряные метки, что горят почти так же сильно, как сердце, бешено бьющееся в плену бутонов. Телу жарко, тело горит заживо, но внутри так невыносимо холодно, тихий шёпот теряется в изгибе шеи, забирая тепло одним простым: " Скажи, что любишь меня". И снова в перерывах между поцелуями, которые человек не в силах остановить. " Пожалуйста, Джордж. Пожалуйста, три слова, и я сделаю всё, что угодно". Сжигает всё больше с каждым прикосновением, а в голосе столько любви, столько обожания, что Дэвидсону больно почти физически. Это нечестно, то, как легко Клэй понимает, что ему нужно, как находит самые чувствительные места, ориентируясь на трепет дыхания, словно на компас. Джорджа выгибает навстречу холодным рукам до хруста в прогнувшемся позвоночнике, и отбрасывает обратно так же сильно, стоит голосу Дрима прорезаться сквозь жалобный скулёж тела под ним. - это так легко, Джорджи, ты ведь думаешь об этом, просто произнеси вслух. - Д-Дрим, я... Он подпрыгивает на кровати в унисон с громом, холодный всполох молнии освещает на секунду комнату. Пустую комнату. Комнату, воздух в которой наполнен жаром его сбитого дыхания и электричеством. Комнату, в которой он продолжает слышать музыку, хотя проигрыватель давно затих. Комнату, в которой Дрима нет и быть не может, ведь тот никогда не нарушает собственных правил. Комнату, в которой он сгорал во власти сна, столь приятного, что хуже любого кошмара. Это был просто сон, но кожа продолжает полыхать там, где фантомные губы касались её. Просто сон, но яркие алые цветы не исчезают наяву, окутывают сердце, гоняющее кипящую кровь, шипастыми лозами, отравляют приторным ароматом. Джордж не сделал ничего, и в то же время он пересёк невидимую черту, точку невозврата. Трясущимися руками человек выводит на белизне бумаги волнистые рваные буквы, изливает на письме страх, прячет внутри сопутствующую ему похоть. " Я должен сбежать как можно скорее, Ник. Не спрашивай ничего, просто, умоляю, помоги мне"