Белая лисица

      Рюдзо никогда не любил Умуги. Здесь было слишком много бесчестной швали, с которой не связывались даже наемники, и сейчас всех этих людей интересовала награда за его голову.       Дзин оглядывал всё вокруг так, словно видел нищие разбойничьи трущобы впервые. Умуги принадлежала пиратам и бандитам; на здешних улицах можно было встретить как богачей, удачно продавших награбленное, так и умирающих от голода неудачников, которым повезло меньше. По крайней мере, Соломенные шляпы получали свой рис за честную работу. Возможно, сейчас Дзин начинал это понимать.       — Ты собираешься нанимать здесь людей?       Недоверие в его голосе граничило с отвращением. Рюдзо хмыкнул.       — Немало людей приходит сюда продать свой меч, если у них не получается попасть на службу к знати. Среди них попадаются хорошие воины.       — Воры держатся от нас в стороне, господин Сакай, — невинно добавил Нобу. — В Умуги за воровство убивают сразу. Мы просто отрубаем ворам руки.       — Каждому вору? Или только тем, кто крадет у вас?       Нобу не сдержал короткий смешок.       — Господин Сакай, если бы Рюдзо разрешал нам грабить крестьян, мы бы уже набрали в свои ряды такую армию, что могли бы свергнуть сёгунат!       — Если ты пошутишь так при дзито, я отрублю тебе не только руки, — мрачно предупредил Рюдзо. Самураи были не слишком привычны к дружеским шуткам людей, не связанных законами почтения. Впрочем, Дзин ведь как-то вытерпел его столько лет…       — Мы не занимаемся разбоем, господин Сакай, — неожиданно заговорил Аки. — Среди Соломенных шляп это закон по крайней мере со времен Сейго.       — Сейго? — переспросил Дзин.       — Он вел нас раньше, — сказал Рюдзо. — Хороший предводитель и друг. Он погиб при Комоде.       Сая с белой лисицей чуть покачивалась на поясе.       Сейго, должно быть, тоже было нелегко удержать людей от разбоя. Но Сейго вел Соломенных шляп в то время, когда они не нанимали случайных головорезов, которые только умели держать в руках меч, и до вторжения монголов среди них ни разу не было голода. Для наемников всегда находилась работа.       Кэтсу был одним из тех, кто попытался ограбить выживших крестьян, когда они проходили через разоренную деревню, — он знал, где найти запасы, спрятанные от монголов. По старым законам Рюдзо должен был убить его или выгнать прочь. С другой стороны, Кэтсу нашел два мешка с рисом, и этого хватило бы, чтобы Соломенные шляпы протянули еще неделю. Рюдзо заставил его вернуть всё. Ему нужны были люди, способные держать в руках меч, поэтому он позволил молодому воину вернуться в отряд, только предупредил, что в следующий раз поблажек не будет.       На той неделе от голода умерли двое. Рюдзо повторял себе, что выбора не было, иначе Соломенные шляпы превратились бы в воров и грабителей, ведь самый легкий способ достать еду — отобрать ее у тех, кто не может защититься. Кэтсу тоже понимал. Все они понимали. И они слушались его до самого конца, верили ему до самого конца; до тех пор, пока монголы не захватили в плен часть отряда. Тогда ушли Синдзо и Хиро. А потом ушли остальные, потому что думали, что Рюдзо поведет их в замок Канэда на верную смерть только потому, что просьба старого друга значит для него больше, чем собственные люди.       С тех пор, как Кэтсу попытался забрать у крестьян два мешка риса, пригрозив тем полученным от Соломенных шляп мечом, прошло много времени. Достаточно, чтобы Рюдзо не беспокоился о лошадях, которых оставил под его присмотром в лагере недалеко отсюда.       