Потерянная тропа. Том I

      Гротэр не думала, что, согласившись на перерождение, первым, что она увидит, будет труп.       Кровь была везде: тёмными брызгами раскрасила деревянные стены, озерцом затопила пол, покрыла тело женщины, вспоротое, с вывернутыми наизнанку внутренностями. Происходящее показалось Мари очередным кошмаром.       Её, совсем маленькую, подняли огромными руками. Закутали в ткань. А затем присели перед мёртвой женщиной с тёмно-серой кожей и выдернули из груди кинжал, покрытый пульсирующими узорами. Металл светился, а в воздухе воняло чем-то цветочно-сладким. Глаза женщины застекленели. Человек, держащий учёную на коленях, наклонился закрыть женщине веки… И защемил Мари руку металлической пряжкой ремня. На глаза учёной, оказавшейся в маленьком теле, навернулись слёзы, и она возмущённо запищала.

***

      Дэйва вызвали в самые тёмные ринки, предшествующие длинной ночи, когда он только заснул. Срочное дело требовало его вмешательства. Он не возмущался, услышав приказ наведаться в трущобы и проверить, что там с игрушкой хозяина. Раз ему отдали распоряжение, значит ошейник — редкий вид артефакта из империй — передал какой-то сигнал. Слуга сел на ящера, которого оседлали рабы, и направился в город.       Путь занял десяток ринок. Дэйв мог бы добраться быстрее, но рисковать жизнью, разгоняясь в туманной гуще, совершенно не хотел. Он влетел в деревню и спешился с ящера возле нужной землянки, краем глаза подмечая тусклый свет в окнах и тёмный, едва видимый дымок, поднимающийся от трубы.       Подбежав к двери, слуга громко постучал. Он не чувствовал пиетета: подгоняли усталость и желание разобраться как можно скорее. Влажный, напитанный туманом воздух раздражал.       Не услышав ответа, Дэйв подёргал за ручку. Дверь, что обычно легко открывалась, глухо сидела на месте. Он долбанул по ней раз, другой и провалился внутрь, проломив прогнившие доски.       Сделав несколько шагов по инерции, он смачно вляпался сапогом в тёмную лужу крови, разлитую по деревянному настилу. Чуть ближе к печи, возле стены, лежала фейри, из груди которой торчал кинжал. Слуга, конечно, готов был к неожиданностям, но точно не к таким.       Дэйв был одарённым. На его правой лопатке безлико сверкал символ хамелии. Яркий, незамутнённый, чистый и иногда даже подающий признаки жизни, он выдавал в нём узконаправленные способности шпиона и разведчика. Но даже самые сильные из благословлённых стигмами, что носили на себе символ багряного льва, не смогли бы дышать с проткнутым сердцем.       Смогли бы бессмертные мастера? Кто знает…       Беременная фейри же была жива. От этого зрелища Дэйв передёрнул плечами. Слуга прекрасно понял, что в таком состоянии женщина не родит, будь она хоть трижды чудовищем. Зато ребёнок, обладай он хоть долей такой живучести…       Слуга выхватил тонкий меч, который всегда носил с собой, находясь за пределами замка, и разрезал чужой живот. Дэйв убивал людей, но не принимал роды, тем более таким способом. И всё же слуга понимал: он становится причиной кончины игрушки графа. Дэйв не был бы ассистентом, если бы не мог самостоятельно принимать такие решения. Он, по крайней мере, попытается спасти то, ради чего хозяин держал ведьму.       