зверьё

      Внутри не вспомнить о фонариках оказалось невозможно: там было темно – единственное окно забито листом двп. Сделали это не они, но все же пришлось оно очень кстати: никакой связи с внешним миром, никакого намека на извне – законсервированный спертый воздух, холодная пыльная тьма и спущенная с поводка животная образина.       Девку бросили на пол. Она упала на плечо и наверняка как следует его себе отшибла, выгнулась и слегка утихла, полностью переключившись на скулеж. Так-то! Хренова пантера угодила в их сети: эта девка была сильная, бешеная, черт возьми, просто наглухо отбитая сучка! Им пришлось волочь ее едва ли не вчетвером, и это с учетом того, что она была связана. Помимо того – она так лягнула Чарли в живот, что тот не мог разогнуться секунд пятнадцать, благо его жирное брюхо впитало какую-то часть удара и особо сильно он не пострадал, поэтому можешь не переживать.       – Спираль насилия – слышала о таком? – увлеченно заговорил с ней Брайан. Они уже не использовали маски, потому что девке в любом случае некуда было бежать: она в ловушке, пусть того еще и не осознавала. Святая наивность; вкусная, ароматная, сочная. – Жестокость порождает жестокость. Ты блять только что дала ей ход, – откомментировал он ее выходку в адрес Чарли.       Брайан чувствовал себя вполне сносно – по крайней мере, намного лучше, нежели десять минут назад. Он видел, как глумились над Риком Тим с Крисом, и созерцание этой картины слегка усмирило его рефлексивные порывы. Отныне все его мысли были заняты одной только девкой – отчего он пребывал в состоянии некоторого нетерпения.       Дом, в который они ее затащили, являл собой нечто вроде котельной. О том говорили трубы, ползущие по стенам и полу, и сам водяной котел, покрытый налетом ржавчины и серой облупившейся краски. В углу громоздилась кривая конструкция из почерневших досок, а пол здесь был запятнан бурыми следами грязи, крови и заплесневелой древесины.       В центре находился люк.       Поерзав, девка все-таки смогла оттащить себя подальше от них. И затем замерла, явно начала разглядывать – взгляд ее метался от лица к лицу.       Внезапно она будто бы и вовсе смирилась и неопределенно задергала головой, двигая ртом под полоской ленты, мыча что-то, судя по всему, крайне содержательное, а потом в очередной раз закрутилась, пытаясь освободить руки, снова притихла и зло надулась, как озверелая, сдвинула брови к переносице.       Такая дикая. Ну точно – дикарка. Полоумная туземка из африканского племени каннибалов, затерянного в джунглях Конго. Была выловлена и обезврежена – и отныне сама являлась чьим-то обедом, само собой, с метафорической точки зрения.       Да, чертовски заводило.       – Тигрица хочет пообщаться? – Тоби ажитированно заулыбался – порой ему нравилось устраивать с жертвами неформальные беседы. Остальные зашарили по сумкам. – Правда-правда-правда-правда хочет? – кивнул он вопрошающе.       – М-м-м-м-м-м! – требовательно протянула девка в ответ. В завершение ей даже удалось издать что-то около рыка.       Тоби шагнул навстречу – она начала отстраняться, втянув голову в плечи и бешено вылупившись, – и присел рядом на корточки.       Он отлепил ленту от ее лица, самую малость.       – Пожалуйстачтовыхотитеявсеотдамчтовыхотите, – разом вытолкнула девка из себя. Она резко, шумно вдохнула, всхлипнув, – тяжело было, наверное, дышать с заложенным носом – и потратила еще пару вздохов на горестные стоны.       Потом она повторяла все те же мысли, но разными словами. Она даже сказала что-то про своих детей. «У меня дети», так это было, «прошу, у меня дети». Вот же хренова мамаша – она что, хотела откупиться собственными детьми? Это все, что тебе нужно знать об этих сучках, друг. Такими они и становятся перед лицом неизбежного. Ни одна вшивая собака не поступит так со своими щенками.       – Что вам нуж-м-м! М-м-м-м!!!       Под конец она не выдержала и опять зарыдала, почти заорала, но Тоби быстро залепил ей рот назад.       – Не суй свой нос в чужой вопрос а то вопрос откусит нос! – заверил он ее, клацнув зубами подле лица, чтобы у нее точно не оставалось никаких сомнений по поводу его слов. Встал и присоединился к парням.       Парни тем временем достали комбинезоны, обувь и оружие – и поскидывали куртки.       – Вы ведь не против небольшого стриптиза, мисс? – довольно уточнил Димо.       Основная роль всех этих переодеваний, помимо поддержания конфиденциальности, состояла в сохранении чистоты: изнасилования и убийства – занятия не для чистоплюев, грязная работенка, однако им никак нельзя было допустить попадания плодов их деятельности на повседневную одежду. Не менее значимым аргументом в пользу комбинезонов было и то, что отстирать кровь, сперму и всякое разное дерьмо, в котором вымазывали их жертвы, без участия родителей было по большей части невозможно. Блюстителями домашнего порядка назвать их сложно, уборка – это все-таки бабское занятие, их матери это хорошо понимали, поэтому странно бы все это выглядело – стирка, сушка; поход в прачечную. Комбинезоны у них, конечно же, самые обычные и от загрязнения, соответственно, не были застрахованы тоже, но это уже становилось заботой Криса. Его мать не то чтобы была в курсе всего того, чем они занимались, но знала, что переодически, раз в один-два месяца, Крис загружал стиральную машину целым комом вещей, которые кроме этих прецедентов – она никогда больше не видела. Как-то раз она попыталась разузнать детали, но, как ты понимаешь, столкнулась с определенного рода трудностями на пути к удовлетворению своего непростительного любопытства – и раз и навсегда убедилась, что не ее ума это дело.       А вот стиральной машиной она больше не пользовалась, хотя Крис ей не запрещал. Корпела над тазом с мыльной водой. Быть может, на старости лет она озаботилась всей этой лабудой с сохранностью природы – черт знает. Как-никак, она была вольна делать что угодно – естественно, пока это вписывалось в установленные Крисом рамки.       Они разделись догола. Вот же ебаная холодина! Кожа моментально покрылась мурашками, заелозили волосы на затылке. Плохой идеей было тащить девку сюда в такое время, но иных альтернатив просто не было: ферма Криса, куда после Стефани они начали привозить жертв, была уже далеко – слишком рискованно ехать туда с девкой в багажнике.       Но она непременно поможет им согреться, не так ли?       Итак, они были полностью готовы к веселью. Даже Рик. По той причине, что в банду он вступил не так давно, его комбинезон немного отличался по виду и был синего цвета, а не черного, как у остальных (хотя, если тебе интересно, их комбинезоны уже лишились своего первоначального оттенка, выцвев от постоянных стирок и испятнавшись кое-где рыже-бурыми подтеками впекшейся крови). У него был и свой нож, и чехол с ним сейчас он прицепил к поясу, откровенно растянув это секундное действие до идиотизма.       – Покажешь нам всем сегодня мастер-класс, Ви? – подколол его Димо. Как и в случае с масками, прибегать к прозвищам не было особого смысла, но, видимо, происходило это уже на уровне привычки.       Боуи – такой детиной из рода тесаков орудовал Димо. Крупное широкое лезвие формы клип-пойнт с фальшлезвием, развитой гардой и рукоятью из наборной кожи. Внушительная штуковина, которой при желании можно порубить в кровавое месиво за пару нехитрых выпадов. Ты только Димо не говори, что это называется компенсацией – если ты понимаешь, о чем речь, – по крайней мере – пока нож находится у него в руке.       Рика он тоже впечатлил.       Еще бы – Димо ведь приставил нож ему к животу, пусть и облаченный в чехол.       – Будешь косить под отсталого снова – яйца отрежу, – пообещал он, таращась. Димо постоянно это делал – таращился и клыкасто ухмылялся, и вкупе с его черными, густыми, низко посаженными бровями – выглядело это устрашающе. Можно подумать, он употреблял наркотики, но насколько Рик знал – ничего серьезнее травки он не пробовал. Получается, он был просто ебнутый.       Рик знал Димо пару месяцев, особо они не общались, но он уже мог сказать, что утрировать вообще Димо любил; попусту запугивать и язвить. Среди всех них, с кем Рик волей-неволей также успел познакомиться поближе, Димо как никто другой выказывал подозрительно смахивающие на явление саботажа признаки: он не отказывал себе в спорах с Тимом, хамил Крису, дурил Тоби и открыто смеялся над Брайаном. Единственный, с кем Димо вел себя более-менее прилично, был Чарли, с которым он крепко сдружился еще в начальных классах, но даже так – не забывал время от времени указывать на его вес, узкий разрез глаз и, разумеется, матерей-лесбиянок.       У Рика по спине скатилась дрожь.       Сложно размышлять адекватно в ситуации, где адекватности было по минимуму.       И еще сложнее – с упирающимся в живот острием десятидюймового лезвия. Наличие преграды в виде чехла – погрешность легко поправимая.       Вовремя подошедший Тим оттеснил Димо от него.       – Он не участвует, – внезапно известил он.       – Чего? – Димо возмущенно изогнул брови.       О господи, спасибо! спасибо! спасибо! у Рика затрепетало все внутри от восторга.       Он, забывшись в ликовании, обернулся на звук с полнящимся счастьем лицом – и увидел, как Тоби с Чарли издевались над девкой: щупали за грудь и промежность и весело отскакивали, когда она начинала взбрыкиваться. Если бы не ее несвобода – она бы непременно забила их голыми руками.       Настрой его слегка омрачился.       – Сегодня просто посмотрит. – Тим глянул на Рика и улыбнулся ему краем рта почти по-доброму, как-то даже по-свойски. Снова перевел взгляд на Димо. – Так что это скорее ты – покажешь ему мастер-класс.       – Да без «бэ». – Димо метнул в Рика хитрый взгляд. Поведение Тима его не смутило. Он все еще считал Рика ничтожеством, не приспособленной к жизни биомассой, слабаком, ссущимся под себя при виде капельки крови, ну… образно говоря: «капелькой» ведь они – никогда не ограничивались.       – Спасибо, – сказал Рик, только потом осознав, насколько неуместной была его благодарность. Тим, однако, того будто бы не заметил, или предпочел не заметить.       – Ой-ей, – противно хихикнул Димо, посмотрев на Рика с прищуром, когда Тим оставил их. – А что это у нас тут происходит.       – Что?       – Так Би… А-а-а-а. Так вот в чем дело. Хе-хе. Ви-и-Ви-и, – защелкал он языком, – так и говори, что гомик.       – Я не гомик.       Димо ничего больше не сказал. Загадочно ухмыльнулся – и всего-то. Закрепил чехол с ножом на поясе и двинул к остальным.       Рик же остался на месте. Пялился в дверь, растеряв последние крупицы своей жизнерадостности.       Черт. Блять.       Нет, ты не подумай, Рик и правда не был гомиком. Рик уже даже не был уверен в своей гетеросексуальности после той девчонки. Если честно, он бы предпочел навсегда забыть о том, что у него есть член.       И чтобы Тим – оставил его в покое.       Если отталкиваться от слов Тима – ничего конкретного между ними не было. «В рот – даже не секс», сказал он, затолкнув его перед этим в кабинку школьного туалета. Он тогда вообще много чего говорил, а Рик – безропотно соглашался: если остальные парни носили с собой складные ножи, то Тим, исходя из своего статуса негласного лидера и просто-напросто привыкнув быть лучшим во всем без исключения, наверняка таскал как минимум три – по штуке на карман, еще один – грел душу где-нибудь в рукаве.       «На колени», приказал Тим.       Рик опустился.       «Соси».       Рик не нашел в себе смелости возразить.       «Ты что – пидор?».       Рик кивнул.       (Ему всегда нравились исключительно девушки.)       «Это все твой отец? Твой отец ебал тебя в жопу?»       Рик кивнул.       (Его отец был мудаком, но он не ебал его в жопу.)       Рик – просто не мог не кивать.       Тим не проявлял к нему насилия, физического по крайней мере, но Рик понимал, что у этого урода шарики уехали далеко за ролики, и у него не было гарантий, что в противном случае Тим не прирезал бы его в той самой кабинке, пока он занимался его членом.       Или он бы разбил ему голову об унитаз. Или утопил в нем. Или в раковине.       В принципе – голову разбить он мог ему и об раковину.       Ну или все это вместе – и уже после бы прирезал.       Учителям бы он сказал, что Рик поскользнулся на мокром полу, конечно же – не упустив возможности обвинить технический персонал в безалаберности.       Рик с нажимом потер лицо ладонями.       Его начало подташнивать от волнения.       Смотреть на все это – ничем не лучше прямого участия.       А если и вовсе взглянуть на ситуацию со стороны совершенного пессимизма – Тим вполне мог соврать ему. Обнадежить, чтобы в один момент – разрушить все надежды, с помпой и под фанфары.       Вероятно, это было бы очень в его стиле.       Когда за спиной раздался страдальческий женский рев, Рик нехотя понял – началось.       О боже.       Его желудок дрогнул, вечерние макароны с сыром потребовали срочной эвакуации обратно в мир.       Оно того не стоит, пожалуйста, поверьте.

🔪🔪🔪

      Из-за того, что в доме было довольно холодно, тянуть они больше не стали. Освобождать девку от ленты им как-то даже не пришло в голову, все равно они бы потеряли кучу времени, стаскивая с нее весь этот ворох одежд, почему принялись уверенно распарывать ее комбинезон ножами. Девка, естественно, сразу смекнула – что к чему, и начала противиться, раскачиваться, сгибать ноги, пинать кого попало.       Тим сел ей на живот, она тут же вздернула колени, но удар его так ни разу и не настиг. Впрочем, дальше ее ноги уже надежно держали.       К слову, раз уж зашел такой разговор, – Тим пользовался ножом марки «кабар», входящим в арсенал морской пехоты США, выкраденным им у отца: черное шестидюймовое лезвие из углеродистой стали, матовое от порошкового покрытия, с частичной серрейторной заточкой и рукоятью из ударопрочного пластика. Вещь достаточно универсальная, годился – для всего: вскрыть пивную банку – либо чье-нибудь горло – задачи, с которыми он справлялся одинаково удачно.       Но сейчас, правда, Тиму он был ни к чему.       Он зафиксировал голову девки, схватив за волосы и вжав в пол, и ударил ее кулаком в лицо: раз, два, три. На пальцах висели черные курчавые волосы, костяшки заалели. Он, возможно, повредил ей нос, глаз и определенно рассек бровь – выступившая кровь маневра для сомнений не оставляла, – но зато теперь она никак не помешала бы им раздеть себя, балансирующая на грани сознания.       Только Тим с ней еще не закончил.       Он нашел конец клейкой ленты – и отодрал от ее лица. Девка на удивление не заорала, хотя вместе с лентой ее покинула какая-то часть волос, – только лишь вздрогнула под ним и глянула со звериным испугом, будто бы верила, что один только ее случайный взгляд мог спровоцировать у Тима новую вспышку агрессии.       «Вспышка» – неправильное слово.       Тим, между прочим, превосходно себя контролировал: надежная связь с реальностью и хладнокровная выверенность действий. На девку у него были несколько другие планы. И от своей задумки отступаться он не собирался.       Он залез пальцами ей в рот и нащупал язык. Девка все еще находилась в полуотключке, поэтому это не составило особого труда.       А вот теперь – ему пригодится нож.       Он вытянул язык наружу, предварительно вокруг пальцев обмотав перчатку, чтобы не дать ему выскользнуть, – и начал резать.       