Задумчиво смерив взглядом вывеску трактира Умуги, он обернулся:       — Сколько сакэ мы сможем купить, чтобы не жертвовать обедом?       — Сколько сможем выпить, — охотно сообщил Нобу, — дзито заплатил нам не хуже, чем самураям!       — Не рассчитывай на бочку сакэ, — мрачно сказал Аки. — Я купил стрелы.       — Рюдзо, ты должен отрубить ему руки. Это воровство!       Расхохотавшись, Рюдзо повернулся.       — Тогда выпьем чуть меньше, чем сможем. Господин Сакай, ты тоже приглашен.       Господин Сакай колебался с ответом, с явным сомнением разглядывая трактир — дыра в Умуги разительно отличалась от трактиров в городах, принадлежавших самурайским кланам. Вряд ли это место соответствовало его представлениям о том, где подобает проводить время благородным воинам.       Рюдзо хмыкнул.       — Если, конечно, ты не стыдишься того, чтобы пить с наемниками.       — Просто вспоминаю, чем закончился прошлый раз, когда ты позвал меня выпить.       — Дзито ни слова, — клятвенно пообещал Рюдзо.       Рассмеявшись, Дзин зашел внутрь.       Пять человек из пяти десятков — небольшая компания, но Рюдзо не собирался жаловаться. Прошло слишком много месяцев с тех пор, как они пили вместе, не думая о предстоящей смертельной битве или умирающих от голода друзьях, и он был готов примириться без возражений даже с дрянной выпивкой Умуги. Кажется, даже Ясумаса в честь праздника взялся за ум и следил за языком тщательней обычного, хотя, может, за это следовало благодарить монголов. Пусть в Умуги и правила госпожа Сандзё, чьи законы всеми исполнялись неукоснительно, шпионы хана теперь были повсюду — ронин-перебежчик не снимал своей шляпы, чтобы остаться неузнанным, и пил немногим больше монаха.       И Дзин был здесь. Пил вместе с наемниками, в пиратском убежище, словно не благородный наследник клана, а такой же бродячий ронин. Когда-то давно Рюдзо мечтал, чтобы так по-настоящему и было. Потом перестал. У Дзина Сакая был свой путь, у него — свой, и ему стоило понять это задолго до состязаний у господина Нагао — но сейчас почему-то старая память не успокаивалась даже после нескольких чашек сакэ.       — Ты сам не свой, Рюдзо, — Нобу плеснул ему еще сакэ из кувшина, — пей! Боги, я не думал, что мы выберемся из той глуши в Киси, а ты довел нас до Умуги!       Не всех, хотел сказать Рюдзо, но не смог — они заслужили хороший отдых без мыслей о мертвецах и предателях, он должен был дать своим людям хотя бы это, хотя бы сегодня. Он выпил, и Дзин тоже. Дзин видел их старый лагерь в Киси, видел воинов, которые с трудом могли дойти от соломенной подстилки до общего костра, вместе с ними штурмовал форт Охира и Ятатэ, он знал, как дорого обошлось им поражение при Комоде. И едва ли не дороже — предательство ушедших к монголам.       Рюдзо не мог придумать, как спасти их всех. Он знал, что Сейго тоже не смог бы этого придумать, Сейго спасал бы тех, кто остался верен, но быть в первой шеренге воинов, которых дзито пошлет против предателей…       Он не хотел.       Он знал, что заставит себя убить их, если победит в бою. Но он не хотел.       Рюдзо решил, что разведенное дюжину раз пойло, которую хозяйка трактира почему-то называла «сакэ», так и не поможет ему выбросить всё это из головы, и потянулся за печеной рыбой. Еда помогала безукоризненно.