Крови не было, потому что она давно заливала пол. Но ребёнок, синеватый, морщинистый, не дышал, не кричал. Надо же было такому недоразумению случиться…       Смысла искать того, кто попытался прикончить фейри, не было. Дверь заперта изнутри, ставни тоже. С момента его прихода никто из дома не выходил. Внутри наёмников не пряталось. Это означало, что убийца находился прямо тут, в луже собственной крови.       Дэйв перерезал острым мечом пуповину и неуклюже завязал её. Затем завернул ребёнка в простыни, которые сдернул с узкой кровати в дальнем углу комнаты, и присел около ведьмы, чтобы забрать кинжал, которым проткнула себя фейри. После чего закрыл ей веки.       И вдруг комок в его руках запищал.       Он сориентировался мгновенно: мельком осмотрел дом и бросился к ящеру. На улице накрапывал дождь — туман уплотнился настолько, что стал мелкой моросью, — и слуга, прижав ребёнка к груди, прикрыл его помимо простыни ещё и курткой, лишь бы новорождённая не замёрзла.       Он отвёз девочку в поместье едва ли не быстрее, чем приехал в трущобы, и бросился в кабинет хозяина, уверенный, что тот не спит и ждёт вестей. Дэйв оказался прав: граф сидел за рабочим столом и перебирал бумаги. Ребёнок перестал пищать, поэтому он напряжённо проверил свёрток, сидя при этом на коленях, как и полагается слуге перед хозяином. Ожившая словно по мановению фейринской магии новорождённая вызывала у него трепет.       — Что это? — нахмурившись, раздражённо бросил морщинистый, сухой мужчина, и Дэйв отдёрнул руку от простыни, чтобы полностью сосредоточиться на графе. Он рассказал обо всём, что успело произойти за пол склянки.       — Кинжал? — с недовольством проговорил граф. И Дэйву пришлось проползти на коленях, придерживая рукой простыни, дабы передать оружие, которое он заткнул за кожаный пояс. Из-за ребёнка двигаться в подобном положении было неудобно, — Дэйв думал лишь о том, как бы не зацепиться за деревянный, неровный пол штанами.       Слуга отдал оружие и отполз назад. Граф внимательно осмотрел резьбу на тёмном металле, отложил кинжал и поднялся.       Он, едва волоча кривые ноги, подошёл к Дэйву. Виктор, несмотря на свою немощность, возвышался над слугой. Графу нравилось видеть людей только так: ниже, беспомощней и неподвижней, чем он. Дэйва нервировал такой расклад, да только что сделаешь? У графа было скверное отношение к тем, кто в его присутствие показывал своё здоровье, напоминая о его собственной ущербности. Не наказывал граф за такое, пожалуй, только своих воспитанников.       Хозяин сдвинул простынь, осматривая ребёнка. Они оба, и Дэйв, и Виктор, увидели алые глаза новорождённой девочки, смотревшей на них в ответ слишком серьёзно, холодно и осознанно.       — Интересно… Не демонёнок, — морщинки заиграли по лицу графа, когда он улыбнулся, но уголки губ быстро застыли, искривились. От ребёнка отвернулись, будто бы его не существовало. — Пустышка.       Виктор тяжко вернулся в кресло и, погрузившись в свои мысли, вновь стал перебирать бумаги. Дэйв понял, что разговор закончен, но тепло маленького тельца не позволило ему покинуть кабинет.       — Что делать с ребёнком?       — С этим? — хозяин нахмурился, потёр переносицу и ответил. — Отдай Ольге. Через пять циклов снова проверим дар и, если результат будет таким же, продадим кому-нибудь. Всё же красный цвет глаз у человека — редкость.

