Белая лисица

      Рюдзо гнал отряд на север до тех пор, пока полуденное солнце не начало блекнуть, неспешно скатываясь с зенита за кроны деревьев. Привал пришлось дать дольше обычного — лошади двоих новых воинов не привыкли к такой скачке, да и те сами тоже. Дурной прием даже по меркам Соломенных шляп, но опоздать еще раз было нельзя.       Кашеварил Кэтсу — варил рис с пшеном и запекал в золе клубни ямса. Когда они будут рядом с рекой, наловят рыбы — получится потратить меньше риса, отвлеченно подумал Рюдзо и запоздало опомнился: им больше не нужно было считать каждое зерно. Плата дзито кормила их впрок.       Нобу дремал прямо на траве, положив под голову какой-то мешок. Должно быть, у него все еще трещала голова после слишком близкого знакомства с боккэном и долгой скачки, но он не напомнил о привале сам, а Рюдзо забыл. Весь отряд был непривычно тихим, словно в тот день, когда они похоронили погибших в лесном лагере; Аки перебирал свои драгоценные стрелы, Садао присматривал за новоприбывшими, Томоцугу отдыхал, усевшись под деревом. Нищий ронин, Такэси, стоял в стороне ото всех и гладил по морде лошадь Ясумасы — точнее, уже его собственную лошадь. Оружие погибшего воина тоже теперь стало его собственным. Из своих вещей, взятых из Умуги, у Такэси была только одежда и небольшой походный мешок.       Когда Рюдзо пришел к Соломенным шляпам три года назад, у него было не то чтобы намного больше.       — Такэси, — позвал Рюдзо, — пойдем.       В другое время, будь боги к ним чуть добрее, кто-то другой окликнул бы Такэси первым, позвал к общему костру, поделился бы едой и выпивкой. Сейчас никому не было до него дела, но Рюдзо был предводителем отряда, он должен был помнить о каждом своем воине, неважно, сколько времени те провели в отряде — полжизни или полдня.       Ронин на прощание погладил лошадь еще раз и осторожно двинулся к костру. Он держался с достоинством, но настороженность сквозила в каждом его движении, и Рюдзо отлично знал, почему — так же вел себя Кэтсу поначалу. Так вели себя все, кто привык ожидать опасности даже от тех, с кем делишь последнюю горсть риса. От этого нельзя было избавиться, только ждать, пока привычка не изживет себя.       Теперь Рюдзо уже не был уверен, стоит ли вообще избавляться от таких привычек.       — Рюдзо! — Кэтсу поднял голову от котелка, когда они подошли ближе. Он старался не показывать волнения, но голос его выдал. — А что, если мы встретим Кодзиро?       — Пойдем своей дорогой, — коротко ответил Рюдзо, усаживаясь у костра рядом с ним и Такэси. Тот неловко оглянулся — может, не думал, что предводитель отряда будет есть рядом с простыми воинами; у самураев ведь это не принято.       — Но он убил дюжину Соломенных шляп! А нас только девятеро.       — Не всех разом же он их убил, — возразил Рюдзо. Он не был в этом так уж уверен — недаром Кодзиро прозвали демоном, о мастерстве ронина-кэнсэя ходили легенды — но исход любого сражения дюжины воинов против одного был ясен как день. Если, конечно, тот не перерезал их во сне.       Кэтсу нахохлился, как взъерошенный грач. Кажется, он был даже немного разочарован.       — Не расстраивайся, Кэтсу, — с необидным смешком подбодрил его Томоцугу, неторопливо опустившись у костра. — Кодзиро действительно великий воин. Но он не станет сражаться с усталыми ронинами, которые просто ищут своего соратника.       — Ты его знал? — спросил Рюдзо. Томоцугу был немолод; должно быть, он давно уже ходил с Соломенными шляпами.       Старший ронин кивнул.       — Кодзиро выбрал Путь меча, а Путь меча выбрал его. Для него нет ничего больше. Когда его изгнали из отряда, он убил всех, кто был послан забрать его голову — одного за другим. В том была великая слава.       