зверьё

      – М-мф! Мф!.. М-м-м-м!.. – Глухой удар. И еще один. – Мф! Мф! Мф!.. М-м-м-м-м!!!       О, ну да.       И снова здравствуй.       – Эта пиздень ваще думает успокаиваться?       Итак, мы вернулись в настоящее.       Как ты уже догадался, бегунья оказалась не такой и способной – далеко не убежала. Да, наверняка ты скажешь, что это было немного нечестно, ведь им пришлось слегка подтолкнуть ее бампером, чтобы она наконец остановилась, но вообще-то их можно понять: на улице, между прочим, зима, не особо располагающая к беготне по лесу. За девчонку однако можешь не переживать: она совсем не пострадала, упала так и вовсе в мягкий сугроб – как в колыбельку.       Они выбежали из машин, пока она еще не поняла, что произошло, замотали руки и ноги клейкой лентой, залепили рот. Тогда же они поняли, что «девчонкой» – девчонка была лет десять назад как минимум, а перед ними лежала самая настоящая зрелая, что называется, женщина.       Ее белые глазные яблоки резко оттенялись темной, цвета молочного шоколада, кожей. Она лупила на них своими огромными рыбьими глазами и волтузилась в снегу, пытаясь отползти. Замычала в возмущении, забилась, когда ее подняли, чтобы запихнуть в багажник.       И сейчас она находилась там.       Брыкалась как ненормальная.       Крис резко дал по тормозам.       – Да брось, Крис, – участливо полуулыбнулся Брайан, – пусть колотит.       На самом деле Брайану эти ее сцены не нравились тоже: конечно, за всю поездку по лесу они не встретили ни одной машины – никого вообще не встретили, не считая девки, – но эта девка просто не могла забраться сюда, к тому же зимой, одна и на своих двух. Ко всему прочему, они были осведомлены о том, что где-то тут неподалеку расположился действующий кемпинг (кто, черт возьми, в здравом уме поедет в кемпинг в такое время года?), а значит – люди здесь определенно водились, и если им «посчастливится» столкнуться с ними – это будет, мягко говоря, полный абзац, ведь девка так скакала в этом багажнике – услышать ее можно было едва подойдя к машине.       Если честно, Брайан просто не доверял Крису.       Иногда Крис его даже пугал.       И его встреча с девкой сейчас могла обернуться чем угодно, включая ее скорую смерть, если Крис решит, что так будет сподручнее.       – Не мою блять машину.       Ну вот.       Уносите пудинг!       Крис вышел наружу, наступая в сугроб. Щиколотки обдало колючим холодом, когда снег забился под штанины и проскользнул в ботинки.       Разреши оправдаться, но не прими за расизм – Крису с самого начала не понравилась данная затея. Он возненавидел всех этих черномазых после смерти отца: одна такая тумба-юмба семейка выкупила в их краях несколько крупных земледельческих участков и ощутимо подвинула их хозяйство на рынке. Семья Криса являлась значимым поставщиком овощей и мяса много лет, их ферма была одной из самых продуктивных в штате и не терпела никакой конкуренции, но после появления негритосов на пороге – весь бизнес начал к хренам трещать по швам. Вскоре у них не осталось возможности выплачивать ренту, и они потеряли акры ценной плодородной земли. Отец, всегда активный, ответственный и рассудительный, за считаные месяцы превратился в немощного старика. Перестал выходить из дома и напрочь отказывался замечать Криса с матерью. А та, кстати говоря, тоже хороша: методично выедала отцу мозг уговорами продать ферму и уехать в Санта-Монику, откуда и была родом. Начать, мол, все заново. С чистого листа.       На тот момент Крису было десять лет.       Тогда он впервые ее ударил.       Впрочем, она ударила его в ответ, тем навсегда лишив себя статуса матери в его глазах.       А за пару недель до его одиннадцатого дня рождения отец покончил с собой.       Так они и остались наедине.       До тех пор, пока она не притащила этого щенка в дом!       Как будто у них было мало голодных ртов. Со смертью отца пришлось распустить половину рабочих, а к четырнадцати годам – все заботы о хозяйстве легли одному Крису на плечи. Он заставил мать продать несколько десятков акров земли и бо́льшую часть скота, потому что иначе они бы просто потеряли все сразу. Еще пару раз из ее грязного рта вылетали предложения о переезде, и потому со временем кулак Криса стал единственной действенной панацеей от любых ее капризов.       Как-то раз он так ее избил, что она попала в больницу, – пришлось придумывать историю со скользкой лестницей.       А однажды, когда ее нытье в очередной раз довело его до ручки, он закрыл ее на полмесяца в подвале. Навещал часто – и делал то, что считал нужным с ней делать.       К своим семнадцати годам он выдрессировал из нее идеальную, примерную мамочку.       И отныне – ни одна сука не смела портить ему жизнь.       Тем более черножопая.       Крис надел маску и подошел к багажнику. Открыл. Негритоска таращила на него свои выпуклые зареванные глаза, хмурилась и раздувала поросячьи ноздри.       Ее ноги упирались в стенку багажника – туда она и долбила.       Пока повсюду – талая вода.       По удачному стечению обстоятельств – лежала сука на левом боку, и в этой позиции Крису было очень просто ее ударить – он, в конце концов, левша. Он зарядил ей в лицо, целясь в челюсть. Сука уронила голову, ее взгляд потерял фокус и отупел, она не издала ни звука, не считая глухого стука ее башки о пол багажника.       Успокоив ее, Крис закрыл багажник и вернулся в машину. Снял маску обратно и закурил.       Они поехали дальше.       Тим с Риком и Тоби ушли в приличный отрыв, поэтому им следовало поторопиться, чтобы догнать их.       – Как она? – с открытой насмешкой поинтересовался Димо.       – Спит. – Крис опустил стеклоподъемник и выдохнул дым в лесную чащу.       – Не умеешь ты обращаться с женщинами, Крис.       – Нихрена. Это они бля не умеют обращаться с нами, – возразил Чарли внезапно, высунувшись с заднего сиденья. – Неужели, если тебя попросили не рыпаться, ты не можешь не рыпаться? Тебе, бля, не словца ради сказали.       – Поздравляю с открытием реверсивной психологии.       – Изъебнулся, зубрилка. Возьми с полки пирожок.       – Это типа делать бля все через жопу?       – Типа бля наоборот.       – Я и говорю – через жопу.       Сигаретный дым залетал обратно в салон под порывами ветра и вплетался в холодный запах зимнего леса.       Димо глянул на сигарету в пальцах Криса, и в груди у него все сжалось в неясной потребности закурить тоже. Скорее всего, он просто был слишком взволнован сейчас. Еще бы! В багажнике его ждала такая сладость. Женщин в возрасте он не особо жаловал, да и негритянок тоже, но хотя бы не был сраным расистом. Говоря по совести, Димо вообще-то любил всех женщин. Не только как носитель гетеросексуальной ориентации – а еще и как истинный ценитель. Пожалуйста, поверь на слово: женщина – лучшее, что мог создать господь наш иисус, и никакие доводы не способны оспорить этот факт.       Такие красивые, нежные. Невинные. Да и пахнут приятно.       Если бы в мире не было женщин – скорее всего, не было бы и самого мира.       И один из этих ангелов спустился к ним с небес не иначе как с божьей подачи. Лежал прямо сейчас в багажнике с подрезанными крылышками.       А вот бы достать его оттуда и познать.       О боже, она и правда – так рядом.       У Димо не было девчонки с ноября, и он определенно на взводе.       Он достал сигареты из бардачка и прикурил.       Черт возьми, если Крис испортит девку раньше времени – он сам его пырнет.       Бездумно поскреб ногтем по чехлу с ножом, лежащему между ногами.       Скоро, братец. Скоро ты напьешься как следует!       Наконец, лес расступился, и обе машины выехали в поле. Голубой снег поблескивал в ночи, из него тут и там торчали голые кривые кустарники, потонувшие в сугробах. Небо тушевалось сизо-синим, его словно заволокло клубами дыма, и ни звезд, ни луны нигде не было видно, хотя и видимость хорошая, так что им даже не придется использовать фонарики.       Слева от них опалесцировала льдом замерзшая река Бун. Другой ее берег подпирал лес.       Справа – чернели в темноте зубья штакетника. Забор клонился к земле, погнутый временем и природными капризами.       Кажется, они на месте.       Раньше здесь цвел и пах еще один кемпинг. Хрен знает, как он назывался – слишком давно это было. Кажется, что-то связанное с лосями – этих тварей тут разгуливало достаточно. Они были здесь не раз и уже убедились в том, что территория заброшена. Произошло это по причине наводнения – одним дождливым летом река Бун вышла из берегов и все к хренам затопила. Восстанавливать ничего не стали – кемпинг не пользовался особой популярностью еще при жизни и добром здравии и приносил одни убытки, потому что само его расположение с самого начала выбрано было в корне неверно: летом и осенью, в самый разгар туристического сезона, тут кишмя кишели всякие ползучие скользкие гады, а из-за близости реки, что само по себе уже являлось нарушением, в воздухе тучами постоянно кружили кровососущие гнусы.       Никого тут не было уже целую вечность.       Кроме них, конечно же.       Они припарковались за грядой домов-бунгало на всякий случай, чтобы машин не было видно со стороны дороги. Вышли в ночь – и немного побродили по окрестностям, разминая затекшие мышцы. Добираться пришлось долго.       – Морозец, – бодро заметил Димо, уткнувшись носом в мех куртки.       – Это все твоя тощая жопа, – все же припомнил ему Чарли недавнее замечание по поводу его веса.       – Эй, зубрилка, – Димо окликнул Брайана, – скажи ему, что это не влияет.       – Влияет, – удовлетворенно кивнул Брайан, вытаскивая спортивную сумку из багажника. На самом деле это была машина матери Димо, но под градусом она была куда чаще, чем за рулем, поэтому о ее существовании вспоминала редко. Водил Димо плохо, а мешкать в делах подобного толка никак нельзя, так что обычно эту задачу на себя брал Тим.       – Суки.       Тоби выпрыгнул из машины и потянулся. Несколько часов на жопе ровно, когда не двигаться становится уже физически больно и желание сменить дислокацию по значимости вырастает до потребности дышать, сравнимы с пыткой. На протяжении всей поездки он активно крутил резинку на палец и то и дело невольно лез в карманы куртки – нашел, кстати, три бакса. Сейчас у него уже бурлило все внутри и премерзко дрожали руки. Он принял сумку из рук Брайана, где лежали его и Рика вещи, закономерно вспомнил о Рике и раздраженно выдохнул: соседство его окрещенного кровью топора и выхолощенной узколезвенной заточки Рика не могло быть допустимо. Это просто смешно. Несмотря на то, что в банду его, можно сказать, привел именно Тоби – Тоби перестал видеть в нем друга уже давно. Началось все с Хэллоуина – ты же помнишь, что там было, да? – а продолжалось до сих пор. Рик – самое нелепое, что могло приключиться с бандой, и пользы от него было не больше, чем от водонепроницаемого чайного пакетика.       