***

      — Это было худшее, что я пил в своей жизни.       — Да, местное сакэ не пошло тебе на пользу, — рассмеялся Рюдзо. — Та еще гадость…       Дзин мрачно кивнул. Наверное, он уже чувствовал, что они расплатятся за кувшин здешней выпивки еще раз через пару часов. Рюдзо к дрянному сакэ привык за три года путешествий с Соломенными шляпами, а вот высокородный самурай — вряд ли.       Отсмеявшись, Рюдзо перевел взгляд на Томоцугу. Тот беседовал с незнакомым ронином у входа в трактир, и было предельно ясно, о чем — каждая крыса в Умуги уже знала, что у Соломенных шляп есть чем заплатить за сакэ. Теперь к ним выстроится целая очередь желающих хотя бы немного отдалить голодную смерть.       — Возможно, нам придется задержаться в Умуги, чтобы собрать людей. После этого мы двинемся на север через форт Имай.       Дзин кивнул.       — Я найду человека дзито и отправлюсь следом. Мне нужно в Оми.       — Я думал, господин Симура послал тебя в Ярикаву, — заметил Рюдзо, — но если ты отправишься в Оми, то, может, нагонишь нас по пути.       — Постараюсь, — спокойно ответил Сакай. — Удачи тебе и твоим людям.       — Будем следить, чтобы наши катаны указывали в нужную сторону, — с абсолютной серьезностью заверил его Рюдзо. Дзин обреченно покачал головой и зашагал прочь; Рюдзо провожал его взглядом, пока старый друг не затерялся среди домов.       — Он не так и плох для самурая, — беспечно сказал Нобу. — Странный, конечно, но могло быть и хуже.       — В чем дело с катанами? — вполголоса спросил Ясумаса, державшийся позади. Рюдзо махнул рукой и двинулся к остальным: объяснять самурайскую придурь Сакая он не собирался, тем более, что он толком и не знал, как такое объяснить. Рядом с Томоцугу уже собралось несколько человек, как в соломенных шляпах, так и без, и ему пора было показаться им на глаза — всё-таки он по-прежнему оставался главным в отряде.       — Кэтсу неправильно ее повернул, и господин Сакай огорчился, — ответил Нобу.       — Неправильно повернул? Тупой стороной?       Из-за спины донесся плохо сдерживаемый хохот.       — Тихо, вы оба, иначе мы так и не найдем новых людей, — чуть слышно прошипел Рюдзо.       Он должен был сохранять серьезный вид. Он был предводителем.       Хороших воинов в Умуги оказалось мало. Многие из тех, кто пришел просить места в отряде, были нищими и голодными — ронинами или просто разбойниками, которым теперь было даже некого грабить в разоренных деревнях. Один из тех, кому Рюдзо отказал, попытался перерезать ему глотку из-за спины — должно быть, от отчаяния решив хотя бы попытать счастья с наградой, объявленной ханом — но катана Садао мгновенно лишила дурака руки, а затем и головы. Теперь трофей красовался на бамбуковом шесте у края поляны, где они испытывали претендентов, желающих присоединиться к Соломенным шляпам, — как самое ясное доказательство того, что в их отряде защищали своих.       К вечеру к ним прибавилось уже трое: ронин, у которого не было даже меча, потому что его оружие украли воры; немолодой воин, который честно признал, что заинтересован в рисе больше всего; и один из людей госпожи Сандзё, который шепнул Рюдзо, что готов служить кому угодно, лишь бы убраться из Умуги. Скорее всего, он насолил кому-то из местных, и в другое время Рюдзо не стал бы так рисковать, но сейчас ему были нужны воины. Все трое знали, как держать катану, а остальное им предстояло выяснить по пути.       — Видел Синдзо сегодня, — негромко сказал Садао, когда они уже возвращались в лагерь.       — Синдзо? — переспросил Рюдзо, мрачнея. Внутри похолодело, словно кости грудины превратились в сталь. Синдзо и Хиро сбежали, оставив отряд перед штурмом форта Ятатэ. Решили не рисковать своими жизнями ради того, чтобы освободить других из плена монголов.       — У него плохи дела. Он умолял меня заступиться, уговорить тебя принять его обратно.       Рюдзо хмыкнул, горько и зло. Конечно, Синдзо ушел в Умуги, ведь больше было некуда уходить — но здесь уже было слишком много голодных бродяг, чтобы для наемника нашлась работа и рис.       — Ты заступишься?       — Нет. Но я хотел, чтобы ты знал, — сказал Садао. — Он мог попросить кого угодно. А выбрал меня.       Рюдзо остановился. Идущий в десятке шагов впереди Томоцугу обернулся, но Рюдзо кивнул ему, и старший ронин не стал их дожидаться — растворился в сумеречной дымке, скрывшей тропу.       — Синдзо сказал, ты не простишь его за предательство, — снова заговорил Садао. — Я сам едва ли смог бы. Но он прав. И теперь у тебя есть люди, чтобы меня заменить.       Он протягивал ему катану — рукоятью вперед.       Воздух над болотами сгустился так, что дышать становилось трудно. Рюдзо вдохнул — и не ощутил облегчения, только серый ночной холод.       Он помогал уйти с честью воинам, которых уже не сумел бы спасти ни один лекарь Цусимы; лучше быстрая смерть от клинка друга, чем мучительная — от ран. Он оставался рядом с умирающими от голода или болезней и надеялся, что так их путь в следующую жизнь будет хоть немного легче. Но никто никогда не просил его о таком.       Рюдзо шагнул к Садао, крепко сжал ладонью его плечо.       — Нет. Не вздумай.       — Я не хочу жить со стыдом, — повторил ронин, не двинувшись с места. — Прошу тебя.       — Нет.       Рюдзо не знал подходящих слов. Он не знал их десять лет назад и не знал сейчас; Дзин когда-то сказал ему, что самураи древности не придумали правильных слов для прощения трусости, потому что они не были никому нужны. Дзин говорил много всякой ерунды про воинов древности и про достойную смерть. А потом он вернулся с Ики, и Рюдзо пришлось придумывать эти проклятые слова за всех великих самураев, которым они не были нужны.       Жалко, что он всё позабыл.       — Ты нам нужен, — тихо сказал Рюдзо. — Живым. И если ты решишь убить себя мечами монголов, имей в виду, что каждый из отряда готов за тебя умереть — так что ты убьешь еще и всех нас.       Он не мог даже посмотреть другу в глаза — соломенные шляпы скрывали их лица. Садао, помедлив, вернул саю на пояс и молча кивнул; Рюдзо отпустил его плечо и повернулся в сторону лагеря.       В тумане и высокой болотной траве ему почудилась темная лисья тень. Посланцы ками наблюдали за ними.       — Пойдем, — позвал Рюдзо, и ронин последовал за ним без промедления.

***

      Госпожа Сандзё была недовольна тем, что Соломенные шляпы забирают из Умуги людей. А люди Умуги не хотели выбирать сторону.       Здесь всегда царил строгий нейтралитет; дзито, при их взаимной неприязни, понимал, что существование одной бухты Умуги лучше, чем разрозненные банды воров и разбойников на землях самурайских кланов. Умуги не представляла для него угрозы, пока он не вмешивался в здешнюю жизнь. То же самое понял и Хотун. Местным было всё равно, кто правил Цусимой — человек сёгуна или человек хана, пока с ним можно было договориться.       Но Соломенные шляпы вступили в войну. Хуже — война расколола их надвое, и присоединиться к одной части значило разозлить вторую; Рюдзо не мог предложить новым воинам ничего, что не сумели бы предложить им хан и Киётика. Приходили те, кто хотел сражаться за Цусиму, те, кому было нечего терять, и те, кто настолько отчаялся, что колобок риса казался для них подарком богов. На многих нельзя было положиться в бою. У отряда все еще оставались лишние мечи, и Рюдзо подозревал, что им придется подбирать воинов по пути на север, по деревням и трактам — они не соберут отряд в Умуги, сколько бы дней они здесь ни провели. Не сейчас, когда о Соломенных шляпах ходит дурная молва предателей с плохим предводителем, который не сумел удержать людей.       