Белая лисица

      Дзин остался в городе — с самураями и крестьянами. Со своими друзьями, воровкой и кузнецом. Он готов был умереть за них, в самом деле готов был умереть за них, за безродных преступников, за мятежников, пошедших против его родного дяди, за предателей, дома которых сожгло войско его отца. Одержимый. Может быть, оттого Рюдзо и оставался, вопреки всему, по-прежнему его другом.       Черная, как смоль, ночь над Ярикавой уже блекла, уступая права подступающей заре. В тусклом предутреннем полумраке еще нельзя было различить цвет на флаге, поднятом над монгольским лагерем, но Рюдзо и так знал, какой у него цвет. Военачальник Темуге приказал поднять черный флаг еще вечером прошлого дня.       Весь отряд Соломенных шляп снова был в сборе; едва Дзин вернулся, чтобы рассказать о плане обороны города, Рюдзо пришлось созвать дозорных с окрестных дорог — рискуя позволить монгольским подкреплениям подойти на помощь Темуге. Когда начнется атака на Ярикавы, тот не станет держать своих солдат у стен, под стрелами лучников Дайкоку — попытается ворваться в город. Как долго продержатся стены, Рюдзо не мог предсказать: город строили выжившие после восстания, строили на славу, но если в одной из юрт в монгольском лагере была спрятана хвачха, стены могли не спасти осажденных. Его отряд должен был быть готов к бою в любую минуту, промедление стоило бы им дороже пропущенных подкреплений монголов.       Хорошо, что вместе с отрядом Дайкоку они уже избавились от запасов пороха, что вез конвой в лагерь Темуге. Это должно было дать Ярикаве время.       — Глупая затея, — вдруг сказал Нобу. Он был непривычно мрачен в последние дни, и Рюдзо то и дело ловил себя на мысли, что начинает скучать по дурацким шуткам друга. — Самураи будут стоять на крышах. А против мечей монголов выйдут крестьяне, ни разу не державшие в руках оружие.       — Они лучники, — буркнул Аки. — Где еще им стоять?       — Скажи сразу, что в тебя вселился дух Ясумасы, — поддержал стрелка Хироцунэ. В темноте и под шляпой разглядеть его лицо было невозможно, но скрыть восторженный азарт в голосе ему удавалось не всегда. — Господин Сакай — безумец, выставлять крестьян против монгольских воинов, надеясь только на лучников Ярикавы. Не удивлюсь, если у него всё получится.       — Да, если Рюдзо подарил ему один из своих хвостов, — натянуто фыркнул Нобу.       — Тебя послушать, так я раздарил уже столько хвостов, сколько не сыщется ни у одной кицунэ, — приглушенно хмыкнул Рюдзо. Смеяться громко было нельзя; они стояли далеко от монгольского лагеря, на холмах, здесь их скрывала высокая пампасная трава, но голоса могли услышать — поэтому они говорили тихим полушепотом.       — Я знаю твой секрет, демон. Ты отращиваешь новые, потому и ешь столько риса.       В этот раз беззвучно засмеялся даже Аки.       — Предводитель! — трава зашелестела рядом, и из высоких стеблей вынырнул Такэси. Он без лишних слов указал на другой холм, где расположилась часть войска Темуге. Там всю ночь горели факелы — если бы можно было подобраться поближе незаметно, Рюдзо бы отправил разведчика, но склон холма был у монголов как на ладони. Он взглянул туда, куда указывал ронин, и ощутил, как надежда Ярикавы на победу стремительно рассыпается в прах.       На медленно светлеющем небе отчетливо вырисовывались черные очертания требушетов.       — Если мы не захватим требушеты, городу конец, — сдавленно проговорил Такэси. Нобу выругался вполголоса.       Рюдзо крепко сжал кулаки. Он смотрел на факелы — вокруг требушетов их было не так много, но внизу, у подножия холмов, стояло войско Темуге.       