И почему Тим все еще не порезал его на ленточки?       Даже Брайан не мог бы тебе сказать.       …Зато Брайан мог утверждать, что нечто необъяснимое происходило между Тимом и Риком в последнее время.       Вот Рик выполз из машины – он сидел на переднем сиденье, рядом с Тимом, – вот он подошел к Тиму, вот Тим ему что-то сказал – и улыбнулся. Нет, вернее – у л ы б н у л с я.       Брайан на пару секунд забыл, как дышать, – до того сильной была накрывшая его ярость. Так улыбался Тим даже ему нечасто – так невероятно фальшиво, с таким старанием в мимике, с таким участием – в саркастическом прищуре глаз.       Какого черта.       Брайан не хотел думать о том, о чем он думал.       Брайан пытался не думать.       Думать – по обычаю упорно допытывалось Брайана.       Он подошел к Тиму.       Он был настолько зол и обезоружен, что:       – Райт, бля, – выплюнул он, – бесит, когда ты не выворачиваешь руль обратно, – вышипел он.       – Чо, бля? – Говорить в подобном тоне с Тимом не было позволено даже Брайану. Если поразмыслить – тем более Брайану.       – Пыльники сука полопаются, – уверенно продолжал Брайан.       – Брайан, сука. – Тим полностью развернулся к нему. Тим начинал звереть. – Не залупайся.       – Боже, дамы, баста, – вклинился в их разговор Крис, забирая из багажника оставшиеся две сумки.       – Бога нет, Крис, – Брайан был на высоте, – иначе этого бы-, – и тут он подавился воздухом, когда случайно заглянул Тиму в глаза. До этого момента от такой ошибки он себя старательно уберегал.       – «Иначе бы»? – Тим угрожающе застыл, как выдолбленный из гранита. – «Иначе бы», Брайан?       Брайан отвел взгляд – сердце тяжело забилось в груди, – и как назло в поле его зрения нарисовался уебищный Рик. Рик – все это время, оказывается, наблюдал за ними с чистейшим непониманием в глазах, и почему-то эта его совершенная отрешенность и в каком-то роде даже неприкасаемость – убили в Брайане все оставшееся рациональное (убили своей уебищностью, стало быть).       Брайан взглянул на Тима снова – сердце заблаговременно остановило свою работу – и закончил фразу:       – Иначе бы, – секундное просветление… – давно прижучило, – не-а, мозг, не сегодня.       Несуществующий бог сказал: «Ату!».       Тим бросился на Брайана.       Не то чтобы все это было чем-то из ряда вон (не считая выходки Брайана, вот это и правда – что-то новенькое), они ведь часто дрались. «Мы делаем больно тем, кого любим больше всего», да? Ну о-очень красивые слова, скажи это матери Криса, вдруг ей полегчает.       Обычно это происходило когда Тим выпьет – пьяным он превращался в ебучего демона. Брайану для этого пить было необязательно, вообще делать ничего не надо, достаточно всего-то попасться на глаза.       Ну и начиналось.       Они дрались.       Брайан был выше, но Тим крупнее, потому в качестве своеобразной интерлюдии – сбивал с ног удобства ради; садился сверху и лупил, пока кто-нибудь не оттащит.       Правда когда оттаскивали – кидался уже Брайан.       Патовая ситуация.       Благо колошматили они друг друга лишь кулаками и ногами, а не хватались за что-то посмертоноснее.       Быть может, в этом и был смысл. В драке как в некой прелюдии. Вот что называется – подход с креативом. А если девчонку ударить? Для остроты ощущений, дорогая, для страсти.       Да нихуя.       В общем, вот поэтому Тиму было лучше не пить, а Брайану, выходит, – не трепать языком, перед этим распалившись в приступе дикой ревности.       Они упали в сугроб, вцепившись друг в друга. Брайан увяз в снегу, потому что Тим навалился сверху: схватил за воротник куртки одной рукой, а второй – нашарил под шапкой волосы и сжал в кулаке.       Снег посыпался на лицо – кожу обожгло холодом.       «Обжечь холодом» – это оксюморон, непременно пояснил бы тебе Брайан, но сейчас он, типа, слегка не в форме.       Скажи хоть что-то, скажи хоть что-то – пока это все мыслительные процессы, на которые он был способен.       Но Тим молчал.       А Брайан стремительно терял способность и думать. Дышать он перестал еще на слове «прижучило».       Так вот оно каково – жить без мозгов – была последняя его оформившаяся мысль, по канонам всех последних мыслей – невероятно тупая.       Дальше он подтянулся как смог – и лизнул Тима в губы. И еще раз. И щипнул своими губами.       Член в штанах дал о себе знать, слегка напрягшись.       Он подмахнул бедрами, чтобы дать знать о своем члене Тиму.       Однако Тим просто встал с него.       Он стряхнул снег со своей куртки и джинсов и достал сигареты – но уже на ходу. То есть – он ушел. Он буквально сделал вид, что Брайана, его члена, его, в конце концов, ревности – не существовало в этом сугробе. Закурил и бросил Крису:       – Бабу вытаскивай, – и пошел ему навстречу, видимо, чтобы подсобить если вдруг что.       Ты мог просто уйти, подумал Брайан из своего сугроба (они за это время уже и породнились в некотором смысле – оба незаметные, когда топчешь сука ногами), молча подойти к машине и достать девку. Но нет, ты поручил сделать это Крису, хотя он и так стоял там и наверняка бы тебе помог, так что сказал ты это только для того, чтобы показать, как тебе на меня насрать, Брайан не особо понял, как пришел к такому выводу, но эмоции перекричали разум, поэтому задерживаться на этих нюансах он не стал, да и раскурочивать в себе ментальные дырки у него порой выходило куда лучше, чем ворочать мозгами.       Брайан тоже встал. Тоже стряхнул с себя снег, а затем посмотрел на оставленный своей спиной отпечаток.       Выглядит как неебейшая херня, подумал он, чтобы напрячь голову хоть как-то. Голове – мысль ну очень понравилась, и она начала запускать срочные процессы самобичевания. Какую же херню ты сделал, сказал он себе, имея в виду, вероятно, и сугроб, и всю сцену целиком.       Брайан потряс ногами, вычерпнул снег из ботинок и взял курс к одному из домов, где стояли Димо, Чарли и Тоби. Жалко, что Рик опять не возник у него перед глазами: Брайан бы не преминул отклониться от маршрута, чтобы красноречиво толкнуть его плечом.       Да в пизду…       Пробираясь по сугробам, старательно наступая в чужие следы, Брайан вышел к парням. Они уже вытоптали небольшой прямоугольник террасы и включительно выпинали снег из-под двери, прямо сейчас пытаясь сдвинуть ее с места. Очевидно – дерево промерзло за зиму, и это займет какое-то время.       – Вы поглядите – милые бранятся, – встретил Брайана Димо с млеющим видом, сложив ладони лодочкой и подперев ими щеку для полноты образа.       – Завали нахер, – буркнул Брайан, поднимаясь по деревяшкам лестницы.       – Оу, ковбой, полегче, не я виноват, что вы педики постоянно сретесь.       – Мы не педики, – оспорил он, но без особого энтузиазма.       – Ну ага, – ухмыльнулся Димо, высокомерно задрав подбородок. – Голубее вас тока небеса. – Брайан невольно глянул вверх, и это, вероятно, было не самым подходящим ситуации жестом. – А сегодня тоже от траха откажешься? Потом папочка хотя бы сунет в свою девочку член, чтобы она больше не истерила?       Чарли аж хрюкнул от смеха.       Ваще-то чаще я его трахаю, едва не ляпнул Брайан.       Эм.       Ну, типа, раз уж такое дело…       Как насчет того, чтобы снова вернуться в ночь Хэллоуина?       Неизвестно, действительно ли отказ Брайана трахать девчонку сыграл какую-то роль, но тогда, после того, как они закончили с домом, произошло нечто, что определенно не оставит тебя равнодушным.       В некотором смысле.

🔪🔪🔪

      –…да ты сам ее чуть не упустил!       На улице Димо развязал спор с Тимом. Тим вполне справедливо предъявил ему за инцидент с девчонкой, которая сорвала с него маску, а Димо контратаковал фактом его ошибки.       – Что? – опасно спокойный тон.       – Девка! Чуть бля не сбежала!       – И почему же она не сбежала?       – Потому что я не дал ей этого сделать.       – Нет. – Тим сел в машину, глядя на Димо уже из салона. – Это я – не дал ей этого сделать. – Он кивнул словно бы для большей доходчивости. – Часть игры, дружище. Садись.       Чарли и Рика они остались дожидаться в машинах. Когда те наконец явились, они прождали еще некоторое время, чтобы удостовериться в своем успехе. И – бинго! В окнах заколыхалось пламя, а дым заклубился изо всех щелей – все прошло без сучка без задоринки, как, в общем-то, и всегда. Ну не молодцы ли они!       Иногда после таких налетов они ехали к Крису, чтобы привести себя в порядок (помыться по крайней мере). В тот день чрезмерного кровопролития удалось избежать, поэтому надобности в том никакой не было. Они разделись, стерли всякую дрянь с кожи кое-как салфетками и облачились в обычную одежду. Сумки с комбинезонами и прочим сложили Крису в машину. В ту же машину загрузились Тоби, Чарли и Рик, а Брайан и Димо поехали с Тимом.       Они завели машины и направились в родные края.       Всю дорогу Брайан молчал. И это требовало огромных усилий, потому что вопросов за ночь скопилось у него достаточно. На тот момент он только подозревал о появлении определенного характера подвижек в отношениях Тима и Рика и, опираясь на теорию аффирмации, выбрал мыслить позитивно: ну поиграется Тим с ним немного, за косички подергает, постебет. Иногда ему это нужно – выпустить пар, стравить на кого-нибудь свои неуемные мудаческие потребности; наконец – да просто размазать чье-нибудь эго по ментальной стенке, чтобы жилось спокойнее.       У Брайана заболела голова.       Брайан даже не догадывался: кажется, целью выбрали – ни разу не Рика; во всяком случае – не первостепенной.       Сучья аффирмация сосет.       Но тихо, тихо… Брайан еще ничего не понимал, золотце.       В какой-то момент, однако, тишина в салоне все же сделалась неуютной.       И когда Тим закурил, повод прервать молчание нашел Димо:       – Стрельнешь?       Тим, не проронив ни звука и не отрывая взгляда от дороги, протянул ему пачку.       Вот так просто? подумал Брайан.       – Что насчет Рика? – спросил Димо.       – А что с ним? – Тим даже едва повел головой вбок, будто бы действительно искренне не понимая причины вопроса.       – Он обосрался. И не уверен что образно.       – Он нас всех подставит однажды, – не выдержал Брайан.       – Я с ним поговорю.       Ах ты сука.       – О чем? Там все уже ясно.       – Брайан, у тебя какие-то проблемы?       Он и мимолетного взгляда на него бросить не удосужился.       Внимательно, мать его (простите, миссис Олсон), следил за дорогой.       – С ним надо кончать.       – Я сам решу, что с ним делать, Брайан. Сиди молча и не отсвечивай.       Брайан обиженно отвернулся к окну: лес, лес, лес и – ну надо же! – снова лес. От исключительности местного экспозиционного колорита уже рябило в глазах.       Зато тем жмурам под футами земли явно куда хуже.       Н-да. От счастья просто обоссаться можно.