Рюдзо покачал головой и занялся своей кашей. У него было другое представление о великой славе — впрочем, он не был самураем; у самураев всё было гораздо сложней. Или гораздо проще.       — А он не согласится убить хана, если мы пообещаем ему великую славу? — поинтересовался Нобу. За голову хана Кодзиро стал бы героем всей Цусимы — куда там Призраку, спасителю крестьян.       — Это не красивый бой, — укоризненно сказал Томоцугу. — Хотун-хан убил господина Адати чужеземной хитростью, а не мастерством клинка. Кодзиро не выйдет против такого противника.       — Для демона он удивительно умен, — буркнул Рюдзо.       Чужеземные хитрости. Из-за них половина отряда попала в плен — когда они безуспешно охотились за едой, монголы окружили их, и если бы речь шла только о сражении на мечах, у ронинов все еще был бы шанс. Но катана против пороховых бомб помогала слабо, и тяжелый доспех монголов был совсем не похож на самурайские доспехи — такой не пробьешь даже самым лучшим мечом. Убить воина, закованного в тяжелый доспех, и не повредить при этом клинок было немалым испытанием; катана норовила застрять в сочленениях брони, и пару раз Рюдзо уже оказывался в глупом положении человека, который вынужден выпустить оружие из рук, чтобы не сломать его ко всем демонам. Да и кольчужный рукав, который мог защитить его правую руку от японских мечей, мало помогал от огромной двуручной булавы или секиры.       Все-таки Дзин был прав, когда крал монгольские бомбы и учился метать кунаи. Честный бой — не лучшая тактика против такого врага.       — Как думаешь, кого мы встретим у трактира, Рюдзо? — спросил Садао. — Хироцунэ или Канэтомо?       Рюдзо глотнул воды из фляги и задумчиво вытер бороду.       — Если там будет Канэтомо, это станет ясно еще у входа в трактир, — наконец сказал он. Канэтомо не любил держать клинок в ножнах и не ограничивал выбор своих противников воинами; Сейго подобрал его за два года до битвы у Комоды — клан избавился от своего вассала после новой череды жертв среди слуг, когда даже право самурая не смогло этого оправдать. К чести Канэтомо, он никогда не пытался начать бой с кем-то из соратников. Но он любил убивать, и это никуда не ушло. Рюдзо знал, что не все крестьяне, которые казались погибшими от рук разбойников, были убиты разбойниками.       Если же они встретят Хироцунэ…       Рюдзо надеялся, что Хироцунэ всё ещё верил ему. Он не был уверен, что хоть кто-нибудь из отряда сумеет одолеть лучшего мечника Соломенных шляп в честном поединке, а подлая смерть от стрелы или сразу нескольких мечей… он знал, что пойдет и на это, если Хироцунэ не оставит ему выбора, но не все ронины легко отказывались от пути самурая. Достойная смерть, смерть воина, значила для них многое даже сейчас.       Осторожность спасла их снова. Рюдзо остановил отряд, не доезжая до трактира, отправил Аки на разведку, и не зря: ронин вернулся с дурными известиями. «Болотный свет» был разграблен, и теперь трактир занимали люди хана. И люди в соломенных шляпах.       — Видел двоих монголов снаружи, — сообщил лучник, — нескольких слышал внутри, но не знаю число. Один в соломенной шляпе был с ними во дворе, тренировался. Непохож на воина. Скорее, бывший крестьянин с мечом. Еще один был позади трактира. Я не стал подходить ближе, не знаю, кто он.       Скорее всего, Киётика тоже принялся нанимать новых воинов. Если он позволил им грабить кого угодно, Рюдзо бы не удивился, что к нему примкнули многие отчаявшиеся из окрестных деревень — кому посчастливилось остаться в живых.       — Видел часовых?       Не было смысла выманивать монголов из трактира или ждать ночи. Вдевятером они могли просто ворваться в «Болотный свет» и зарубить всех, кто попытается заступить им дорогу.       — Видел. Дозорный всего один, да и тот прикладывается к фляге чаще, чем смотрит на дорогу, — мрачно хмыкнул Аки. Рюдзо обернулся к отряду.       — Ублюдки пьют наше сакэ. Тех, кто в шляпах, постарайтесь взять живыми, остальных не щадить. Вперед!       Аки был прав — часовой, пьяный и сонный, даже не успел ничего понять, когда стрела пробила ему череп. Рюдзо не стал тратить время на тех, кто снаружи; Кэтсу и Садао со своими подопечными уже занялись ими. Дверь трактира, тонкая, из рисовой бумаги, уже была вся в дырах от ударов мечей; едва войдя внутрь, Рюдзо пригнулся, инстинктивно отмахнувшись катаной от чужого меча. Ответил резким, быстрым ударом наискось по плечу — наточенное лезвие прошло сквозь сустав, как сквозь сухой бамбук. Дикий крик монгола захлебнулся, когда катана вторым взмахом вскрыла ему горло. Отступив от упавшего на пол тела к стене, Рюдзо огляделся, но оглядывать уже было нечего: в комнате остались только его люди и четверо мертвецов; монголы, безмятежно распивавшие сакэ, были слишком пьяны, чтобы сражаться. Такэси и Томоцугу зарубили их в считанные секунды.       Со второго этажа трактира испуганно выглянул еще один, выглянул и исчез, вопя что-то на своём языке. Томоцугу поднялся за ним следом.       — Проверь комнаты справа, — тихо бросил Рюдзо; сам направился влево. В задних комнатах не было людей, только разворованные запасы еды и старые, засохшие лужи крови — должно быть, тех, кого убили здесь монголы, когда заняли трактир. Такэси вернулся, не отыскав никого. Сверху кто-то приглушенно вскрикнул, а потом Томоцугу вновь появился у лестницы, на этот раз с трофейной головой в руке. Рюдзо одобрительно хмыкнул и шагнул наружу, не заботясь о том, чтобы отодвинуть дверь в сторону — рисовая бумага совсем порвалась, так что двери как таковой уже почти и не было.       Во дворе трактира всё уже закончилось. Монголы были мертвы; один из людей в соломенных шляпах лежал на земле, под ним растеклась лужа крови — должно быть, не захотел сложить оружие. Рюдзо перевернул его лицом вверх, но мертвец был ему незнаком.       Второй еще был жив. На нем больше не было шляпы, должно быть, кто-то сорвал ее, чтобы увидеть лицо; Рюдзо узнал ронина без труда.       — Кайто. Кого же еще мы могли встретить в трактире.       Кайто слабо улыбнулся. Его катана, вложенная в саю, теперь была в руках Аки — тот едва заметно кивнул, когда Рюдзо скользнул по нему взглядом. Бывший соратник сдался без боя.       — Рад видеть тебя живым, Рюдзо.       — Я знаю, что тут должен быть еще один ронин. Хироцунэ или Канэтомо?       — Хироцунэ. — Кайто не стал делать вид, что не понимает, о чем речь. — Ты собираешься нас убить?       Нобу, дождавшись едва заметного знака Рюдзо, опустил катану, позволив пленнику чуть больше свободы. Рюдзо повернулся, взглянул на мертвых монголов. Повезло — все они были без доспехов; в таких боях Соломенные шляпы держали несомненное первенство. Их клинки одинаково хорошо рубили бамбук и человеческие кости.       — А ты собираешься служить хану?       Кайто передернул плечами. Он старался держаться храбро.       — Если я предам Киётику, он заберет мою голову. Если люди дзито узнают, что я делал по приказу монголов, они заберут мою голову. Умереть от твоего меча — не такая уж и плохая смерть, если ты все еще точишь свою катану.       — Я точу ее не для твоей шеи, умник, — фыркнул Рюдзо. — У нас все еще неполный отряд. И в этом трактире не было никого, кроме монголов.       Такэси, стоявший чуть позади, резко выпрямился и посмотрел на него. Рюдзо ощутил его непонимание: солгать дзито? Солгать господину, который нанял их сражаться против врагов Цусимы, ради предателя?..       