Он взвесил жизни отряда против жизней людей, ожидающих конца мучительно бессонной ночи в осажденном городе. Среди них был его друг. Один. В отряде их было восемь — и еще те трое из Оми, что решились пойти за ним.       — Подождём.       Такэси неверяще вскинул голову. Он не посмел оспорить приказ вслух, но платить чужой жизнью за свою он не привык — и когда ему было привыкнуть? Не прошло и полугода с тех пор, как он перестал быть самураем.       — Подождём, — повторил Рюдзо. — Пусть те, что стоят лагерем у стен, войдут в город. Тогда избавимся от требушетов и ударим монголам в спину.       Помедлив, Такэси все же кивнул. Он все еще не успел привыкнуть к тому, что слово предводителя не было законом, как воля господина; сейчас Рюдзо был этому рад.       За каждый залп требушетов Ярикава заплатит головами своих людей. Холодный ветер встрепенул соломенный плащ; Рюдзо пригнулся вслед за чуть склонившейся к земле высокой травой. В лагере у ворот все громче звучали голоса: солдаты хана были готовы взять непокорный город силой.       — Они готовят таран, — негромко сказал Аки, вглядевшись в бледнеющую темноту под стенами Ярикавы. — Воротам осталось недолго. Пойду соберу стрелы.       Должно быть, он не рассчитывал, что ему хватит одного колчана. Рюдзо вслушался в громкие окрики, доносившиеся из монгольского лагеря, но он едва ли понимал хотя бы слово. Впрочем, это уже было и не нужно: фигуры воинов, едва различимые в предрассветном полумраке, суетились вокруг черной махины тарана, и совсем скоро вспыхнула смола, которой был облит железный наконечник, освещая всё вокруг куда ярче факелов — почти как разожженный костёр.       Вернувшийся Аки, обвязанный двумя полными колчанами, держал в руке стрелу с роговым наконечником, похожим на луковицу. Рюдзо знал такие стрелы: в полете они пели не хуже флейты.       — Возвращайтесь к лошадям. Я подам сигнал.       — Не задерживайся, — предупредил Рюдзо. Высокая трава могла позволить Аки вовремя ускользнуть от монголов, лишь бы тот не вздумал перебить всё войско Темуге в одиночку. Ронин кивнул в ответ, и Рюдзо двинулся к перелеску за холмом, где был спрятан их лагерь. Повезло, что у Темуге больше не было с собой беркутов — тех, что были, перестреляли самураи.       За его спиной медленно полз к воротам огромный таран.       Переливчатый свист запел в воздухе — как неведомая птица, пронесшаяся от холмов до городских стен. Рюдзо слышал его из перелеска; он не сомневался, что лучники Ярикавы услышали его даже в осажденном городе.       Он вскочил в седло и пришпорил лошадь; та мотнула головой, но послушалась, ринулась вперед через высокие травы — к вершине холма, на котором перезаряжали только что давший залп требушет. Стук копыт позади сбивался, мешался в обезумевший бешеный бой, и всё вокруг смешалось точно так же в чёрный и рыжий, в опалённую огнём ночь, пропахшую гарью и смертью. Кто-то из монголов на холме увидел их, выкрикнул что-то и вскинул лук; Рюдзо натянул поводья — лошадь метнулась в сторону, стрела свистнула мимо. Еще одна заставила жеребца скачущего рядом Хироцунэ споткнуться, но было поздно — отряд смел монгольских лучников, как ветер сминает траву. Рюдзо спрыгнул на землю и оказался напротив невесть как избежавшего смерти под копытами коней монгола; тот выхватил кинжал — Рюдзо едва успел увидеть, как блеснула отраженным огнем факелов полоска стали.       Этот был в легких доспехах из кожи и шерсти. Лезвие катаны прошло от бедра монгола до его плеча; Рюдзо шагнул вслед за движением клинка так, как учил его Хироцунэ, и стремительно развернулся, отыскивая следующего врага. Кто-то надсадно трубил в рог, призывая на помощь людей Темуге, но войско военачальника почти всё уже было за стенами Ярикавы — некому было спасать оставленные на холмах требушеты.       — Рюдзо!       Рюдзо пригнулся; горячо блеснувший росчерк — длинный монгольский меч — прошел мимо. Кэтсу рубанул наотмашь, заставив воина пошатнуться от силы удара, и Рюдзо едва не ругнулся: повредит катану, дурень, но это было не так и важно, потому что монгольский выродок напоролся ровно на его клинок.       — Рубите веревки! — хрипло крикнул Рюдзо. Крайний требушет, покосившись, рухнул с грохотом, способным пробудить демонов; облив груду обломков маслом из монгольской фляги, Кайто швырнул следом факел.       Аки, подоспевший к вершине холма только сейчас, тяжело дышал, но не выпускал из рук свой огромный лук.       — Подать сигнал Ярикаве? — выдохнул он. Наверное, у него были припасено еще немного свистящих стрел. Рюдзо бросил взгляд на разбитые ворота; монголы ворвались в город, теперь сражение шло за стенами, и за каждый кэн земли, отданный Темуге, Ярикава платила головами своих людей — равно самураев и крестьян.       — Да. Отряд! К Ярикаве!       Хироцунэ взобрался вторым на лошадь Кэтсу, самого легкого из них всех, — его собственный жеребец уже был мертв. Аки медленно натянул тетиву, целя в небо над городом, и, едва взлетевшая ввысь стрела запела, вскочил в седло. Рюдзо крепче сжал в левой руке поводья и направил лошадь вниз по склону холма. Ярикава горела впереди, давилась дымом, как предсмертным кашлем; ночь неотвратимо сменялась зарей, и он желал только, чтобы сегодняшняя заря была не такой, как та, что встретила их в лесах недалеко от берега Комоды.       Не то чтобы богам когда-то было дело до его желаний.       Лошадь влетела в горящий город, но у ворот уже не было никого из защитников Ярикавы — только перепуганные кричащие крестьяне, пытающиеся убежать от неминуемой смерти. Рюдзо проскакал мимо, пригнувшись к шее лошади: основные силы отряда Темуге уже прорубили себе дорогу дальше, и совсем скоро он увидел Дзина — тот сошелся в поединке с самим военачальником, одетым в тяжелый монгольский доспех, почти неуязвимый для японских мечей. Воины Темуге стояли кольцом вокруг, не позволяя никому прорваться к своему командиру, и их было много, больше десятка, они стекались со всего города поглазеть на то, как Темуге добудет для хана самый лучший трофей — голову дерзкого самурая. Услышав стук копыт, они развернулись навстречу, копьеносцы выставили вперед устрашающие пики, и только замешкавшийся мечник угодил под лошадь; та сбила его с ног, и несущиеся следом кони отряда затоптали его.       Рюдзо спрыгнул на землю и перехватил катану двумя руками. Строй монголов рассыпался — Аки целил в копьеносцев, он стрелял на скаку и стрелял, когда спрыгнул с лошади, едва успевая натягивать тетиву короткого лука; Тадаюки и Такэси, закрыв лучника с двух сторон, не подпускали к нему никого.       — Темуге! — громко воскликнул Хироцунэ, высоко вскинув клинок. Он закричал на монгольском, и Рюдзо не понял ни слова, но в их сторону тут же бросился целый десяток воинов.       