🔪🔪🔪

      В Оксли было восемь утра.       Блеклое солнце уверенно обозначилось на горизонте, его лучи подсвечивали облако мутного густого тумана. Видимость была неважная, потому что очертания города потонули в изжелта-сизой дымке.       Крис повернул на двадцать третье шоссе, а Тим продолжил ехать по первому. Они направлялись к дому Димо, потому что машина была его. Оттуда Тиму и Брайану пришлось добираться пешком, однако это не было проблемой, даже несмотря на усталость.       На въезде в город их встретил питомник Красного озера, входящий в ассоциацию Общества защиты животных Соединенных Штатов.       Тим не понимал смысла существования подобных мест. На минуточку – это же просто животные. Кошки-собаки. Их в городе пруд пруди, они плодились как гребаные паразиты и явно не нуждались ни в какой защите. На одну размазанную шинами по дороге кошку приходилось десять новых. Так раскорячиваться ради бесполезных комков шерсти – наиглупейшая трата времени, денег и способных рук.       А еще у Тима была на них аллергия.       А еще они переносили разную заразу.       Гадили где не попадя и залезали на фермы.       Разве это не может быть веским поводом для истребления всех этих тварей? Все равно никакого прока от них нет. Другое дело – Китай. В Китае их хотя бы жрут.       Видимо, у странных людей – странные причуды.       Дальше они проехали мотель, магазин товаров для рыбалки и магазин одной цены «Дуг». Димо жил в апартаментах на пересечении второй Юго-Восточной и четвертой Восточной улиц, через пару домов от городской церкви. Брайан бы, наверное, с ума сошел от такого добрососедства, но Димо любил каждый день проходить там мимо. По утрам, когда он шел в школу, туда стягивалось много людей. Не то чтобы Димо так нравились люди, но он, как ты уже должен был понять, неровно дышал к девчонкам. Он всегда обращал на них внимание, при любых условиях. В церковь вот девчонки ходили что надо – горячими штучками их не назовешь, конечно, но в этом и состояла вся их притягательность.       Они такие невинные.       В этих своих невзрачных кофтах, мешковатых юбках и уродских платьях.       Свеженькие девственные сучки, для которых кремпай – это какой-то пирог.       Вот бы однажды попробовать одну из таких.       Скорее всего, Димо придется проворачивать это в одиночку – он не хотел делиться подобным экземпляром с кем-то еще.       Возможно, ему стоило обдумать эту идею получше.       Доехав до цели, они вышли из машины. На улице было прохладно – особенно после уютной теплоты салона. Тим и Брайан попрощались с Димо (он, кстати говоря, попросил у Тима еще одну сигарету, а тот ему снова без лишних слов ее дал) и направились по домам. Пока что идти им нужно было в одну сторону, поэтому с разговором Брайан медлил.       Так они дошли до пожарной части – в молчании, слушая лишь сонное ворчание пробуждающегося города.       Кажется, в какой-то миг Тим вообще забыл о том, что Брайан шел вместе с ним.       И когда пора уже было расходиться, Брайан спросил у его спины:       – К тебе ведь?       – Не зна-аю, – лениво бросил Тим.       – Я сказал родителям, что ночую у тебя. Странно бу-       – А что Тим скажет ваще похуй, да? – укоряюще хохотнул Тим, остановившись и развернувшись к Брайану.       Брайан отвел взгляд, разглядывая сетку трещин в дороге.       Тим как никто умел вызывать у него чувство вины на пустом месте.       – Ладно, – снисходительно выдохнул он. – Пойдем. Я сам хотел предложить, – и осчастливил Брайана окончательно.       Головная боль отошла на второй план, а холод утренней осенней улицы из пробирающего сделался просто бодрящим.       Брайан улыбнулся, забыв обо всем: о доме, о Рике, обо всей банде. Признаться, иногда ему хотелось, чтобы все они исчезли; чтобы однажды утром Брайан проснулся – а ни Криса, ни Димо, ни Тоби – никого не существовало; или хотя бы – чтобы они просто никогда друг с другом не общались; чтобы не было никакой дружбы. Чтобы Тим и Брайан… чтобы были просто Тим и Брайан. Вдвоем. И не так страшно – если против всего мира.       Наедине, пришла Брайану мысль в голову. А потом он одернул себя: о боже – н а е д и н е.       Он поравнялся с Тимом. Он посмотрел на него.       Все его чувства – к Тиму включительно – связались в один неряшливый клубок. Стянулись и засели плотным колючим комом в солнечном сплетении.       Он поду-       – Отец дома, – внезапно известил Тим. Он курил. Поток мыслей Брайана прервался. Слова Тима вошли колом в грудь. Он не боялся Дэйна – возможно; по крайней мере, уверенное взаимодействие Тима с отцом внушало уверенность и в него, – но явно не хотел видеть после такой ночи. Не то чтобы Брайан хотел видеть его хоть когда-то. Как и в случае с бандой, он бы предпочел, чтобы Дэйн испарился – пусть даже магическим образом, ради этого его нигилизм потерпит.       – И что будет? – не мог не уточнить Брайан.       – Не знаю. – Тим окинул его странным взглядом, однако расстроенным назвать его было нельзя. Брайан, к слову, никогда и не видел Тима расстроенным или хотя бы слегка подавленным. У Тима имелась поразительная толерантность ко всяческим депрессивным состояниям. Ни при каких обстоятельствах не унывая – он владел целой палитрой эмоций, соотносимых со злобой. Быть может, под какую-то из них мимикрировала простая человеческая грусть.       – Что ты им сказал? Где ты был ночью?       – У тебя.       – А я сказал, что я у тебя.       – Ну круто, че. – Тим выбросил докуренную сигарету. Голос искажался хрипотой, он выглядел уставшим и ко всему безразличным.       – Дай сигарету.       – Нет.       – Почему нет?       – Потому что нет.       Брайан размашисто шагнул к нему и схватил за куртку. Одуревший в недосыпе мозг сбоил. Реакции заострились. Он обхватил его лицо ладонями и, наконец, поцеловал. Сосал губы и давился чувствами, рвущимися из горла. Чернота под веками закрутилась бурунами.       …Брайан моргнул.       – Б…блять.       Брайану было семь, когда его семья переехала в Миннесоту. Штат граничил с Канадой на северо-западе, треть его поросла непролазными лесами, здесь имелось множество предприятий по добыче минералов, песка и камня. Ничего примечательного же тут не было – не считая сети кофеен «Карибу», Викингов, Принса, Боба Дилана, снега в июне и, естественно, десяти тысяч озер.       Другие дети всегда считали Брайана странным, хотя Брайан не был странным. Брайан был умным. Чтобы ты понимал, в детском саду Брайан – самый первый научился завязывать шнурки; и писать; и считать. Ему, в целом, очень нравилось учиться и узнавать что-то новое. Брайан был ребенком любопытным – и первыми его любопытство познали на себе игрушки: он остригал гривы и хвосты игрушечным пони, связывал плюшевых медведей, разбирал на составные кукол: конечности – ровным рядочком в одной стороне, головы – в другой. Когда Брайан засыпал на тихом часу, воспитатель собирал кукол обратно. А Брайан просыпался – и невозмутимо повторял процедуру.       Была в детском саду и черепашка. Ее звали Ягодка. И Ягодка часто получала щелчком пальца по головешке. А еще она издавала очень смешные звуки, когда Брайан ее тряс. А еще забавно дергала лапами, когда он вставлял в нее карандаш. Иногда она обоссывалась и гадила в процессе. Иногда у нее шла кровь, хотя вообще-то он делал все очень аккуратно.       Ну… или нет.       Брайану восемь. Сверстники все еще неохотно общались с ним. Брайана никогда это не волновало – он жил в мире фантазий, где чувствовал себя комфортно. Часто он фантазировал о том, как остальные ребята ему завидуют, хотя он подозревал, что это могло быть не только его воображение. Еще бы – его семья была обеспечена. Они жили в большом красивом доме, Брайану покупали много игрушек, а чего только стоила организация его дней рождения – ни один ребенок его возраста и в самых своих смелых мыслях не мог о таком мечтать.       Брайан привык всегда получать то, чего он хочет. Даже если для этого приходилось прибегать к воровству. Так однажды его коллекция игрушечных динозавров, которых Брайан очень любил, пополнилась парой интересных экземпляров в виде грозного черного карнотавра и маленького хитрого дилофозавра образца «Парка юрского периода», прихватизированных у одноклассника.       Брайан привык быть особенным и ловить на себе восхищенные взгляды. Даже если ради этого – нужно было приврать о некоторых сторонах своей жизни. Именно поэтому в один прекрасный момент его семья обзавелась питомцем в лице домашней пумы, у Брайана появилась обворожительная старшая сестра, которая испытывала к нему отнюдь не сестринские чувства, а самого его стали звать Гэбриел (просто ему очень нравилось это имя).       Но это все детство. Каждый в детстве делал нечто подобное. С возрастом Брайан понял, что ему необязательно воровать, врать и как-либо еще превозносить себя в чужих глазах. Ведь он идеален и такой – какой есть. И никому больше не достичь того, чего достиг он. Никому с ним не сравниться.       А с Тимом, кстати говоря, Брайан познакомился почти сразу, как его семья закончила с переездом и записала его в новую школу. К моменту их знакомства Тиму было восемь – он был старше Брайана всего на полгода, – но о нем уже слыло немало слухов, например – что он поджег собаку. Брайан не вдавался в подробности: плевать – если это лишь бестолковые кривотолки;       здорово – если это правда.       Причина, конечно же, не в собаках. И не в огне точно. Брайан не отличался особенной тягой к поджигательству.       Причина заключалась в самом Тиме.       Брайана изумляла его невероятная меткость – Тим с легкостью сшибал с деревьев птичьи гнезда всего за пару бросков камней. Тиму нравилось разрушать. А Брайан питал отчего-то глубокие трепетные чувства к детенышам всяких животных: птенцы, щенки, котята. Быть может, это из-за того, что животные родители всегда старались прятать своих детей от посторонних глаз? Создавали гнезда высоко над землей, рыли норы, заслоняли их собой.       Это как тайна, которую тщательно старались утаить, но которую Брайан раскрывал.       А может, все дело в том, насколько они вообще дорожили своими детьми. Это означало, что их убийство могло возыметь куда больший эффект и принести совсем другие эмоции, нежели убийство взрослой особи.       Это как вызов, который Брайану бросали – и который Брайан с готовностью принимал.       Либо это из-за их особенной, чистейшей беспомощности.       Это как почувствовать себя значимым; стоящим на вершине пищевой цепочки; богом.       Брайану сразу понравился Тим. Он был смелый, независимый и всегда знал, где и как можно от души развлечься.       