***

      Её? Продать? Она вам что, корзинка с яблоками?!       Мари успела оклематься после головокружительного перемещения по пахнущей спёртой влагой улице, детали которого растворялись в памяти, словно сон. С каждой минутой воспоминаний становилось меньше, и от этого Мари физически было больно. Даже кровавая картина второго рождения свернулась перед страхом остаться глупым младенцем: без опыта, воспоминаний, знаний. И сейчас, после услышанного, ей захотелось врезать «богу второго шанса» промеж ног. Влипла она знатно. Кажется, перерождение ей подсунули похожее на подгнивший фрукт.       «Злая ты. И глупая. Но так уж и быть, помогу», — тихим шёпотом зазвенело в ушах. Мари увидела тень, скользнувшую по потолку. В голове сразу посветлело, помутившиеся картинки обрели чёткость, и глаза закрылись от накатившей усталости.       Ей оставалось только надеяться, что другим оппозиционерам досталось что-то более симпатичное, чем сморщенный, словно финик, работорговец. Особенно Глории.

***

      Бог «второго шанса», как однажды назвал его кто-то из обычных смертных, стоял у подножья древа жизни и вглядывался в себя, отмечая места, в которых появлялись новые люди с искрой его силы. Авантюра, даже скорее пакость, удалась. Он пересчитывал души, надеясь, что им повезёт не умереть в первые секунды и они доживут до выполнения его просьб.       «Восемнадцать, двадцать…» — трава зашуршала, отвлекая. Бог приоткрыл глаза, заметил оранжевое пятно. По его плащу, крепко цепляясь когтистыми лапками, забралась огнёвка. Она привычно потёрлась мордочкой, приветствуя, и тихо замерла на плече.       «Двадцать пять, двадцать семь…» — он нахмурился. Плотно сжав кулаки, сдержал порыв развернуться и ударить по дереву. Одна звёздочка, только вспыхнув, тут же погасла. Ожидаемо — такое количество выживших было удачей, но для него каждая жизнь на счету.       Теперь из тридцати перерождённых осталось двадцать… Восемь? А где же ещё одна?       Он внимательно присмотрелся к каждому золотому каналу, стараясь понять, какой души не хватает, и с удивлением понял, что именно девушки, создавшей печать, он не видит. Нигде. Ни единого проблеска магии. Неужели единственная душа, у которой он ничего не попросил взамен, даже первого вдоха сделать не смогла?       Вспомнился её холодный и надменный взгляд, от которого не спасал плащ. Нет. Такие не сдаются… Бог сосредоточился на даре, выявляя малейшие отголоски магии.       Ни среди песков, ни среди двух крупнейших материков он ничего не заметил. Бога не тянуло в сторону тех земель.       Сосредоточившись на реке мира, пестревшей миллиардами нитей, он искал направление. Полагаясь на чутьё или, скорее, на закономерность появления новых точек, он двинулся дальше, через бурные воды энергии туда, где её потоки истончались: в сторону крошечных островов, находящихся ближе к границе мира. И неожиданно поймал тонкую, размером с волос, ниточку, которая, вспыхнув, стала утончаться. Он дёрнул за неё, едва успев проскользнуть по осыпающейся связи, и неожиданно в реальном мире, всё ещё стоя спиной к Сердце-Древу, он бухнулся на корточки и громко расхохотался.       Бог прекрасно помнил, каким детским восхищением горели глаза человечки после показанной ей магии. Перед ним же находился ребёнок, совершенно лишённый резерва. Ни единого проблеска, ни единого клочка. Да уж, любил его дар иногда пошутить… К сожалению, бог не мог контролировать то, в каких семьях и с какой судьбой рождались его подопечные — это была не его прерогатива. Он свои-то перерождения не контролировал, разве что мог скорректировать направление и места, в которых хотел родиться.       И вот учёная, помешанная на магии, родилась нулём, обычной смертной, без какого-либо проблеска дара. Даже его нить соскальзывала и осыпалась, не желая удерживать чужую память в пустой оболочке.       Он следовал за ребёнком, оценивая обстановку, и с сожалением понимал, что на этой территории не был. Серость, затхлость, практически полное отсутствие растительности, крохи энергии, спёртый воздух. Место, в котором переродилась девочка, оказалось на отшибе мира. Сила бога «второго шанса», привязанная к сердцу мира, едва дотягивалась сюда.       Он краем уха прислушивался к разговору людей, наблюдая, как растворяются чужие воспоминания. Ещё немного, и девочка перестанет быть перерождённой, став обычным ребёнком. Её эфир плыл, покрываясь трещинками и разводами, и бог наблюдал, не зная, стоит ли она огромного количества силы, которую придется влить, чтобы удержать память на месте. Он даже вздрогнул, поймав холодный, надменный взгляд, но с совершенно другим цветом радужки, и насторожился, пытаясь понять, что именно его так зацепило в рассказе слуги.       «Фейри. Они сказали, что девочка — ребёнок фейри», — тело, так и сидевшее у огромного дерева, прошибло холодным потом. Он сосредоточился, подчиняя свой буйный дар, и собрал в кучку чужую память. Оплетя детское тело золотыми нитями, спрятал её в кокон. И мысленно отметил место, в котором перерождённая находилась.       Открыл глаза.       Судя по всему, слова о родстве с фейри были правдивыми, ведь мало что способно изменить цвет глаз перерождённого человека. Зеркало души не менялось даже со сменой жизни, а у девушки оказалась красная радужка… Когда-то бог встречал полукровку. Волосы его были белы, а глаза имели винный оттенок, потому что сила настолько разных рас отвергала друг друга. Тогда он ещё не знал, насколько ценна для него любая кровь фейри, даже разбавленная, и поэтому по-глупому потерял свой шанс.       — Только не умирай… — тихо шепнул он. Подхватил огнёвку, сидевшую на его плече, и спустил её на землю. Та вздыбила шёрстку, опустила ушки. Зверёк как никто другой знал, что бог собирался сделать в очередной раз. Он протянул руку и погладил рыжую шёрстку. — Так нужно, Искра. Я постараюсь вернуться как можно раньше.       Он протянул ей ладонь, и огнёвка впилась острыми зубками в кожу, слизывая проступившую кровь и вместе с ней золотистую энергию. С помощью неё зверёк поймёт, когда хозяин окажется достаточно близко, чтобы она смогла к нему прийти. К его огромному сожалению, питомцу, чья аура насквозь была пропитана огнём, он так и не смог привить хотя бы пару искр магии эфира: перемещаться в пространстве или общаться на расстоянии Искра не могла. Любые инородности, помимо огня, мгновенно выжигались, и это стало залогом их долгих расставаний, к которым они не могли привыкнуть.       Он закрыл глаза и одним движением выбил из тела жизнь. Всё, что бог успел, — задать себе направление. Ему оставалось полагаться на удачу и надеяться, что переродится он как можно ближе к девочке с красными глазами. И что она не умрёт до того момента, пока он её не найдёт.