Кажется, во всех людей его отряда вселился дух Ясумасы. Рюдзо поднырнул под тяжелый меч одного из монголов, с усилием рубанул того катаной поперек брюха — лезвие наткнулось на позвонок, но перерубило кость. Хироцунэ, словно обезумев, вышел в одиночку против троих, и Рюдзо бросился следом — даже самый лучший воин мог легко ошибиться в таком бою, а Аки, помогавший им стрелами, все-таки был человеком, а не всесильным духом. Кэтсу присоединился к ним, а затем и Томоцугу, и силы почти сравнялись. Рюдзо зажмурился на мгновение, когда катана Хироцунэ распорола глотку замешкавшемуся монголу; горячие струи брызнули вверх, задев всех, кто оказался рядом. Когда он развернулся к следующему противнику, наверное, он напоминал демона: со скрытым шляпой лицом, с перепачканной в кровавой грязи одеждой и клинком, из сверкающе-белого ставшим красным. Воин, вышедший против них, только бесстрашно выкрикнул монгольский боевой клич, прежде чем броситься вперед, замахнувшись огромной булавой: он был закован в доспех с головы до ног, но двигался так быстро, словно тот совсем ему не мешал.       — Аки! — крикнул Рюдзо, и Аки ответил: наконечники стрел бессильно взвизгнули сталью о сталь; пущенные из короткого лука стрелы не могли пробить толстые пластины брони. Один удар огромной булавы мог превратить кости в крошево; Рюдзо не мог даже подобраться достаточно близко, чтобы попытаться найти уязвимые щели в доспехе. Хироцунэ пытался раз за разом, уворачиваясь от ударов монгола, словно угорь, но воин Темуге был в самом деле мастером боя: он всегда разворачивался навстречу катане так, чтобы встретить лезвие плотно подогнанными стальными пластинами доспеха.       И Хироцунэ был ему неинтересен. Ему был интересен предводитель отряда ронинов, ворвавшихся в разоренную Ярикаву, и награда, назначенная ханом за его голову.       Рюдзо отпрыгнул от булавы, глухо бухнувшей о землю там, где мгновением раньше были его ноги. Другие монголы теснили ронинов от воина в тяжелом доспехе, и Рюдзо знал, что не сможет долго избегать ударов: он уже чувствовал подступающую усталость, и это значило, что скоро он допустит ошибку. Так уже случилось раньше на корабле, где он пытался найти еду для своих людей и чуть не погиб.       Тогда его спас Дзин. Теперь Дзина не было рядом.       Кто-то бросился навстречу огромному воину, метнувшись наперерез между ним и Рюдзо, но даже не попытался нанести удар — швырнул что-то в лицо монголу. Ударом булавы ронина сбило с ног, и Рюдзо с проклятием заслонил его, пытаясь отвлечь противника быстрыми выпадами.       — Подожги его! — хрипло закричал Кайто, отплевывая кровь. Он пытался отползти прочь; счастье, что Рюдзо раздражал монгола больше, чем раненый ронин на земле.       Чем поджечь, едва не рявкнул в ответ Рюдзо, но ему едва хватало дыхания на то, чтобы продолжать сражаться. У него не было с собой горящего факела; он отступал, уже не пытаясь наносить удары — только не попасться под них самому.       — Костёр! — снова закричал Кайто. — Подожги его!       Рюдзо метнулся к горящим обломкам; пламя жадно потянулось навстречу, горячо дохнуло в лицо, едва не заставив его отпрянуть. Он не привык так глупо дразнить огонь, он ведь носил одежду, сплетенную из соломы.       Он сорвал с головы шляпу. Та вспыхнула от первого же языка пламени, заполыхав, как факел, и Рюдзо швырнул ее — горящий ком соломы — в монгола, обернувшись как раз вовремя, чтобы удар булавы не смял ему хребет, а только пришелся вскользь по боку.       В голове у него, правда, все равно потемнело. То ли от силы удара, даже так бросившего его на колени, то ли от нечеловеческого воя, заставившего, кажется, даже звон клинков вокруг стихнуть на мгновение. Воин в неуязвимых доспехах превратился в живой факел; упав на землю, он царапал пальцами лицо, пытаясь стряхнуть с него пламя.       Рюдзо заставил себя подняться. Масло сгорело почти сразу; монгол дернулся в последний раз, когда клинок вошел в его выеденную огнем глазницу, и затих. Выдернув катану, Рюдзо поднял ее в защитной стойке, но никто из людей хана не смотрел в его сторону.       