В его компании Брайан совершил свое первое убийство. Это был котенок, которого они подобрали на улице. Ничего внушительного они с ним не сделали – просто перерезали горло.       Зато как-то так все потом и закрутилось.       И спустя столько времени, столько испытаний и невзгод, через которые они вместе прошли, Брайан открыл глаза – чтобы встретиться со взглядом Тима.       – Блять, – повторил он, но уже чуть громче. – Отстань. – И оттолкнул Тима от себя.       – Брайан, блять, у тебя что, пмс?       Брайан оскорбленно насупился, но все-таки больше для вида. Он не мог обижаться на Тима долго. Это всегда было игрой в одни ворота.       А может, он просто любил его слишком сильно.       Брайан поправил свой шарф и поспешил догнать его.       К тому времени, как они дошли до дома, пошел снег.       Брайан остановился на полминуты – полюбоваться снежинками или надышаться вдоволь перед встречей с семейкой Тима, а Тим присел на скамью на террасе, чтобы покурить. Едва он расслабленно откинулся на спинку, на террасу выскочил Генри – в тапочках и синем халате, который висел на нем как на вешалке. Все в их семье были высокие и тощие, не считая Тима, который почему-то получился приземистым и пухлым. Удивительное дело.       – Ти-Тим, там мама! Тим, мама! – задыхаясь, пролепетал Генри.       Тим нехотя перевел на него взгляд. Он не любил Генри. И он по-настоящему ненавидел его в такого рода состояниях, в котором находился тогда.       Этот момент того дня не стоил бы того, чтобы пересказывать его тебе даже вкратце, если бы не Вивьен. Так звали мать Тима. Брайан же и остальные парни обращались к ней с непоколебимым «миссис Олсон».       И миссис Олсон была красивая. Стройная блондинка с зелеными глазами. Конечно, на самом деле она не была блондинкой от природы, как утверждала сама по крайней мере, и постоянно красилась, но никто из них, даже Тим, не видел у нее отросших корней, поэтому настоящий цвет волос оставался загадкой. Еще она любила косметику – всегда подводила глаза карандашом и пользовалась помадой (нежно-бордовый оттенок, наводил на мысли о спелой малине). Она носила только платья, даже юбки редко надевала, а ее серьги всегда сочетались с бусами. Ни в какие косички или хвосты она волосы не убирала, считая это уделом «серых мышей» и заядлых домохозяек, давно позабывших о том, что такое женственность, поэтому делала разные укладки, удачно сочетавшие в себе красоту, изящность и простоту одновременно.       Такая она, в общем-то, и была – простая, но не заурядная. Скорее – свободная и уверенная в себе.       В детстве они все были от нее без ума. А сама миссис Олсон очень любила детей. Несмотря на то, что у нее и так было двое сыновей, она часто звала друзей Тима в гости. С его согласия и когда Дэйн отсутствовал, ясное дело. И тогда они вшестером – Генри был еще слишком мал, да и они сами вряд ли были бы в восторге от его компании – сидели в гостиной, или на кухне, и болтали.       Миссис Олсон рассказывала о жизни – не только о своей, а вообще. Она не отличалась скромностью, так что ее истории, наверное, порой и содержали в себе несколько непотребный контекст, но ее это не смущало, она не скупилась на подробности, а они быстро привыкли к ее открытости и потому сами заводили интересующие их темы.       От нее они узнали, что такое секс.       Что есть женщины, которые обменивают секс на деньги.       «Это называется "шлюха"», говорила она, выдерживая важные паузы, «шлюхи готовы сделать все за деньги, или не обязательно за деньги, а за любую вещь, представляющую какую-то ценность. Эта вещь может быть абстрактной. "Абстрактный" – это то, что нельзя потрогать руками. Как, например, хорошая жизнь. Шлюхами становятся не от хорошей жизни, но всегда – ради нее. Бог наградил женщину опасным оружием – вагиной. Прекратите смеяться, это правда. Но как и любым оружием – ею необходимо уметь пользоваться, иначе все может обернуться против женщины», дальше она говорила про всякие болячки, нежеланную беременность, разрушенные судьбы и смерть, «под колесами машин ежегодно не гибнет столько людей, сколько гибнет шлюх в постелях», говорила она, но не было ощущения, будто это ее действительно тревожило, она просто приводила факты, «и они сами обрекают себя на такую участь, женщины, охочие до хорошей, красивой жизни», заканчивала она и прикуривала, а они молча следили, как делает она первую затяжку, и эта тишина наслаивающимися табачными пластами будто лишь сильнее закрепляла все сказанное ею в разуме – и добавляла этому убедительности.       «Неужели они такие тупые?», спрашивал затем кто-то из них.       «Глупые», поправляла, или наоборот утверждала, она, «многие женщины глупые. Легкомысленные. Витают в облаках. И не умеют пользоваться тем, чем наградил их Господь», выдыхала дым, «и получают за это сполна, ведь чем чаще используется оружие – тем больше вероятность, что однажды случится осечка», стряхивала пепел в чашку, доверху набитую окурками, «в наши времена женщины такие… Мф».       «Шлюхи?»       «Приземленно говоря».       «Это как?»       Она вздыхала, мечтательно улыбаясь.       «Приземленность – это один из столпов-»       «Столбов?»       «Не перебивай меня», опускалась до строгости, «почти», но тут же возвращала мягкую улыбку, «"столпов". Это значит...»       Ух. Много чего она говорила.       Им нравилось ее слушать.       Она была умная.       И красивая.       О, это уже было? Так вот, тогда разреши просто уточнить: очень красивая.       Черты ее лица были гармоничные, нежные, плавные, в дальнейшем на них появились мелкие морщинки, и если у остальных женщин морщины на лицо «наползали», как плесень на хлеб, как ржавчина на металл, то у нее – «проклюнулись»: как свежие зеленые побеги сквозь землю. Они нисколько ее не уродовали. С ними она стала лишь прекраснее. И выглядели они так, словно она вырезала их ножом – так, как ей было нужно. Складывалось впечатление, будто на самом деле все это – лишь маска, что если она только захочет – снимет ее и вновь обретет лицо юной двадцатилетней девушки.       Миссис Олсон выглядела так, будто могла все. Все.       Словно по щелчку ее пальцев расступилось бы море, как перед Моисеем.       В какой-то момент они даже влюбились в нее.       Естественно, они понимали, что она взрослая женщина, а они – дети, к тому же друзья ее сына. Наличие Дэйна их совсем не волновало, потому что на то время она уже развелась с ним, пусть и жили они по-прежнему вместе. Ко всему прочему – она сама говорила, как бы по секрету, что давно его не любит.       Как-то она сказала, что вообще никогда его не любила.       Но чего уж там – она была немного подвыпившая.       О, когда она пила – все ее качества умножались в разы; и к образу прибавлялась легкая, игривая, девичья растрепанность.       А еще в таком состоянии она охотно делилась пивом и сигаретами и с ними. Сама она много курила и пила. Но даже это умела делать красиво.       Вот тогда она выглядела уже откровенно сексуально.       К двенадцати-тринадцати годам, в период буйства гормонов, на нее буквально стояло.       И она была единственной женщиной в их жизни, которая действительно заслуживала зваться так.       Женщиной.       – Мама там!.. – И как-то совсем не к лицу было ей это дурацкое «мама». – Тим, помоги ей, – плакал Генри.       – Что?       – Она в ванной!.. Не выходит!.. – Генри стоял съежившись, нервно выкручивая пальцы рук. – Папа ее побил. Она же не умерла? Она не умерла?!..       Тим толкнул его в плечо, поднимаясь.       – Угомонись, придурок.       Брайан взошел на террасу. Заметив его, Генри неловко ретировался в дом. Ему не нравились все друзья Тима, но Брайан по какой-то причине – особенно.       Следом в дом зашли и они. Внутри было темно, тусклые рассветные лучи светили в окна, разбиваясь о шторы и обстановку гостиной на неровные полосы.       На первый взгляд в доме был порядок; во всяком случае – ничего конкретного внимания не привлекало: на кухне стабильно простаивала грязная посуда, коробки с сухими завтраками, крупами, пакеты из-под молока, несколько пепельниц; в гостиной на диване валялись какие-то вещи, а куча кружек на журнальном столе стягивала к себе мух со всех концов дома. Миссис Олсон, по ее словам, уборкой не пренебрегала, однако это не помешало однажды появиться в мусорке под раковиной опарышам. Надо заметить, именно Брайану посчастливилось оказаться первооткрывателем местной личиночной цивилизации.       Аппетит был испорчен на весь оставшийся день.       Это все Дэйн. Все это из-за него. Миссис Олсон всегда старалась поддерживать чистоту и порядок, но тут и любой клининговый маньяк вздернется, если увидит, на что способно это этиловое животное в пьяном угаре.       Бедная миссис Олсон. Почему она все еще терпит это ничтожество рядом с собой? Такая потрясающая женщина явно достойна большего.       – Это я.       Пока Брайан оценивал обстановку внизу, Тим поднялся на второй этаж. Ванная была заперта, оттуда не доносилось ни единого звука, хотя он не очень-то и прислушивался. Он бы вообще пустил все это на самотек – рано или поздно матери пришлось бы выйти, например, чтобы успеть к послеобеденному показу ее любимого телешоу про жиртрестов, тратящих целый год, чтобы из мешка жира и говна стать мешком жира и говна поменьше.       Однако у Тима были определенные планы на утро, поэтому пройти мимо, как ни хотелось, не вышло. Он постучал в дверь, почти скрипя зубами. Запираться в случае конфликта, даже мелкой бытовой ссоры без рукоприкладства, – что-то около маленького материнского хобби. И Тим знал, что, как и всегда, ждала она именно его. Что представление это – для него. Тиму, конечно, льстило то, что мать его любила, но было бы неплохо, если бы она еще и перестала делать из этого трагедию.       Дверь щелкнула замком, мать отпрянула назад и подняла глаза. Она выглядела нормально, Дэйн мог отделать ее и покруче: немного опух нос и верхняя губа; крови совсем мало, она пятнами обрамляла ноздри, уже засохшая и отстающая хлопьями от кожи.       Мать заплакала.       – Где ты был, – спросила она ровным пластмассовым голосом.       – У Брайана.       – Почему ты постоянно уходишь!!! – резко сорвалась на крик.       Тим вздохнул.       Ну началось.       – Вставай. – Он попробовал поднять ее, но она вырвала руку, едва он к ней прикоснулся.       Мать согнулась в хнычущий комок. Ее пальцы трогательно ерошили и дергали ворсинки их кислотно-зеленого ванного коврика.       – Я для тебя… хо-хоть что-то значу? – запинаясь, вымолвила она.       – Хватит.       – Ты можешь только заткнуть меня. Просто не верится. – Она села прямо, спиной коснувшись ванны. Отвернулась от него. Лицо ее налилось жесткостью, а от слез не осталось и следа. – Я никому вообще не нужна. Живу в семье эгоистов.       – Чего ты от меня хочешь?       – Уходи.       – Хорошо.       – Да стой!..       …Но он уже ушел.       Тиму семнадцать. С самого рождения и до трех лет – он прожил с бабкой и дедом в мелком, даже меньше чем Оксли, городишке на окраине штата. Вряд ли они рассказывали ему тогда о матери, да и Тим в принципе не помнил ничего из своего детства. Лишь повзрослев, он узнал, что мать попала в дурку практически сразу после его рождения, хотя могла оказаться и за решеткой, если бы ее не признали невменяемой.       В шестнадцать лет она убила человека. Вроде как с особой жестокостью. Тима крайне интриговала такая формулировка – «особая жестокость». Он не расспрашивал у матери о подробностях, сама она тем более никому о своем прошлом не рассказывала: кого она убила, почему, зачем, как – вопросы, навсегда оставшиеся позади. В их семье вообще мало кого о чем спрашивали. Никому ничего здесь не было интересно.       Тим спустился на кухню. Поставил на плиту чайник и полез в шкаф в поисках кофе.       Брайан же сидел и разглядывал стол. Ему все еще было неловко становиться свидетелем всяческих семейных драм.       – Как мать?       – Как обычно.       – А Дэйн… – Но Брайану было не все равно на мать Тима. Миссис Олсон была каким-то редким типом женщин, удивительно притягательным и легко располагающим к себе. Он знал ее с детства, иногда она заменяла ему родную мать, а на сегодняшний момент уже стала для него как минимум тетушкой – приятной родственницей, которую недолюбливали родители, но проводить время с которой от того же факта хотелось только больше. – Уебок. – Однако как бы сам Брайан уже ни ненавидел Дэйна, он старался не говорить о нем с Тимом. По-хорошему, Тиму было лучше как можно меньше об ублюдочном папаше думать. Естественно, все дело в том, что он хотел его убить. И чем старше становился, тем сильнее обозначалось в нем это желание. Причина была не в миссис Олсон, потому что Тиму плевать на мать как таковую.       Ведь больше всего Тим не любил, когда нарушали его границы.       Когда трогали что-то его.       Даже если оно ему совсем не нужно.       По крайней мере, Брайан думал так.       Кофе Тим не нашел, а чай терпеть не мог, поэтому сел напротив Брайана и закурил. Чайник на плите фыркал, плевался водой и взвизгивал, закипая. Тим смотрел куда-то в пространство, будто над чем-то размышляя или выжидая. Брайану всегда было интересно, о чем он думает, но открыто он не интересовался: такие вопросы Тим считал глупыми, а быть глупым в жизненные планы Брайана не входило.       Ждал Тим явно не когда нагреется вода, потому что чайник надрывался уже минуту. Он, видимо, не собирался выключать газ, поэтому и Брайан не стал. После бессонной ночи этот звук казался единственным проблеском настоящего, чем-то, что прорвалось в имевшуюся явь откуда-то извне. Брайан сидел, слушал этот внезапно гипнотический свист – и не мог оторвать взгляда от лица Тима. Он завис. Он разглядывал его брови, нос, губы; заметил шрам на челюсти, рядом с ухом, дюйма два в длину, белый и тонкий, доставшийся еще при рождении. Как так вышло? Банальное начало: тяжелые роды, обвитая вокруг шеи пуповина и гипоксия мозга как следствие. Когда врачи пытались его спасти – случайно задели чем-то острым. Так Тиму рассказала все мать. Такую, мол, выволочку устроила всей больнице за эту халатность.       А вспомнишь лучик…       Когда пришла миссис Олсон, Брайан проснулся. На разбор ощущений это было сравнимо с щедрой порцией ледяной воды в лицо – да и сама миссис Олсон тогда была такая же: холодная, резкая; неподкупная в своем суровом, но безразличном взгляде. В ее движениях сквозила демонстративная обида. На Тима, стало быть.       Брайану сделалось немного грустно. Была у него проблема зависимости от чужого настроения. А тогда на него весь свой негатив транслировали сразу два человека. И он боялся заговорить с миссис Олсон, хотя очень хотел. Проверить – не злится ли она и на него за компанию.       Она выключила чайник, сгребла весь мусор со столешницы в охапку и выбросила в мусорку. Она делала это с таким остервенением, истощенный мозг Брайана даже начал подрисовывать вокруг нее что-то вроде яркой ауры злобы. Он старался больше не смотреть в ее сторону – вот такой это был дискомфорт.       – Извини. Я устал. Мам, – неожиданно сказал Тим. Ему не нравилось обращаться к матери в прямой форме. Именно поэтому разговаривали они в принципе нечасто, а последующий вопрос Тима – ошеломил Брайана. Сказать Брайан мог лишь одно: выступление Тима началось. – Как ты себя чувствуешь?       – Все нормально, – тихо, однотонно ответила она.       – Миссис Олсон, хотите попить чай с нами? – А Брайан – ему подыграл. Он не был против общества миссис Олсон, но в то утро беседы за столом ему претили: после девчонки, дома – он был взвинчен и слегка раздражен кульбитами Рика. Он мог не заметить и наговорить лишнего, подставить себя самого – и всю банду заодно. Миссис Олсон – хитрая женщина, пытливая, все понимающая, но она всегда должна оставаться для них просто «миссис Олсон» – миловидной блондинкой немного за тридцать, их общей названой матерью, доброй, заботливой и ласковой, всегда готовой приютить, накормить, выслушать, дать совет. Если бы только все женщины были как она… этот мир не знал бы никаких бед. Женщины – первопричина всего, и речь совсем не о рождении.       – «Вивьен», Брайан, – она наконец развернулась к ним – но улыбку адресовала одному Брайану, – никаких «миссис». И я лучше пойду прилягу. Но спасибо, ты такой милый.       Ну блин, миссис Олсон.       Тим посмотрел на Брайана, и Брайан виновато опустил взгляд.       Миссис Олсон закурила свои сигареты и направилась в спальню, на ходу запахивая халат. До того как она ушла, под ним можно было разглядеть кружевную сорочку.       – Зато батя съебался, – подытожил Тим, закурив тоже и издевательски выгнув бровь. – Ты блять счастлив?

🔪🔪🔪

      У Тима в комнате светло и тепло. Пол, устланный бежевым ковролином, и стены с черными, серыми и голубыми вертикальными полосами. И пахло отовсюду Тимом. Для Брайана это место было своеобразным убежищем: тут он прятался от своей семьи и себя самого. Комната Тима казалась Брайану роднее собственной комнаты, ему нравилось смотреть на вещи и думать, что с его прошлого визита они не поменяли своего расположения, будто ждали его. А эта кровать – кровати Брайана никогда не догнать ее по уровню мягкости, уюта и комфорта.       И чего только на ней не было… И что еще будет…       – Что будем делать?       Брайан заметил оранжевый дорожный конус, который как-то они притащили с улицы, напившись до розовых слонов. Это была та вещь, которая напоминала ему об их с Тимом связи. Брайан часто на него засматривался, когда засыпал: чем дольше смотрел, тем реальнее и нереальнее одновременно становилась его жизнь.       – Спать, – то ли с вопросом, то ли с утверждением ответил Тим. Сердце Брайана оскорбленно екнуло. Он с ним так играет – или все-таки заигрывает?       Брайан бросил куртку в угол.       – Позвал меня чтобы спать? Серьезно? – Уставший после ночи, он предпочел идентифицировать это как прямое издевательство.       – Я тебя не звал, – искренне удивился Тим, приподняв брови.       Брайан подступил к нему. Посмотрел сверху вниз и понял, что внезапно начинает злиться.       – Хотел.       – Может, не так уж и сильно. – Тим провокационно смотрел ему в глаза.       Ну надо же. Он даже потрахаться без того, чтобы не указать на свою ахуенную независимость, не может.       Поэтому Брайан поцеловал его самостоятельно: сначала легко коснулся губ, потом, не почувствовав сопротивления, разомкнул их своими. Проявить инициативу такого плана Тиму самодовольство не позволит, ведь в тот день Брайан и пришел к нему с мыслями об этом всем. Следовательно, Брайан надеялся, что они займутся сексом, а исполнение чужих желаний в мудаческие обязанности Тима уже не входило. Если бы его нарциссизм можно было отделить от него и дать физическую оболочку – она была бы размером с Техас.       Брайан осторожно приоткрыл глаза – он боялся снова увидеть глаза Тима, сверлящие дырку у него в переносице, как это было на улице. Но Тим не смотрел. Каким бы уродом он иногда ни был, в тот момент он действительно хотел, чтобы все случилось.       Так ведь?..       – Как ты хочешь? – спросил шепотом Брайан между поцелуями. На самом деле он имел в виду позицию: хотя чаще всего сверху и был Брайан, порой они менялись ролями. Может показаться, что сомнений в этом быть не должно было: в тот раз Брайан сознательно, или по большей части сознательно, отказался от девчонки, а вот Тима обломали Крис, убивший ее, и Рик с его тормозами. Тим нечасто принимал участие в изнасилованиях девчонок – однако, что примечательно, он никогда не упускал возможности трахнуть парня, – больше ему нравилось резать их полуживые, но еще все чувствующие тела. Иногда он, конечно, измывался над трупами, но это ведь уже не изнасилование: они же дохлые, какая им разница.       Но вместо ожидаемого ответа, или действия, им бы послужившего, Тим сказал:       – Примерь-ка кое-чего.       Брайан хитро улыбнулся. Он предчувствовал что-то интересное.       – О'кей.       Тим поцеловал его еще, прежде чем отойти, нежно и сладко – и такой поцелуй на прощание Брайана слегка насторожил. Тим играл. Брайан ведь знал его. Но знал, видимо, недостаточно хорошо, либо Тим втайне от него эволюционировал новыми фазовыми сдвигами, потому что как только Тим вернулся, до этого порывшись в шкафу, Брайан, честно говоря, выпал в осадок. Он не был ни удивлен, ни шокирован, если только отсутствие какой-либо реакции и не называется шоком.       Тим вручил ему какую-то одежду.       Брайан не верил до тех пор, пока собственные глаза не явили ему…       – Это что – юбка? – он усмехнулся. – И блузка.       – Твой размерчик, ага?       Когда Брайан разглядел голубые кружевные трусы-полустринги, ему стало не до смеха. Сердце изошло волнением – пока ни в хорошем, ни в плохом смысле. Он вспомнил: это одежда Стефани. В порыве страсти они даже не нарядили ее ни разу ни во что симпатичное, а после смерти – сожгли все шмотье от беды подальше.       Очевидно – кроме того, что было сейчас у Брайана в руках.       – Ты серьезно?       – Надевай, блять, – с расстановкой, спокойно велел Тим.       Брайан еще немного порассматривал одежду. Кажется, от нее все еще пахло Стефани…       Спорить было бесполезно – Тим всегда добивается своего. Да и, если говорить откровенно, когда недоумение уже спа́ло, Брайан и сам слегка заинтересовался. Ему было сложно хотя бы представить себя в этом, но любопытство взяло вверх. Смущение же, уколовшее его поначалу, пропадать не собиралось – но из чувства негативного превратилось в крайне приятное, подогревающее изнутри тепло.       