Немыслимо для самурая. Такэси еще многое предстояло узнать о пути ронина, а Рюдзо не собирался терять воина и старого друга из-за самурайских законов чести.       — И ты примешь меня обратно? — недоверчиво переспросил Кайто.       — Ну, если ты не хочешь к нам, могу отрубить тебе голову.       — Старина Рюдзо. Ты теперь всегда такой щедрый или сегодня особенно?       Рюдзо фыркнул под приглушенные смешки со стороны воинов. Когда Аки протянул Кайто его катану, это отчего-то показалось невероятно правильным; наверное, никто из них не мог всерьез представить, что будет сражаться в настоящем бою против того, с кем несколько лет делил сакэ после победы в бою или последние крохи дрянного проса в голод. Наверное, Кайто тоже не мог — просто не сумел поднять меч против них.       Неловко приняв оружие обратно, ронин, помедлив, глубоко поклонился. Томоцугу одобрительно склонил голову — он ценил почтение к традициям даже среди наемников; Рюдзо просто кивнул в ответ. Еще не хватало, чтобы новоприбывшие насмотрелись, как Кайто изображает самурая перед господином.       — Надо убрать тела из трактира, — сказал Рюдзо, разворачиваясь, — тогда здесь и заночуем. Сакэ для всех, кроме дозорных — Нобу и Томоцугу.       Нобу мрачно наклонил голову. Он отлично понимал, за что ему досталось повторное дежурство в дозоре вне очереди. Рюдзо всё равно собирался потом отнести часовым одну флягу, но сообщать им об этом было необязательно.       Кайто ел рис так, словно не видел его с ночи перед битвой у Комоды. Должно быть, монгольская еда не пришлась ему по нраву, или же вдали от взгляда хана монгольские воины обращались с перебежчиками не так, как было обещано. Рюдзо не стал спрашивать — признать подобное было бы для ронина позором — но он бы не удивился, окажись это правдой.       — Киётика многое разрешил, — проглотив рис, сказал Кайто. — Некоторые довольны им больше, чем тобой.       — Я знаю, что делал для монголов Ясумаса. Этим они тоже довольны?       Ронин промолчал. Они не нашли у трактира тел крестьян — должно быть, монголы избавились от трупов раньше. Но каждому из перебежчиков надо было доказать свою верность хану, заслужить свою плату, и только Дзин мог вообразить, что данного слова было достаточно. Рюдзо готов был простить, потому что знал — его люди не пошли бы на подлость без нужды, голод заставил их, голод и отчаяние, когда даже их собственного предводителя не было рядом. Знал или хотел верить? Неважно; среди Соломенных шляп и раньше не было никого, кто не нес бы с собой позор.       — Хироцунэ не пойдет с тобой, — наконец заговорил Кайто вновь. — Он ищет славного боя. Идти с тобой — ждать собачьей смерти по велению дзито, когда ему надоест нас кормить. Идти с Киётикой — жечь деревни и резать крестьян на потеху монголам. Поединок с господином Сакаем — единственное, что еще его заботит.       Рюдзо упрямо качнул головой.       — Посмотрим.       Он собрался подняться из-за стола, но Кайто перехватил его руку.       — Не ходи за ним, Рюдзо. Ты гордый, как тэнгу. Он не отступится, и ты не отступишься, но в поединке он тебя убьёт. Он настоящий самурай, не как я.       — Не как ты, потому что ты не захотел убивать друзей? — спросил Рюдзо. Хмыкнул. — Да, наверное, это то, что отличает самураев.       Он выдернул руку из чужих пальцев и подхватил со стола флягу с сакэ. Кайто опустил голову. Он ходил с Соломенными шляпами дольше трех лет; Рюдзо не помнил точно, как долго.       — Кому из отряда отдать твою катану, если ты не вернешься?       — Брось ее у моей могилы и помолись над ней тэнгу, — зло отрезал Рюдзо. Помянуть жестоких духов перед важным делом и не оставить им подношение значило накликать беду, но ему было всё равно. Может, тэнгу тоже подумают, что за его обликом прячется хитрая кицунэ, и побоятся связываться с другим духом. Вот было бы славно.       