Они смотрели на голову своего господина, отсеченную в один удар клинком из лучшей стали Сакай.       Человек, убивший Темуге, был похож на одержимого демоном.       — Убирайтесь прочь! — он наносил удар за ударом, и монголы отшатывались от него прочь, словно от прокаженного. — Бегите, или я зарублю вас, как псов!       Они побежали.       Как псы, как перепуганные псы; они бежали, оставив позади тело своего мертвого командира и тела соратников, и лучники Ярикавы, те, что остались живы, пускали стрелы им в спины.       — Убейте их! Убейте их всех, до последнего воина! Без пощады! — крикнул демон-Дзин.       Рюдзо вскинул катану вверх; пропахший гарью и кровью ветер хлестнул его по лицу, отбросил назад растрепавшиеся и выбившиеся из пучка волосы. Он закричал, срывая голос: без пощады.       И пощады не было никому.

***

      Сквозь дым, уже рассеивающийся над городом, пробивалось тусклое осеннее солнце; Рюдзо, закрыв на мгновение глаза, подставил ему лицо. Он наконец смыл с себя грязь и кровь — хорошо, рядом была река. Над Ярикавой вставал новый день, и теперь всё было хорошо. Они победили.       Глава семьи Ярикава пережил осаду, как и многие из самураев. Дзин и его друзья — тоже. И весь отряд был цел, каждый из них был цел, только за Кайто ухаживали здешние лекари — у него были сломаны ребра, но монахи утверждали, что кости срастутся. Дайкоку пообещал, что за раненым ронином будут присматривать, как за самураем — Рюдзо так и не взял у правителя никакой награды за помощь, кроме нескольких мешков риса, чтобы у Соломенных шляп было что есть в походе до замка Симура. Удзимаса Ярикава не был рад долгу перед отрядом наемников, но настаивать не стал; он понимал и сам, что богатства отряду ронинов сейчас не нужны, а рис, который ценился всегда, им было негде хранить — всё, что они могли забрать с собой, ограничивалось поклажей их лошадей.       Надо бы найти этого кузнеца, расспросить его о наконечниках для стрел, пока не поздно. Вроде бы дзито пообещал друзьям Дзина место на корабле с Цусимы.       Рюдзо перевязал шнурком еще мокрые волосы, попытавшись сделать это чуть аккуратней обычного — из-за проклятого монгола с булавой он лишился шляпы, а ему предстояло идти по городу под взглядами самураев. Щедростью Удзимасы крестьяне даже нашли для него и его людей чистую одежду, так что изорванные тряпки, прошедшие с ним путь длиной в вечность от берега Комоды до Ярикавы, Рюдзо без сожалений бросил в огонь. Огня в Ярикаве было много. Запах гари стоял в воздухе, такой же крепкий даже сейчас, когда минул остаток дня, ночь и начало утра. Требушеты, обрушившие горящие снаряды на город, разрушили несколько домов и часть городских стен; повезло, что никто из Ярикавы не знал, почему отряд Рюдзо медлил, позволяя требушетам давать залп за залпом. Может быть, Дайкоку подозревал, но не стал спрашивать. Глупо было становиться врагами сейчас.       — Господин! Господин!       Рюдзо остановился, когда понял, что это обращаются к нему. Пожилой крестьянин, наконец нагнав его, склонился в глубоком поклоне.       — Прошу простить мою дерзость, господин… ронин в соломенной шляпе велел мне позвать тебя. Он нашел что-то важное в монгольском лагере и ждет тебя у первого холма, где стоит его телега.       — Что за ронин? — хмуро осведомился Рюдзо. Крестьянин склонился еще ниже.       — Прости меня, господин. Он не назвал своего имени, а я не разглядел его лица.       — Он был один? Никого рядом не было?       — Я никого не видел, господин.       