Брайан ощутил, как начинает возбуждаться.       – Сначала в душ?       Они помылись вместе. Брайану было крайне тяжело держать себя в руках, у него быстро встал, он хоть и неуверенно, но предпринял попытку начать в душе, в результате чего Тим окатил его ледяной водой, остудив буквальным образом.       После Тим ушел, ну а Брайан – остался наедине с женским тряпьем.       Он разложил вещи на стиральной машине и принялся думать.       Ладно, ладно… о’кей. Трусики ничего так. И, может, юбка тоже – короткая, черная, в облипку, но хорошо тянется. Обычная «мини», без каких-либо изысков. Не то чтобы Брайан вообще так хотел давать ей оценку: он не то что не занимался ничем подобным раньше – он о таком даже не фантазировал. И несмотря на продолжительные отношения с Тимом – кажется, он все еще не был готов к некоторым его причудам.       Однако, если так подумать…       Первыми, естественно, ему хотелось примерить трусики. Особых надежд на них он не возлагал: возможно, он и не являлся счастливым обладателем хуя по колено (хотя еще дюймика полтора – и он наверняка бы догнал Криса! Брайан, конечно, не знал, сколько там у него цифр в штанах, но на глаз определить – вполне посильно. Пожалуйста, без тупых подколов: Брайан никогда не смотрел на его член специально, ну… разве что из спортивного интереса, да и к чему эти оправдания – и матерый натурал не сможет устоять перед любопытством, увидев такой прибор), но уже мог утверждать: этой вещице ни за что его не удержать, к тому же член из-за щепетильности всей ситуации уже слегка набряк.       А когда он продел в трусы одну ногу – его член порывисто напрягся.       Нет, ну так неинтересно!       Так что Брайан принялся думать снова: о чем-то не особо горячем, но в то же время – о том, что не отобьет наглухо все желание; о матери – до зубного скрежета бесячая сука, однако – не так часто мозолящая глаза, пропадающая на работе с утра до ночи.       Идеальный баланс.       Член обмяк, но Брайан все еще находился в предвкушении.       Он старался больше не задевать мысли о Тиме и их дальнейших действиях в целом – разглядывал себя в бабских трусах в зеркале с холодной головой и трезвым рассудком. Задел разве что совсем капельку, чтобы голова и рассудок не котировали обстоятельство как безапелляционно ебанутое.       И ничего из этого сейчас явно не работало как надо.       Брайан просто не мог не потрогать себя.       О святой бог...       Иногда Брайан начисто выбривал лобок, член и мошонку. Это был тот случай. Без единого волоска – он смотрелся в этих трусиках просто замечательно. Кажется, они даже подходили к цвету его глаз. Они неплохо сидели, но, как и ожидалось, давили между ног. Сквозь узор кружева пробивался бежевый оттенок кожи. Касаться члена через его причудливую структуру было по-странному приятно.       Брайан натянул юбку, накинул на себя блузку (она тоже была голубая, с неглубоким вырезом и принтом имитирующим змеиную чешую) и застегнул на пару пуговиц.       Он покрутился немного, разглядывая себя со всех ракурсов.       Если Тим нарочно подобрал такую одежду таких цветов – это очень трогательно.       Брайану определенно нравилось то, что он видел в зеркале.       Ему шло, черт возьми.       Он повернулся спиной, отошел подальше и налег на стену, наблюдая за изменениями в зеркале: обворожительная длинноногая блондиночка в отражении покорно выставила зад, прогнувшись; черная эластичная ткань натянулась и обнажила небольшой участок ее ягодиц; она прогнулась сильнее, встав на носочки, – и тогда между ног у нее уже промелькнул кусочек голубых трусиков.       В которых ей становилось очень-очень тесно…       Брайан поставил колено на бортик ванны. Красотка по ту сторону последовала его примеру – и юбка наползла на поясницу, демонстрируя треугольник трусиков на копчике, уходящий под ткань.       Брайану же стало плохо.       Твердый член, сдвинув полоску белья, уперся в подол юбки.       Он умылся холодной водой и снова подумал о матери. На этот раз пришлось взять шире – и он вспомнил, как однажды случайно увидел ее голую: бледные обвисшие сиськи и дряблую безволосую пизду.       …О’кей, он зачем-то представил, как какой-нибудь грязный бомжеватого типа мужик трахает эту ее намытую фитомылами гладенькую пизденку – и испытал что-то около тревоги, но в хорошем смысле. То есть... он бы, типа, расстроился, если бы его мать изнасиловали (мать же все-таки, пусть и сука), однако член его стоял крепче прежнего, и чем больше Брайан накручивал себя – тем сильнее сводило в паху.       Просто вспомни свою бабку. Как она мыла тебя в пять лет и называла твой член «стручочком».       Возбуждение тут же срубило наповал.       Он привел себя в какой-никакой порядок, поправил трусы, юбку. Ткань теснила еще не опавший до конца член. Может, оно было и к лучшему.

🔪🔪🔪

      Тим с первого взгляда никак не отреагировал на его прикид: просто молча обозрел с ног до головы. Брайан почувствовал себя неудобно: ему было важно услышать вердикт Тима, даже если бы он ограничился чем-то вроде «ебать шалава».       Брайан не знал, куда себя деть. Он закусил губы, и ему внезапно стало очень смешно.       – А каблуки дашь? – спросил он и не сдержал усмешки. Скорее всего, это нервное.       – А ты хочешь напялить каблуки? – ему показалось, что Тим был чем-то раздражен.       Тим лежал на кровати в домашних штанах и футболке. Он курил. Брайан даже предположить не рискнул, какая это была сигарета за утро по счету. Тим всегда много курил после таких бессонных ночей. Очень много. Из-за этого он становился дерганным и потом полдня хрипел, выкашливая мокроту.       Затерев сигарету в пепельнице, Тим сел.       – Может уже подойдешь? – сказал он, сохраняя статичную маску безразличия.       Брайан хотел съязвить, в конце концов, он был измотан не меньше Тима, но он разумно смолчал и просто последовал просьбе.       А потом началось что-то странное…       Тим положил ладони ему на бедра, под ягодицами, медленно повел вверх, с поясницы перешел на талию, повторяя мотив ее изгиба и попутно задирая блузку. От его холодных рук у Брайана на затылке заплясали мурашки, но это был еще пустяк, потому что дальнейшее касание Тима словно бы ненадолго вытеснило его из собственного тела: Тим освободил его живот от полов блузки, подался вперед – и под теплым поцелуем, клеймившим кожу, у Брайана зашевелились внутренности. Брайан словно получил удар под дых вместо нежной ласки. Все, что бы Тим ни делал, выходило таким – жутким. Даже нежность. Тем более она.       Брайан выдохнул с пыткой. Ему показалось, что новый вдох будет невозможен, до того мышцы сковало спазмом. Но неожиданностью было для него то, что одна мышца все-таки работала как надо. И она выпуклостью обозначилась на юбке.       – Понравились шмотки? – с поддевкой спросил Тим. Он поцеловал его еще раз, чуть выше, возмутительно-подчеркнуто игнорируя растущий стояк. Под ребрами у Брайана снова сжало.       – Ну так, – пространно сказал он. Прозвучало это как «да».       Еще пара невинных поцелуев – и Брайан почувствовал горячий мокрый язык. Он широким мазком лизнул кожу, затем кожу обдало холодом, следом – опять теплом, так несколько раз, и как бы Брайан ни пытался подстроиться, подготовиться к следующему – не выходило. Он не боялся Тима, это глупо, да и это был далеко не первый раз, когда Тим вел себя так, но Брайан с ним не на неделе познакомился – он был в курсе его основных повадок. И он будто бы ждал подвоха, что Тим сделает что-то, скажет что-то – и Брайана это несомненно раздавит. Однако же все, что Тим делал, это целовал его, и он молчал, но не ради того, чтобы Брайан интерпретировал это как угрозу (впрочем, Брайан уже интерпретировал это как угрозу), а из-за того, что был слишком увлечен процессом.       Очередной поцелуй – и Тим его укусил. Зубы скользнули по влажной от слюны коже и защемили самую малость.       Брайан вздрогнул.       Второй укус вышел уже самый настоящий. Недостаточно сильный, чтобы это было больно, но достаточно – чтобы это было приятно.       После этого Брайан все же сорвался. Он понимал, что продлилась бы эта прелюдия до непозволительного долго: Тиму нравилось вылизывать его, кусать его, тебе, возможно, может показаться это невероятным в отношении Тима – но Тим очень любил целоваться. Хотелось надеяться, что это от избытка чувств, но Брайан больше верил в то, что это оральная фиксация. Ртом делать Тиму нравилось вообще все: курить, нецензурно выражаться, сосать, лизать. Старый извращенец Фрейд бы сказал, что это все из-за матери; из-за того, что она не кормила его грудью.       Но во многом происходящим с Тимом, честно говоря, была замешана его мать.       Этого уже Брайан не знал.       Этого не знал даже Тим.       Так что вот тебе откровение.       В общем, Брайан толкнул его, и Тим упал на кровать. Подниматься он не стал – лежал и смотрел как завороженный, разомкнув губы, словно хотел что-то сказать. Брайан ждал, когда он скажет, и увязал в его взгляде, непривычно заинтересованном и живом. Как бы там ни было, от такого взгляда Тима до костей пробирало еще сильнее, нежели когда он смотрел, а в глазах у него кроме лица напротив – ничего более не отражалось.       Брайан заметил его эрекцию, топорщащую ткань штанов.       И он ощутил, как к горлу подступила злоба. Он понял: Тим брал его на слабо. «Покажи, Смайлик, что ты можешь». Смайликом Тим называл его из-за маски и знал, как Брайана бесило это прозвище. Не иначе как это тогда крутилось у него в голове. И он действительно хотел вывести его на эмоции. Для Тима это было своего рода развлечение: ему интересно было наблюдать, как люди живут своими людскими чувствами; как они страдают; как грустят; злятся. Сейчас Тим уже удачно вжился в образ, но видел бы ты его в детстве, когда весь его эмоциональный спектр колыхался между камнем и сосновым паленом. Пока одни пытались не быть как все – Тим старался быть как все. Что-то вроде социализации, только на языке психопатов. О, так ты еще не понял? Или ты держишь Брайана за идиота? Родовая травма, плохая наследственность и нездоровая атмосфера в доме – лучшие друзья аномалий в только-только формирующемся мозгу. Если бы Брайан не вычислил в Тиме зверя, этот зверь давно бы уже отхватил ему руку по самый локоть.       Не то чтобы Брайану удалось его приручить.       Можешь называть это дуэтом двух крайностей.       Садомазохистский коитус с яркой гомосексуальной окраской и смачным многогранным богохульством – богу придется как сле-едует поднапрячь булки, хе-хе.       