Рюдзо поднес ко рту флягу с водой, рассеянно вслушиваясь в гул разговоров вокруг. Уличный торговец жаловался, что стрелы всегда раскупают охотники, а за его славные ножи никто не хочет платить. Рюдзо едва не расхохотался в голос, расслышав жалобы — кому нужны ножи, когда мародеры давно уже продали собранное на берегу у Комоды? Самурайские мечи и танто из самой лучшей стали, стоившие целое состояние, продавали за мешок риса. Не то чтобы у Соломенных шляп тогда были лишние мешки риса, конечно, но…       — Кодзиро вернулся?       Рюдзо замер, позабыв о мародерах. Он знал это имя.       — Нет, господин, он не возвращался с тех пор, как велел мне рассказать…       Он знал это имя и хотел бы никогда больше его не слышать. Пройдя по дощатому настилу над водой, Рюдзо остановился рядом с ронином, расспрашивающим простолюдина с бивой. Музыкант был ему знаком — он часто путешествовал по городам, меняя баллады и легенды о великих воинах на рис. Должно быть, война и его загнала в эту дыру; Рюдзо прищурился, вспоминая имя сказителя. Кажется, Ямато.       Ронин, прервав расспросы, бросил на него короткий взгляд и отошел прочь, не говоря ни слова. Возможно, помимо дурной славы у людей Умуги была еще одна причина держаться в стороне от его отряда.       — Ты сказал — Кодзиро? — спросил Рюдзо. — Кодзиро-демон из Соломенных шляп?       Ямато был напуган не на шутку. Сказители встречали самых разных людей на своем пути, а Ямато бродил от деревни к деревне, нигде не останавливаясь надолго; он не боялся грабителей и монголов — но если он и правда встретил Кодзиро…       — Да, господин. Я видел его и говорил с ним. Молю, господин, пощадите меня, я сделал всё, как он велел!       — Прекрати вопить, мы с тобой виделись уже раза четыре, — Рюдзо опустился на колени рядом со сказителем. Не то чтобы Ямато мог запомнить его под скрывающей лицо шляпой, конечно же. — Что здесь делал Кодзиро? Чего он хотел?       Ямато крепче сжал в руках биву; струны задушенно тренькнули и заглохли.       — Он бросил вызов господину Сакаю и велел мне передать ему послание. Еще трое воинов из Соломенных шляп охотятся за ним, и если господин Сакай победит их в бою, то господин Кодзиро удостоит его поединка.       Проклятье. Конечно же, Киётика знал, что Дзин Сакай — один из лучших мечников Цусимы; кто, если не кэнсэй-демон, мог бы убить того в честном бою?       — Кто? — резко спросил Рюдзо. — Ты знаешь их имена?       — Да, — прошептал Ямато, — Хироцунэ, Канэтомо и Ясумаса.       Проклятье.       Рюдзо пытался вспомнить, где сейчас Ясумаса, и вспомнил — этим утром он оставил его и Нобу охранять лагерь. Он вскочил на ноги, но Ямато окликнул его, заставив обернуться.       — Другой ронин велел мне передать господину Сакаю еще одно послание, — несмело добавил музыкант. — Он сказал, его будут ждать в Идзиме.       Конечно, это была Идзима.       Рюдзо подгонял лошадь; та не могла скакать по болотным тропам так же быстро, как по полям, и путь от стоянки Соломенных шляп до освобожденной деревни казался вдвое длинней. Ясумаса знал, что Сакай еще в Умуги. Знал, что как только тот услышит послание Кодзиро, они поймут, зачем ронин-перебежчик вернулся в отряд на самом деле. Знал, что за ним не смогут следить каждую минуту, Соломенные шляпы не привыкли к шпионам среди своих; к тому же, он не собирался доносить на них монголам, как они опасались поначалу. Просто хотел выиграть время на один поединок.       