Рюдзо взвесил возможность наконец-то поговорить с кузнецом против возможности встретиться с вероятным подосланным убийцей или ронином, желающим вернуться в отряд. Он был уверен, что не отправлял никого в монгольский лагерь, а если бы кто-то и забрел туда по своей воле и нашел там ценный трофей, то и сообщил бы об этом сам, без посыльных.       Возможно, стоило сказать Дзину. Возможно. Рюдзо подумал об этом — мимолетно — и кивком отпустил крестьянина прочь, не произнеся ни слова. Если к Ярикаве в самом деле пришел ронин, это дело не касалось самураев.       К тому же, пусть Дзин и был Призраком, и в бою с Темуге в него вселился демон, но он не понимал предателей и убийц. Он не мог и представить, что воин — японский воин, бывший самурай, ценящий свою честь, в самом деле способен убить собственного друга в бесчестном бою, — а Рюдзо мог.       Телегу с ронином, неподвижно сидящим у дороги, видно было издалека. Дорога была хорошей, открытой всем ветрам; негде было спрятаться лучникам или убийцам, и к тому же Дайкоку уже отправил своих людей в дозоры вокруг города. Аки, впрочем, всё равно не выпускал из рук короткого лука; едва услышав слова Рюдзо о неизвестном ронине, он первым потянулся за оружием. Еще с ними был Хироцунэ, отчасти стыдившийся того, что не сумел убить ранившего Кайто монгола с булавой, и Нобу. Он тоже был ранен в сражении, но рана была легкой; в другое время Рюдзо дал бы ему отдохнуть и взял с собой Тадаюки или Такэси, но сейчас речь шла о старом отряде. Нобу наотрез отказался остаться в городе.       Ронин поднялся, чтобы поприветствовать их как подобает. Он не касался висящей на поясе саи, и, когда он поднялся, Рюдзо увидел, что один рукав его кимоно скрывает увечье: у воина не было правой кисти. Вытащить клинок из ножен, висящих на прежнем месте, ему было бы нелегко.       — Здравствуй, — сказал ронин. Рюдзо узнал его голос.       Он узнал его голос, и ему захотелось умереть прошлой ночью под мечами монголов.       Мицуо снял шляпу — неловко, левой рукой. Рюдзо помнил его улыбчивым и смешливым, редко обижавшимся даже на излишне злые порой слова друзей; когда наступил голод, Мицуо, кажется, делал съедобным даже песок, только бы еще немного продлить жизнь умирающим. Иногда, в самые темные дни, Рюдзо казалось, что Мицуо уйдет вслед за ними, не выдержав еще одной смерти. Но Мицуо ушел за Киетикой к хану. Туда, где не было голода и никто не должен был умирать напрасно.       И потом привел монголов в лагерь Соломенных шляп в Золотом лесу.       От старого Мицуо осталось не больше тени. Человек, стоявший перед Рюдзо сейчас, напоминал его — и только.       — Здравствуй, — ответил Рюдзо. Он не знал правильных слов для таких встреч. — Зачем ты пришел?       — Хан отправил меня к тебе.       — Это он отрубил тебе руку? — спросил Нобу.       Хироцунэ чуть шевельнулся. Он не сказал ни слова, но Рюдзо знал, о чем он думает. Такие удары и такие увечья принадлежали японским клинкам.       Мицуо посмотрел Рюдзо в глаза.       — Я последний из людей Киётики, кто хотел вернуться в твой отряд. Рюдзо… — его голос сорвался, и он замолчал.       Рюдзо понял.       Он подошёл к телеге и сбросил плотную ткань, накрывавшую ее; мелкие мухи взлетели ему навстречу. Воздух, до этого пахший только гарью и смертью, стал другим — он отдавал протухшим мясом, гниющей мертвечиной. В телеге лежали отрубленные головы.       Рюдзо пытался сосчитать их — пять? шесть? — и не мог. Спотыкался раз за разом, различая друзей в изуродованных лицах мертвецов. Обнажившиеся белые зубы Кагэнори. Стянутые в длинный черный хвост волосы Ятаро. Отрубленная кисть — единственное, что, кроме голов, было спрятано под холстиной.       — Они были тебе верны, — выговорил Мицуо. Кажется, он плакал, но Рюдзо не смотрел на него. — Когда умирали… они были тебе верны.       Рюдзо уперся ладонями в дощатый край телеги. Сжал грубое, царапающееся дерево; крепко, до боли. Он хотел почувствовать боль. Он хотел почувствовать что угодно, кроме гари и гнили, проевших ему нутро.       Надо было их похоронить. Как воинов. Сложить им могилы, чтобы им не пришлось гнить, как подохшим псам, в придорожной канаве; так, наверное, велел избавиться от их тел хан. Какое ему дело до японских наемников. Или, может, Киётика все-таки похоронил их, если ему позволили…       — Это Киётика убил их?       Собственный голос едва слушался его. Он спросил — и тут же понял, что спросил зря; даже сейчас он мог разглядеть, что удары, которыми были отсечены головы, были сильными, но неаккуратными, рваными. Киётика умел убивать. Его людей казнили монголы, взявшие японские мечи.       Только срез на отрубленной кисти был гладким и ровным — таким, каким мог бы оставить его Хироцунэ, воин, не расстававшийся с клинком всю жизнь. Или Томоцугу. Или, может быть, сам Рюдзо, если бы он стоял перед монгольским ханом, который только что приказал ему заверить верность оставшихся воинов чужой жизнью.       — Когда мы узнали о форте Имай, — тихо заговорил Мицуо, — о том, что Хироцунэ и Кайто теперь с тобой… мы подумали, что можем вернуться. Что ты позволишь нам. Мы поступили глупо… говорили открыто… надеялись убедить Киётику уйти от монголов. Многие из старого отряда этого хотели. Не знаю, кто донёс на нас хану. Он велел Киётике назвать каждого, кто мог его предать, и я клянусь, он и без этого знал имена… если бы Киётика солгал, Хотун приказал бы казнить весь отряд…       Да. Так избавлялись от предателей.       Они могли бы сбежать раньше, должно быть, могли, но в отряде никто не бросал своих, они слишком привыкли доверять друг другу. Слишком привыкли верить в воинскую честь, которой были недостойны. Будь она проклята.       — Хотун приказал оставить одного живым, чтобы тот доставил тебе головы убитых. Велел Киётике выбрать, кого.       Так избавлялись от предателей. Так ломали врагов, без клинков и стрел, без слов и угроз.       Рюдзо вдруг ощутил, что у него дрожат пальцы. Он разжал их; выпрямился, не поворачиваясь лицом к своим людям.       Он хотел убить человека, который сделал это. Хотел почувствовать, как трещат и ломаются его кости, как катана вспарывает его плоть, как он кричит от боли, которая всё не кончается и не кончается, потому что боль внутри Рюдзо всё не кончалась и не кончалась, и он не мог ничего с ней сделать. Ее нельзя было убить мечом, стрелой, утешением или скорбью. Он не был уверен, что даже месть способна ее убить.       Он не выполнил свой долг перед воинами отряда, не сохранил жизни тех, кто доверился ему. Ему не осталось ничего больше.       — Хироцунэ. Сообщи остальным и приведи Томоцугу. Мы похороним их на том холме.       Аки бы не оставил его сейчас, а Нобу опустил шляпу так низко, что было ясно — он не смог бы удержать лицо, заговорив. Рюдзо не хотел, чтобы тому пришлось стыдиться перед новыми воинами и самураями Ярикавы.       — Спасибо, — прошептал Мицуо. Его голос дрожал, и Рюдзо, не сдержавшись, выругался на него. Если Мицуо думал, что он бросит головы мертвых друзей — пусть даже тех, кто ушел из отряда — гнить вместе с трупами убитых монголов, может, Киётике стоило отрубить ему не только руку.       Мицуо замолчал. Он знал, что в телеге шесть голов, но в могиле будут семеро. И Рюдзо знал. И Аки, и Нобу, и Хироцунэ, ушедший обратно к городу.       — Перед этим, — глухо сказал Рюдзо, — я хочу поговорить с тобой наедине.       Мицуо рассказал, как они умерли. Рассказал, как Киётика отрубил ему руку, повинуясь приказу хана. Рассказал, кто остался в отряде; он говорил долго, обо всем, что могло оказаться нужным, так долго, что его голос становился все тише и тише. То и дело он отпивал из своей фляги — лекарства, приглушающие боль. Обрубок руки был перемотан тканью и уже не кровоточил, Мицуо сказал, монгольские лекари зашили культю и дали ему целебные отвары, чтобы он сумел добраться хотя бы до Ярикавы.       — Я думал, может, было бы лучше, если бы я не добрался, — с почти невидимой горькой усмешкой проговорил ронин. — Хан велел мне найти тебя до штурма Ярикавы. Я подождал среди холмов. Я думал… если вы проиграете, то умрете как воины.       Рюдзо пришлось силой заставить себя не отвернуться.       — Киётика… будет ждать тебя в замке Симура. Он просил меня передать.       — Просил? — глухо переспросил Рюдзо. Пепел где-то внутри него разгорался снова, обжигал, заставлял дышать еще слишком свежей и слишком живой памятью.       — Рюдзо, — тихо сказал Мицуо, — он пытался…       «Спасти нас».       Мицуо не договорил, остановил себя раньше, но Рюдзо понял. Боги, как он мечтал о том, чтобы не понимать.       — Ты хочешь поговорить с остальными? — Слова, застревавшие в горле, казались тяжелее стали.       Ронин опустил голову.       — Нет.       — Ты достойный воин, — сказал Рюдзо. Это прозвучало как ложь, будто он боялся, что его другу не хватит сил принять свою вину и свою смерть; он закрыл глаза. Если бы только он умел говорить, как Дзин. Но он не умел. — Прости меня. Я виноват.       Он услышал почти беззвучный, рваный вздох в ответ. Среди холмов Ярикавы он затерялся в шорохе ветра.       — Останься, — попросил его ронин.       — Я помогу, — сказал Рюдзо. Мицуо не просил о помощи, наверное, он ее не заслужил — его вина была слишком большой. Но ему было все равно.       Катана легла в ладонь слишком привычно, когда он вынул ее из саи — уже очищенную от крови, но еще не наточенную заново после боя. Даже от затупившегося в сражении клинка умирать лучше, чем умирать, истекая кровью, несколько минут; Рюдзо бы не смог смотреть на это, он не самурай, он не сумел бы оставить друга мучиться так. Сев, Мицуо обнажил танто. Воин, совершавший такой ритуал, должен был держать нож двумя руками, иначе нельзя было правильно закончить разрез; Мицуо сжимал рукоять одной только левой ладонью.       Ему не хватило сил. Он выдохнул, давя крик, но вошедшее в плоть лезвие едва сдвинулось с места; Рюдзо опустил меч, не дожидаясь.       Катана Сейго была сделана хорошим мастером из доброй стали. Мицуо умер от одного удара.       Рюдзо смотрел на упавшее в траву обезглавленное тело друга, и ему казалось, что он больше никогда не сможет поднять клинок, не вспоминая этой минуты. Никогда не сможет вдохнуть, не помня о своей вине — вине за каждую ошибку, за каждую смерть, каждую голову, гнившую в телеге весь путь от замка Симура до стен Ярикавы.       Он видел, как стоявший поодаль Аки склонил голову. Стрелок всё это время оставался неподалеку, едва ли он слышал их разговор, но он всё видел. Он остановил Нобу, шагнувшего было ближе, и Рюдзо был благодарен, хотя это было неправильно. Предводитель должен был владеть собой лучше, не плакать над телом друга от вины и бессилия, он должен был выпрямиться, вытереть кровь с клинка, позвать своих людей и велеть им похоронить соратника с честью…       Рюдзо глубоко вдохнул. Ему хватит на это сил. Совсем скоро ему хватит на это сил.