Брайан забрался на кровать следом и сел Тиму на бедра. Юбка наползла вверх, на мгновение застряв на члене. Он потянул вниз его штаны. У Тима член небольшой, но толстый, кожа пигментированная, очень нежная. Брайан взял его в руку – гладкий и налитый горячей кровью. Он сжал его, и член ответом напрягся в его руке.       А Тим все еще смотрел. И это все, что он делал. Даже выражение его лица осталось прежним, даже провокация во взгляде – никуда не делась. Она стала лишь очевиднее.       И Брайан почувствовал, как теряет себя. Агрессия, в тот вечер вспыхивавшая в нем на редкие секунды, наконец наметилась раздувающимся пожарищем. Брайан, вероятно, проиграл. Он поддался, опустился до уровня низменных первобытных эмоций, которыми так любил питаться за неимением своих Тим. Даже будучи снизу, Тим был сверху. Что бы Брайан ни делал – Тим оказывался единственным победителем. И Брайану никогда не вырваться вперед, пока он пытается пробудить в Тиме то, чего в нем даже нет. Ожидать от Тима чего-то человеческого – все равно что ожидать от инвалида-колясочника участия в триатлоне. Метафора, кстати говоря, не такая и относительная.       Ложь, скормленная себе самому лично, – уже не ложь, а показатель силы; превосходства; уверенности и умения держать все под контролем.       …Если бы у этого явления появилось название, это было бы «рекурсия лжи».       И как же вовремя Брайан понял это, именно тогда, в ту ночь, когда Тим был под ним, прожигал его взглядом, позволял ему все – и расковыривал Брайану душу его же руками.       Идеальное убийство.       Брайан слез с него, схватил за плечо и перевернул на живот.       Мазохизм Брайана прекрасно подходил под тон садизма Тима.       Идеальное самоубийство.       Брайан спустил с него штаны, облизал пальцы, лег сверху, просунул руку, смочил вход, направил себя, втолкнулся. Тим дернулся, мышцы стиснули головку до боли, и Брайан зашипел. Он рассчитывал, что ему полегчает на этом моменте, но того не случилось, не имея пока возможности двинуться дальше, давая привыкнуть и себе, и Тиму, Брайан укусил его за шею; засосал кожу, лизнул и укусил снова. У Брайана тоже были зубы, и он тоже был не прочь пустить их в ход. Он пропихнул ладонь между Тимом и кроватью, забрался ему под футболку и сжал сосок. И, наконец, толкнулся чуть глубже, едва отдалился, обратно – и замер вновь. Укусил – зализал – укусил, не выпуская кожу изо рта – надавил бедрами. Тим, блять, молчал, Брайан дурел, всего одно неверное движение – и он бы порвал его, он мог его даже убить – и тогда это было бы последним его поражением. Самым грандиозным.       Брайан не приручил Тима.       Тим – приручил Брайана.       Брайан сжал кулак у него в волосах и царапнул сосок ногтями. Не встретив сопротивления (не встретив, сука, сопротивления), он вошел по основание. Тим, может, и поехавший, и все у него не как у людей, но он все еще человек. Хотя бы по физическим меркам. Когда Брайан затолкался в нем, он напрягся всем телом и все-таки шумно выдохнул, доверив стон одеялу. То, что он утрачивал контроль над ситуацией, Брайана ободрило, воодушевило, распалило.       Рекурсия лжи.       Он задвигался смелее, обхватив Тима рукой поперек груди. Юбка собралась гармошкой на его талии, трусы резали кожу между бедром и мошонкой – а это даже заводило! Это не было больно, но оставляло легкий, разжигающий страсть дискомфорт. Он полностью вышел, еще раз облизал руку и обильнее смазал дырку, вернулся – и это было даже лучше, чем в первый раз. Поглощенный этим чувством – и всеми другими чувствами, – Брайан больше не собирался мешкать. Он просто не мог. Он сразу взял быстрый темп и, так и не сумев отговорить себя от этой идеи, потянул руку к лицу Тима: Брайан сунул палец ему в рот. Палец одобрительно засосали и прикусили зубами, и впивались жестче ритмично толчкам. У Брайана от этого в животе все скрутило – он понимал, что Тиму ничего не стоило прокусить его, и не позволял себе об этом забывать. Кроме того – он должен был это видеть. Поэтому он встал, однако Тим сам перекатился на спину.       Брайан увидел его лицо – и это происходило будто вечность назад в последний раз. Тим выглядел не как Тим. В его глазах было слишком много слабости. К черту конкретику – там в принципе – что-то было. Он сбито дышал, его губы казались заалевшими и искусанными; щека блестела от слюны, на нее налипли волосы. Брайан, честно, испугался его вида. Затем испугался себя. Затем возненавидел Тима и из-за этого же снова – себя. Он понял, что все-таки проиграл – просто потому, что иного варианта не оставалось. А вот Тима понять было невозможно, он хаотичен, непредсказуем и обратно дифференциален, как вселенная. Тим противоречит сам себе, как вселенная. И в Тиме нихера нет – тоже как во вселенной. Только вакуум. Только желание убить.       Вторая волна огня не заставила себя долго ждать.       И Брайан сгорал в нем сам.       Если бы под рукой у него был нож, он бы обязательно приставил его Тиму к глотке.       Но пока что нож к глотке – приставил Брайану именно Тим; вложил в руку и направил.       С восьми лет и до сих пор.       Не имея других альтернатив, Брайан ударил его ладонью по лицу. Тим моргнул – и на этом все.       Кажется, ситуация всегда была под его контролем.       С восьми лет…       О боже.       Брайан до конца снял с него штаны, откинул вверх колени, навис и подался тазом. Горячая теснота вокруг члена была восхитительно убийственна. Пока Брайан трахал Тима, Тим насиловал его. Тима никогда не интересовал секс с точки зрения получения удовольствия – он не умел извлекать удовольствие привычными путями, он не понимал, что с этим удовольствием ему делать, не замечал его, пропускал мимо, как и прочие составляющие жизни обычного человека. Так секс стал инструментом: им он наказывал и поощрял, унижал, запугивал, демонстрировал, отбирал, для него это было рутинным делом, эквивалентом разговора, средством доходчивого донесения простой истины. А истина состояла как раз в том, что все для Тима – это все для одного только Тима. Мир он видел как пространство, полное опасностей. Люди как таковые им не воспринимались – это вещи, расходной материал, опциональные предметы удобства сродни вилке, чтобы поесть (но можно и руками), презервативу, чтобы не запачкаться (но можно и помыться), картонки с нарисованными лицами, призванные лишь скрашивать его представление своим фоновым присутствием, хотя «скрашивать», конечно, это сильно сказано…       Тим давал Брайану то, что Брайану было нужно, – и это нужно было ему самому. К сожалению, для Брайана не существовало исключений. Брайан это, вероятно, понимал. Но у него были свои заморочки по части взглядов на мир, поэтому вряд ли бы это осознание однажды привело к какому-то внятному результату. Вот Брайану больше нравилось думать о реальности как о каком-нибудь приложении, где ничто и никогда просто не могло пойти не так. Где всему уже предписан свой конец с самого зарождения. Где всей этой свободы во всех ее проявлениях – не существовало. Вкратце – так быть просто должно. Так было задумано. Не богом, естественно, а чем-то, что было задолго до начала этой религиозной чумы – что спровоцировало большой взрыв в свое время, закодировав все сущее размеренно идти своими выверенными путями еще в момент пребывания вселенной в состоянии сингулярности.       …Ладно, быть может, они и стоили друг друга.       Брайан склонился к нему для поцелуя. Если бы Тима что-то в нем не устраивало, он бы давно дал об этом знать ножом в живот. А так – Тим был доволен. Брайан, следовательно, доволен был по этой причине. Условия крайне просты.       Он проник языком в его рот и схватился за плечо, сдавливая ключицу. Жаль, что он не позаботился о резинке заранее: кончить в себя так просто Тим бы ему не дал, а прерываться очень не хотелось. Брайан замедлился, чтобы хотя бы оттянуть момент разрядки, сплелся языком с его, но возбуждение только нарастало – и оно было мучительным, у него немели бедра, под кожей словно скользил пух, Брайан оторвался от губ Тима и зализал его щеку, перебираясь к уху, снова принялся за шею – и почувствовал, как его собственной шеи что-то коснулось.       Конечно же, кроме них двоих в комнате никого не было, так что это точно был Тим. Облегчения однако вывод не принес: это действительно был Тим – и Тим его душил, сдавив в сгибе локтя. А мог бы и как-то побезобиднее намекнуть не останавливаться! Если честно, Брайану было не смешно. Он схватил Тима за волосы и уткнулся в постель лбом. Он не мог лишний раз двинуться из-за того, что Тим держал его, и елозил у него между ног до тех пор, пока, наконец, не кончил. Мгновение вытянулось в нить, реальность окропилась яркими огнями и замерла на три бесконечности. Как только Тим расцепил руки – кислород тут же ударил Брайану в мозг, он, кажется, даже ослеп ненадолго – оргазм походил на страшную агонию, от него свело тягучей судорогой живот и все остальное ниже пояса. Это было настолько хорошо, что хотелось закрыть глаза – и наконец-то умереть с осознанием, что весь мир рушится вслед за тобой.       Брайан отжался от кровати и свалился рядом. В голове тянуло, сердце билось под горлом.       – Прости… – выдохнул он, – не хотел в тебя…       – Моя вина, забудь.       – Это было классно. Ауч-ч. – Он спустил дурацкие трусы с бедер и дальше стряхнул ногами. – А почему я был в стрингах, а не ты? Я бы хотел это видеть.       – Ага, – Тим ладонью убрал с лица волосы, он был спокоен, – держи карман шире.       – Может, когда-нибудь. – Брайан катнулся на бок и полунавис над ним. Он убедил себя в его растерянности. По крайней мере, Тим действительно не смотрел на него. Это показалось Брайану настолько милым – он поцеловал его в угол рта, наслаждаясь живой теплотой кожи.       Ночь без сна и секс сделали свое дело, и после Брайан задремал. В следующий раз он открыл глаза оттого, что Тим его тряс. Он разбудил его и отправил в ванную, где Брайан помылся, нашел свои трусы и футболку, оделся. Все действия выполнялись механически, и если к восьми утра Брайан просто периодически залипал, то к десяти – ощущал себя полноценным зомби.       Он засмотрелся на себя в зеркало, удивился собственному отражению как незнакомцу – покрасневшие склеры, вяло реагирующие на свет зрачки, опухшие веки – и вернулся в комнату.       Тим уже спал, откинув одеяло в ноги, поэтому Брайану пришлось повозиться, чтобы его заполучить: он постоянно мерз.       Он забрался под одеяло, надежно им обернулся, прижался к Тиму со спины – и, вероятно, мгновенно уснул, убаюканный приятной усталостью, удовлетворенностью, рассеянно блуждающими по телу отголосками оргазма – и все это без единого намека на тревогу.