Нобу в одиночестве бродил у ворот, когда Рюдзо вышел из трактира; Томоцугу, ожидавший своей очереди, спал, прислонившись спиной к деревянному навесу, под которым все еще лежали монгольские свертки с оружием и прочим скарбом.       — Проверяешь, не заснул ли я? — тихо, но задиристо спросил Нобу, когда Рюдзо подошел ближе. Соломенные шляпы доверяли своим дозорным; часовые не позволяли себе невнимательности после битвы у Комоды — их ошибка могла окончиться гибелью всего отряда. Нобу все еще не мог себе простить, что не уследил за Ясумасой.       — Принес тебе сакэ. Оставь немного для Томоцугу.       Ронин усмехнулся, принимая флягу, и признательно кивнул.       — Свою-то взял? Выпей со мной.       Рюдзо поколебался — напиваться сакэ за ночь до встречи с Хироцунэ ему не хотелось, но Хироцунэ был еще далеко, в красных полях вверх по реке, а Нобу и сакэ — совсем близко. Помедлив, он достал свою флягу.       — Дурные вести от Кайто? — проницательно спросил Нобу. Они слишком много времени провели бок о бок, чтобы не угадывать мысли друг друга с полуслова.       — Да. Он вылакал в трактире всё сакэ, это последнее.       Нобу тихо засмеялся, но настаивать не стал. И говорить ничего не стал — Рюдзо и так знал всё, что тот мог бы ему сказать; к чему было повторять вслух.       Любой из отряда без колебаний вышел бы вместо него против Хироцунэ, если бы он приказал. Рюдзо помнил себя мальчишкой, восторженно повторяющим рассказы о великой смерти героев, но тогда ему было двенадцать лет, еще Дзин не вернулся с Ики, еще он сам ни разу не вытирал настоящий меч от настоящей крови. Даже когда он только примкнул к Соломенным шляпам, Сейго пришлось объяснять ему, почему воины их отряда никогда не бросаются в бой, если понимают, что погибнут, и почему иногда предводитель должен отправить их в бой, даже если понимает, что те погибнут. Настоящего воина не нужно уговаривать идти на смерть, сказал Сейго; командир должен уметь остановить его или позволить ему.       Если бы здесь был Сейго, он бы запретил ему идти к Хироцунэ. Но Сейго был мертв, а меч с белой лисицей на рукояти и пучком соломы, вплетенным в узел сагэо, теперь принадлежал новому предводителю.       — Славное сакэ, — глубоко вздохнул Нобу. — Боги, уже так холодно по ночам. Хорошо, что мы больше не голодаем, не то бы мы не пережили зиму. Иди спать, Рюдзо… мы никого не пропустим.       Рюдзо кивнул и двинулся обратно. Нобу был прав: когда еще ему удастся поспать не на соломенной подстилке на голой земле, а на татами в сухом и теплом доме?..       В следующей жизни, наверное.

***

      Поля вверх по реке были красными от цветов — лисьей травы, паучьих лилий. Дурной знак и дурное послание — цветок призраков, проросший на костях воинов. Рюдзо шел один, без лошади; по колено в высоких стеблях лилий, словно в огненном море.       Он не был самураем, не умел читать язык цветов, как воины из знатных родов. Рюдзо поднялся по низким каменным ступеням на площадку, заросшую лисьей травой; впереди лежала река, вода тихо струилась мимо, только ветер шелестел в высоких цветах.       — Красивое место, — сказал Рюдзо, — что это значит?       Хироцунэ плавно завершил движение клинка — безупречное, отточенное целой жизнью тренировок; острие катаны замерло в нижней точке удара, не промахнувшись ни на сун. Глубоко вдохнув и выдохнув снова, воин выпрямился и вложил катану в ножны.       — Если встретишь человека там, где растут цветы смерти, то больше никогда его не увидишь до самого перерождения.       Кайто не соврал. Хироцунэ готовился к своему последнему поединку и знал, что может не вернуться.       — У нас есть рис, — сказал Рюдзо, как будто это всё меняло. Как будто поздняя осень могла снова превратиться в лето, когда Хироцунэ вместе с ним бросился в форт Охира, или когда Рюдзо увидел блеск его клинка в Ятатэ. — Дзито щедро заплатит нам, когда мы прогоним монголов, к тому же сёгун скоро пришлёт ему войска. Второй Комоды не будет.       Хироцунэ покачал головой.       — Ты зря пришел, Рюдзо. Уходи; я не стану с тобой сражаться.       — Кайто вернулся. Ты тоже можешь.       — Уходи, — повторил Хироцунэ. — Я жду господина Сакая.       — Он не придет, — пожал плечами Рюдзо. Ложь давно уже давалась легко. — Я попросил его отдать поединок мне по праву твоего предводителя. Ему все равно нет дела до ронина, возомнившего себя великим воином.       Хироцунэ рассмеялся, коротко и весело.       — Ты будешь сражаться со мной от его имени?       — Если придется.       Ронин покачал головой.       — Это будет глупая смерть. Возвращайся к отряду, Рюдзо; ты нужен людям живым, а не мертвым, да и как я буду объяснять им, что убил тебя вместо господина Сакая?       — Скажешь, что перепутал, — хмыкнул Рюдзо. Шагнул вперед; Хироцунэ не отстранился, позволил ему подойти. — Я вернусь с тобой или с твоей головой. Откажись от своего слова, и мы вернемся вместе.       Он пытался не позволить отчаянию прозвучать в его голосе, но, наверное, Хироцунэ всё же услышал. Когда-то он учил Рюдзо правильным стойкам воина; когда-то он склонил голову, признавая того новым предводителем — имело ли что-то из этого значение сейчас?       — Мы можем спасти остальных, — повторил Рюдзо. — Даже тех, кто ушел к хану. Ты сможешь сражаться с господином Сакаем бок о бок, выберешь себе для поединка любого монгола из всей армии хана, да хоть самого Хотуна! Пойдем со мной.       Хироцунэ колебался. Всего мгновение, но он колебался, прежде чем, отступив на шаг, стремительным движением обнажить катану.       — Ты пришел один? — спросил Хироцунэ. Сверкающая полоса стали была нацелена Рюдзо в грудь. — Стоило взять с собой Аки. Уравнять шансы.       Рюдзо не позволил себе злости: стоявший напротив Хироцунэ дразнил его, как в их тренировочных боях. Воина, потерявшего самообладание, можно было убить одним ударом, и Рюдзо не собирался отдавать Хироцунэ победу так легко. Ронин все еще надеялся, что он уйдет добровольно.       — Что сказал тебе Кодзиро, когда ты доказывал ему свое мастерство? — усмехнулся Рюдзо, вынимая клинок. Кажется, он разглядел под соломенной шляпой ухмылку бывшего соратника.       — «Не так и плохо», — ответил Хироцунэ.       И резко, на остатке выдоха, ударил.       Рюдзо позволил чужому мечу встретить лезвие своей катаны — клинок соскользнул, и Рюдзо тут же отступил, разрывая дистанцию. Хироцунэ не мог отрубить ему защищенную кольчужным рукавом руку, но мог сломать кость, ударив с достаточной силой. Другой защиты у Рюдзо не было; у Хироцунэ не было даже кольчуги — он стоял напротив в простой одежде ронина, обеими руками сжав рукоять. Один удар мог закончить поединок.       Рюдзо подчинился правилам достойного боя — Хироцунэ нанес ему оскорбление, ему полагалось ответить. От обманного выпада ронин увернулся, настоящий отвел в сторону; не успевая развернуть клинок, резко вскинул меч вверх — тупая кромка лезвия врезалась в предплечье, едва не заставив Рюдзо выронить катану. Чуть ближе к запястью, и он бы остался без оружия.       Удар; Рюдзо шагнул в сторону, отводя серебряный всполох мимо. Еще удар; Хироцунэ вкладывал в замахи больше силы, пришлось отпрыгнуть назад, позволяя клинку разрубить воздух впустую. Рюдзо перехватил рукоять крепче — боль уже уходила. Хироцунэ отступил, в одно мгновение отпустив ведущую его ярость, сменив ее на спокойное, собранное хладнокровие.       