Ясумаса не тронул в лагере ни запасов еды, ни оружия, только его лошадь пропала; Нобу, оглушенный ударом боккэна, очнулся только после того, как Рюдзо выплеснул ему в лицо половину фляги с водой. В том, что тот еще нескоро повернется к кому-то спиной, Рюдзо не сомневался, но ждать, пока воин придет в себя, не было времени — равно как и на то, чтобы собрать отряд. Он поскакал в Идзиму один, велев Нобу предупредить остальных и убираться подальше от Умуги, если он не вернется к ночи.       Деревня казалась мертвой, когда он остановил лошадь на дороге, где начинались крестьянские дома. Рюдзо окликнул местных — раз, потом другой; никто не отозвался. Ему пришлось силой вломиться в один из домов и с клинком в руке потребовать ответа — только тогда перепуганные насмерть крестьяне рассказали ему о ронине, забравшем с собой одного из деревенских детей.       Ясумаса двинулся на юг — глубже в топи. Предпочел устроить поединок на своих правилах: Дзин Сакай — самурай, тренировавшийся в уютных додзё и на твёрдой земле, а Ясумаса — безродный наемник, которому доводилось драться в самых нечестных боях и при любой погоде. И он взял с собой мальчишку. Как будто Дзин и без этого не ответил бы на его вызов.       Рюдзо изо всех сил пытался высмотреть в тумане хотя бы очертания человеческих фигур, но белесая дымка затянула всё вокруг непроглядной пеленой. Лошадь уже давно перешла на шаг — тропа становилась уже, а вода — глубже; если Ясумаса заманил Дзина еще дальше в болота, поединка могло и не потребоваться…       Лошадь заржала, вскинулась, заставив Рюдзо с проклятием натянуть поводья, пытаясь удержаться в седле. Мимо метнулась маленькая фигурка — должно быть, тот самый деревенский мальчишка, запоздало сообразил Рюдзо; закричал ему вслед, но парень был слишком напуган, чтобы остановиться. Он бежал не слишком быстро, уже успев устать, значит, надо было проехать еще немного.       Он нашёл место поединка совсем скоро — не проблуждав в тумане и половины часа.       И опоздал. Снова.       Дзин обернулся к нему. Он стоял рядом с несколькими изорванными самурайскими знаменами, воткнутыми в землю — настолько обесцвеченными сыростью и временем, что Рюдзо смог узнать только красное знамя Симуры и синее — Адати. Мертвый ронин с огромной раной, прошедшей наискось под грудиной, лежал под ними в грязи. На катане, которую Ясумаса так и не выпустил из руки, тоже виднелась кровь.       — Хан послал его убить меня, — хрипло произнес Дзин. Он был ранен — левое плечо было в крови, но рана была легкой, должно быть, Ясумаса задел его едва-едва. — Он взял заложника. Не оставил мне выбора.       — Я приехал, как только услышал об этом от Ямато. Но Ясумаса бы не… — не стал убивать детей, почти выдохнул Рюдзо. Вспомнил Идзиму, уткнувшегося лбом в землю крестьянина — и так и не договорил. Выругался — от бессилия и отчаяния, которое нельзя было показывать остальным, тем, кто смотрел на него как на предводителя и командира. Легче не стало.       Он опустился на колени рядом с телом бывшего друга, осторожно разжал у мертвеца пальцы. Катану нужно было сберечь.       — Он был лжецом, — сказал Дзин за его плечом. — Предателем. Он творил зверства с людьми Идзимы. Ты не должен о нем скорбеть.       Рюдзо ответил не сразу.       — Он не убил Нобу.       Сакай его не понял.       — И что?       — Ничего.       