🔪🔪🔪

      …Димо разбирал его присущим гадливым взглядом, ожидая ответной реакции на свою остроумную подъебку. Вспоминать то утро и все его детали в такой ситуации было лишним, как если бы Брайан поверил в то, что Димо мог прочитать его мысли сейчас. Он, конечно, не мог – но всем своим видом так и убеждал в обратном. Короче говоря, как обычно строил из себя хуй пойми что.       Внутри у Брайана все разлетелось в щепки, когда в памяти всплыл актуальный их с Тимом статус отношений: где-то между словесной перепалкой и поножовщиной.       Заряженный этими мыслями, он сказал:       – Отъебись! – и сказал он это явно себе не на руку эмоционально.       О боже, да лучше бы он ляпнул.       Отлично, Брайан, очень хорошо – резво вниз по карьерной лестнице. Все ступеньки жопой собрал.       А где-то там снизу сидит Рик и машет ручкой, сука.       Лишь когда за спиной раздался скулеж доставаемой из багажника девки, Брайан протрезвел. Он наконец вспомнил: точно – они схватили девку; они завезли ее в эту глушь, чтобы повеселиться по полной программе перед началом учебных будней (сейчас у них было что-то вроде небольших внеплановых каникул, потому что школу закрыли из-за аномального снегопада), так что вся эта непонятная херня с Тимом и Риком вполне могла подождать. В конце концов, выяснять отношения – последнее, чем стоит заниматься в такой обстановке, убеждал себя Брайан.       Выходило у него, естественно, плохо.       …Крис взял девку за ноги, а Тим за плечи. Она крутилась как уж на сковороде, и спустя недолгое время их руки выпустили ее. Девка упала лицом в снег. Не сказать, что они пытались этому помешать.       Она задрыгалась упорнее, но только сильнее закапывая себя в вязкий снег. Кажется, такое положение ее вовсе не устраивало.       Из двух зол, сука. Из двух зол.       Крис наступил ей на голову с таким видом, словно это футбольный мяч, а он – как раз собирался сделать значимый удар. Вдавил глубже в сугроб, добиваясь глухого писка сквозь изоленту.       Вообще-то он не любил футбол. Больше всего ему нравился гольф. Отец нередко возил его в гольф-клуб, когда был еще жив. А мать всегда ворчала по этому поводу. Ей не нравилось все, чем занимался отец, начиная гольфом – и заканчивая фермой.       – Угомонись, сука, – посоветовал ей Крис и с силой потер подошвой о затылок. – Или выжму тебе мозги.       – Она сейчас задохнется, – выдал Рик. Вероятно, этим своим комментарием он надеялся как-то приобщиться к происходящему, но лишь натравил на себя равнодушный взгляд Тима. Тим смотрел на него так, будто видел впервые.       – Хочешь помочь ей, Ричи? – вкрадчиво спросил он. Он явно наслаждался ситуацией.       – Нет, – быстро исправился Рик.       Тим усмехнулся.       – Подними ее, придурок, – велел он с омрачившейся интонацией.       – Хорошо.       Рик подошел ближе. Крис с вызовом обратил на него свои синие глаза. Его взгляд противоречил приказу Тима: ну давай, ссыкун, рискни.       Рик едва хотел опуститься к девке, но вовремя себя одернул.       – Крис, – попробовал он осторожно, – уберешь ногу?       – Нет. – Крис продолжал въедаться взглядом в его лицо; под кожу.       Ну что ж, он дал четкий ответ.       Рик бы испытал что-то около неловкости, если бы все до единой эмоции из него не вытеснил явственный ужас.       Он внезапно ощутил себя мишенью.       Он почувствовал сугробы у себя внутри: лед, липкий снег и суровая канадская вьюга.       Крис смотрел словно бы куда-то за его плечо – это впечатление усилило его косоглазие, обычно не заметное, но сейчас – особенно различимое. Однако как только Рик отошел вбок, надеясь уйти от его навязчивого внимания, – его радужки жутким, едва заметным движением последовали за ним.       При всем при этом Крис не моргал.       – Тим… – с надеждой вымолвил Рик.       Тим молчал.       И внимательно за ним следил.       И тогда Рик, собрав волю в кулак, просто присел рядом с девкой и попытался убрать ногу Криса натурально руками: вцепился в ботинок почти яростно, надавил на пятку. На самом деле он не совсем понимал, что вообще делает. Это было сравнимо с совершенным отчаянием. И вместо неловкости его заглотило сразу унижение.       Нога не поддавалась.       Девка брыкалась.       Рик находился в шаге от паники.       Но по итогу очутился в снегу.       Скорее всего, это Тим – толкнул его в бедро. Рик не удержал равновесие и упал. Он был так напуган, что не успел ничего почувствовать, и пребывал в той же растерянности вплоть до того, как Крис взял его за запястье и грубо потянул вверх.       – Эй, ребят, мы вам не мешаем? – Рик узнал голос Димо. Ему стало немного легче, когда он вспомнил, что кроме них тут был кто-то еще, но после поплохело обратно: ни Димо, ни Тоби, ни даже Чарли – никто не остановил бы Криса и Тима, если бы они задумали нечто ужасное.       Они бы просто стояли рядом и одобрительно гоготали, или еще хуже – включились в процесс.       У Рика вся душа ушла в пятки – возвращение на ноги заодно вернуло его и в реальность: они забрались в какой-то лес, о существовании которого Рик за все свои семнадцать лет даже не подозревал, они похитили женщину – просто потому, что ей не повезло совершать пробежку не в том месте и не в то время. Боже мой, что они теперь будут с ней делать? У Рика кровь встала в жилах: он знал ответ.       Рик подумал: я не выберусь отсюда. В каком-то из смыслов – я навсегда останусь здесь.       Не спрашивай – Рик и себе толком не мог объяснить, почему он вообще все еще водился с этими отморозками. Самое очевидное – он соучастник. В ту злополучную ночь Хэллоуина никто за шиворот его не волок – он пошел по доброй воле и, как выяснилось позже, неимоверной тупости. Он словно до конца не верил в то, что они собирались сделать, и упорно ждал окончания «шутки». Он искренне надеялся, что они бросят затею с домом – это ведь уже серьезно. И он до сих пор помнил это ощущение – тебя как будто разрывает пополам, а в возникшем проеме свистит промозглый воздух: ему дали комбинезон и сказали:       «Переодевайся».       «Зачем?», до последнего не сдавался Рик. Зачем мне переодеваться, если мы вот-вот развернемся и уедем, самовнушение – основа жизни, говорил ему кто-то.       «Шмотки потом не отстираешь».       От чего? лишь подумал он. Ведь он знал. Он всегда был очень догадливый – правда, чаще не в ту сторону.       Как только комбинезон оказался на нем – здравый смысл его покинул; маска, как и подобает, стерла личность, и сознание отделилось от тела – больше никакое его действие не подвергалось критике: он шел за парнями, он стоял с ними плечом к плечу, он смотрел, как издевались они над несчастной девушкой. Вероятно, он все еще лелеял надежду, что все это прекратится: сейчас… ну… ну вот сейчас!..       …Понимание вернулось к нему, когда он – на девушке нашел уже себя, – отрезвило как хлесткой пощечиной. Господи… Ее взгляд был ужасен. Если бы взглядом можно было убить – она бы непременно это сделала.       Только он уже не мог остановиться. Он хотел. И он не мог.       Он стал заложником своего же тела. И его тело – продолжало ее насиловать.       Нет, нет, это был не он. Это был не он. Он бы никогда так не поступил. Он же…       С парнями Рик познакомился во второй декаде сентября. Не так… не так важно, при каких обстоятельствах. Его довольно быстро посвятили в свои дела, безо всякого инструктажа и хоть какого предупреждения: однажды они все вместе шли с занятий – и просто встретили человека.       Человеком был мужчина. Рик видел его и раньше – обычный старик, с утра до вечера гуляющий по окрестностям в одной и той же камуфляжной куртке и с руками в карманах. Иногда он общался с другими такими же стариками, но в основном всегда ходил один.       Старый больной буйвол отбился от стада и теперь рисковал стать легкой добычей для голодных львов, вспомнил Рик однажды увиденный документальный фильм про африканский континент.       Как ведь поразительно недалеко ушло человечество от реалий животного мира…       …Вот только т а к животные – не поступают, догадался Рик, но уже дома – после того, как они испинали того старика ногами. Парни сказали, что накануне старик пытался затащить какого-то подростка на заброшку под предлогом дать алкоголь и сигареты. Рик поверил. Если бы ему тогда сказали, что его дедом был Джон Кеннеди – Рик бы поверил и в это.       Он испытывал такое психоэмоциональное возбуждение, что его трясло.       Каждый раз, когда старика пинали в голову, у него замирало сердце.       Единожды он даже пнул его сам – не слишком уверенно, но достаточно, – и это было странно: ого, заметил он, я его ударил – а он это почувствовал; он среагировал; я внес вклад.       Рик никогда прежде не чувствовал себя таким… живым.       …Однако спустя всего пару недель после того инцидента в нем уже зародились первые сомнения.       Дело шло к октябрю, осень, еще не поцелованная первыми снегопадами, цвела ало-рыжим, Оксли выглядел сказочно. Несмотря на северное расположение и вроде бы не самый подходящий для сельского хозяйства климат, в округе Белтрами, штат Миннесота, – имелось много ферм. Сам Оксли так и был окружен фермами, полями и лугами – и завораживающих пасторальных видов тут было предостаточно.       Одна такая ферма принадлежала семье Криса. Она располагалась в низине, частично утонувшая в гуще деревьев.       А конюшня так и вовсе – заросла кленами.       В тот сентябрь земля там напоминала перину – из-за кучи опавшей листвы.       Кажется, матери Криса не очень нравилась вся эта ироническая близость природы. Не раз она пыталась нанять рабочих, чтобы очистить территорию от разросшихся деревьев. Возможно, если бы ей это удалось – тем прекрасным волшебным сентябрем не случилось бы то, что случилось.       На одном из таких чудесных осенних кленов – облако живого золота, шепчущего панихиду по уходящему лету – и просто, – они подвесили собаку.       Ну и закидали камнями.       «Я видел, как она задрала кошку», пояснил кто-то.       «Тренировка меткости!», добавил кто-то.       «Рик, попробуй», предложил кто-то.       Рик попробовал.       Камень отскочил от торчащих собачьих ребер как на пружинке. Она заскулила, дергая передними лапами в воздухе. Задние ее лапы были туго связаны шнурками. Она висела вниз головой, извиваясь всем телом. Уши болтались под ее лбом.       А Рик стоял и смотрел. А собака вертелась и визжала. А на смену камням пришли ножи.       Ей отрезали уши, вырезали гениталии, расковыряли подушечки лап и выкололи глаз. Она дрожала в агонии, истекая кровью. В пристройке у конюшни – раздирали глотки в лае ее хвостатые братья. Эй, по секрету: она не задирала никакую кошку – ведь всех кошек на ферме Крис истребил еще до своего четырнадцатилетия. Он сам – кидал их псинам в загон; голодным и выращенным в жестокости. Он смотрел, как рвала свора котят на части. И от этого зрелища, безумного кошачьего ора и рычания вошедших в раж собак, треплющих окровавленные тушки, – он испытывал поразительно сильное возбуждение. Но дело отнюдь не в собаках! Это тонкая, глубокая аллегория. Вдруг ты подумаешь, что Крис – извращенец. Крис бы предпочел называть себя эстетом, если бы ему было до этого хоть какое-то дело.       Честно говоря, Рик не видел в экзекуции над собакой никаких глубоких тонких подсмыслов.       Рик видел собаку.       И как собаку пытали на протяжении получаса.       Под конец он уже просто не мог на нее смотреть.       Он в жизни не видел столько боли, сколько в ее глазах. Даже случай со стариком не был для него настолько мощным потрясением.       Его колотило так, как он думал – колотить просто не могло. Так не бывает.       (Шплюх – это упали на лиственную перину выпущенные собачьи кишки.)       Ущипните меня, бога ради, кто-нибудь.       Так нельзя.       (Хрсьхрсьхрсь – это отрезалась обезображенная собачья голова.)       Так ведь – нельзя…       …После Хэллоуина его жизнь превратилась в ад – по ряду причин. Он больше не мог находиться среди людей и не терпел на себе постороннего взгляда – ему казалось, что все – все знают и лишь притворяются дураками. Он не мог смотреть на сестру, ведь она была такой же девчонкой. Прямо как та, которую он насиловал; которую насиловали они все; били, резали и измывались самым чудовищным образом.       И сегодня – все это повторится вновь.       И что-то предательское обещало ему: ни издевательства над собакой, ни ночь Хэллоуина, ни тем более избиение старика – ничто не сравнится с тем, что произойдет совсем скоро в одном из этих домов.