Так же, как делал это Дзин.       Хироцунэ собирался убить его, вдруг понял Рюдзо. Он в самом деле, всерьез, искренне собирался убить его.       Это было…       Это было обидно.       — Я вернулся за тобой в Ятатэ! — зло крикнул Рюдзо. Хироцунэ ответил взмахом меча — и еще одним, и еще, такими быстрыми, что Рюдзо все же пропустил один вскользь, по левому боку потекло тепло, но крови было не различить в огненной лисьей траве вокруг. На мгновение ронин замер, словно не понимая, окончен ли бой, и Рюдзо ударил, потому что должен был — но слишком медленно, слишком слабо, чтобы выпад достиг цели.       Он проигрывал этот бой. Он проигрывал уже сейчас, когда еще мог сражаться, и Хироцунэ знал.       Каждый его удар был нанесен с одной-единственной целью, и спутать ее было невозможно ни с чем. Дзин оправдывался, словно думал, что Рюдзо не понимал. Хироцунэ не собирался оправдываться. Наверное, так умирали те ронины, которых послали забрать голову кэнсэя-демона.       Рюдзо не хотел умирать.       Он принял удар на плечо, сталь скрежетнула по стали, взвизгнула больно и зло — боль и злость отозвались в теле, но злости оказалось больше. Двуручный хват на катане позволил ему ударить с прежней силой, и Хироцунэ отшатнулся, дернул рукой — рукав коричневого кимоно окрасился темным.       Наверное, Рюдзо подумал, что это должно его замедлить.       И не успел.       Боль вспыхнула горячим под грудиной; Рюдзо подавился вдохом, отшатнулся, пытаясь удержать равновесие. Клинок Хироцунэ был цвета огненной травы у них под ногами.       Чужая рука подхватила его, не позволяя упасть. Ронин бросил катану в траву, чтобы удержать его на ногах.       — Не смей сдохнуть, лисий сын, — тихо прошипел Хироцунэ. Рюдзо неловко задел его раненую руку, и воин дернулся от боли, но не ослабил хватки. — Сядь, рана не должна быть глубокой…       Рюдзо заставил себя вдохнуть полной грудью и выдохнуть, до боли сжав кулаки. Рана не была глубокой, лезвие катаны полоснуло его поперек под костями грудины, он мог даже не потерять достаточно крови, чтобы умереть.       — Ты хотел меня убить. — Слова давались ему с трудом. — Я пошел за тобой в Ятатэ, а ты хотел меня убить.       — Гордый дурак, — зло бросил в ответ Хироцунэ. Рюдзо вздрогнул, когда пальцы воина коснулись прилипшей к ране ткани, замер, заставляя себя сдержать боль. — Ты не умираешь.       — А ты не можешь сражаться, — хрипло выдохнул Рюдзо. Сейчас, когда они прервали бой, с раненой рукой Хироцунэ уже не сумел бы нанести правильные удары. Конечно, сам он тоже сейчас вряд ли смог бы махать катаной, как великий самурай, но по крайней мере это было не так обидно.       Хироцунэ тихо сказал ему несколько слов, которые не должны говорить самураи. Рюдзо беззвучно засмеялся. Он слышал о себе вещи и похуже.       — Пойдем, — сказал Рюдзо, стараясь дышать размеренно. Было ясно как день, что Хироцунэ больше заботится о его жизни, чем о его смерти. — Мы заняли трактир. Даже оставили тебе немного сакэ.       Хироцунэ выругался снова. Оставаться здесь и ждать господина Сакая для поединка было бы чрезмерно глупо даже по меркам самураев, не говоря уже о бывшем воине Соломенных шляп. Ронин протянул Рюдзо здоровую руку, и Рюдзо, неловко подхватив свою катану, поднялся.       — Не знаю, хранят тебя ками или демоны, но на твоём месте я бы оставил им целый колобок риса и бочку сакэ, — сказал Хироцунэ. Рюдзо неуклюже отряхнул лезвие, вложил меч в саю и крепко прижал левую руку к ране, пытаясь замедлить кровотечение. Путь до трактира обещал быть долгим, но хорошим.       — Мы по колено в лисьей траве. Конечно, все здешние духи были на моей стороне.