Рюдзо поднялся, держа в руках перепачканную в болотной грязи саю, снятую с пояса мертвого воина. Наспех вытер чужую катану ветошью, вложил в ножны. Вряд ли это был собственный меч Ясумасы; как и Рюдзо, тот никогда не был самураем. Скорее всего, получил оружие от Сейго, когда примкнул к отряду.       — Я должен его похоронить.       — Я помогу, — помедлив, сказал Дзин. Должно быть, он не считал ронина-предателя достойным хоть какой-то могилы, просто не хотел оставлять друга хоронить убитого в одиночестве. Это было глупо — помогать хоронить того, кого убил собственным клинком, но Рюдзо не стал спорить.       К северу от побережья болота сменялись твердой землей — все еще неприветливой, с жесткой рыжей травой, совсем непохожей на мягкие полевые травы центральной Тоётамы. Лучше, чем топи. Рюдзо смотрел на сложенную могилу — насыпь земли с несколькими уложенными поверх камнями — и всё это было так глупо. Он знал, почему Ясумаса поступил так, даже согласившись вернуться в отряд — Ясумаса был гордым, он хотел доказать, что Дзин Сакай вовсе не лучший воин на острове, а рассказы людей о Призраке ни на что не годны, как и все прочие байки крестьян. Может, он сам хотел быть как Призрак. Конечно, он никогда не сказал бы об этом — ни Рюдзо, ни Киётике, ни самому Будде, но Рюдзо и не нужно было об этом слышать. Он знал, как дорого обходится гордость тем, кто не родился самураем.       Рюдзо посмотрел на саю в своих руках. Уже дважды он опоздал к своим людям, дважды допустил глупую, никому не нужную смерть; что сказал бы Сейго?       В гибели Ясумасы только одно было хорошо — никто не заподозрит, что ушедшие к монголам ронины могут вернуться. Хан будет доволен. Киётика, может быть, поймёт, но вряд ли ему будет до этого дело.       — Оставшиеся трое попытаются спровоцировать тебя. Не давай им боя.       Во взгляде Дзина пряталось понимание, но этого было недостаточно. Будь прокляты самураи и их законы.       — Я не могу не принять вызов.       — Ты резал глотки спящим и всё ещё думаешь, что следуешь пути чести? — Рюдзо заметил блеснувшую в глазах старого друга сталь, но не дал ему ответить: — Позволь мне поговорить с ними. Если они не откажутся от поединка, убей их, но я должен хотя бы попытаться.       Сакай тяжело выдохнул.       — Я должен, — повторил Рюдзо. — Они верят мне.       — Музыкант сказал, один из ронинов будет ждать меня у трактира «Болотный свет», — после долгого молчания сказал Дзин. — Это к северу от Умуги, у реки. Я должен вернуться к господину Симуре, поэтому у тебя будет время добраться туда первым.       — Неплохо, должно быть, хан заплатил Киётике, что Соломенные шляпы теперь живут в трактирах, — пробормотал Рюдзо. — Спасибо, Дзин. Я должен возвращаться в лагерь, иначе мои люди пойдут меня искать.       — Ты сказал, ты велел им уходить от Умуги, если ты не вернешься вовремя?       — Да, — пожал плечами Рюдзо. — А ты бы ушел, если бы господин Симура отослал тебя прочь и не вернулся?       — Я… — Дзин смешался и, помедлив, вздохнул. — Я нагоню тебя по пути на север.       Рюдзо кивнул.       — До встречи.       Когда-то Дзин не смел бы и подумать о том, чтобы нарушить приказ господина. Три года назад Рюдзо не стал бы и задавать ему таких глупых вопросов.       На пути обратно он встретил лисицу — та смотрела на него из тени дерева, с которого еще не облетели листья вопреки поздней осени. Рюдзо проводил ее взглядом, но возносить молитву ками не стал. Богам давно уже было всё равно, что станет с людьми, и старые шутки друзей о том, что Рюдзо прячет волшебные хвосты кицунэ под хакама, казались сейчас такими же выцветшими, как туман над болотами. Или эхо какой-то из прошлых жизней.