Девка тут же очнулась: завопила и забилась от боли, как выброшенная на берег рыба. Ее прижали к полу за волосы и плечи, но ноги удержать не получалось, так что Чарли, подгадав момент, прыгнул ей на колени; а потом отступил, дождался, когда ноги девки поймают, и прыгнул снова. Сломать вряд ли получилось – в последнюю секунду ей удалось вырваться, – но что-то там определенно тронулось с места, и то дополнительно подтвердила изменившаяся тональность визга.       Тим тем временем продолжал пилить ее язык. Из-за того, что девка крутила башкой из стороны в сторону, процесс затянулся. Тупица – сама себе усложняла жизнь.       Когда он все-таки закончил, все ее лицо было в яркой алой крови. Она прижимала обрубок языка к зубам и деснам, а потом спрятала его во рту; сжала губы и замычала, и ее уже словно бы совсем не волновало то, что они делали и будут еще с ней делать.       Тим помял кончик языка между пальцами – горячий и мягкий, как маршмеллоу. Это ощущение настолько ему понравилось, что он испытал прилив сексуального возбуждения. На самом деле он не хотел трахать ее (в традиционном виде уж точно), он бы с радостью ее выпотрошил после того, как парни с ней закончат, но, быть может, он все же организует себе что-нибудь с ее ртом.       Жаль, что они не захватили с собой инструменты из конюшни. Так бы он еще и вырвал ей зубы.       Вероятно, их можно было выбить и подручными средствами, но так он мог слишком быстро ее убить.       А может, и вовсе сломать ей челюсть?.. Никакого пустопорожнего насилия – просто чтобы она не орала лишний раз.       В общем, Тим встал, чтобы дать снять с нее остатки одежды.       Он не станет ломать ей зубы и челюсть.       Ему в голову пришла другая, куда более заманчивая идея.       А пока, оставив остальных развлекаться с девкой, он отправился искать Рика, смывшегося куда-то втихомолку.       …Пресвятой иисусе, вот это тело! Их девка была не просто дикаркой – она была настоящей амазонкой: подтянутая, с крепкими мускулистыми ногами и рельефными руками. Видимо, непродолжительное знакомство с Тимом оставило у нее глубокие впечатления, и она до сих пор корчилась, полусогнутая на полу. Когда она резко выдыхала, с дрожью и градом кровавых капель изо рта, тугие мышцы ее живота фигурно проступали под кожей, но никогда не исчезали полностью, словно у девки свело все тело. Она тряслась – от холода, боли и, несомненно, страха. От полных губ тянулась красная слюна.       Под руководством Криса – Чарли и Димо взяли ее за щиколотки и приподняли. Колени у девки выглядели здоровыми, к тому же она спокойно ими шевелила, пусть и вяло, пытаясь вырваться. Возиться с ней желания не возникало, поэтому ноги все-таки решили сломать – ну, хотя бы одну, вдруг она вырубится от болевого шока. Крис встал сбоку от нее, оторвал стопу от пола – и ударил, с такой силой, что отшатнулся, когда стопа отпружинила, на секунду потеряв равновесие, а Димо и Чарли от неожиданности завалились вперед. Затем, что называется, изучив обстановку, для следующей попытки все они были уже полностью готовы, и потому второй удар оказался более точен и принес-таки положительный результат. Девка заорала дурниной, поперхиваясь кровью, закончив с кашлем – захрипела, но точно намеревалась заорать снова, отрывисто набирая прежнюю высоту голоса, будто происходило все это уже машинально. Колено ее ввалилось; сама же нога – прогнулась под неестественным углом.       Когда они отпустили ее – нога приняла положение близкое к анатомически верному, но все же больше не могла вывернуться обратно.       И только после этого ленту можно было убрать, что они и сделали.       Также они стащили с девки полностью комбинезон и ботинки.       Вот теперь – можно было начинать.       …Рик выскользнул из дома в тот момент, когда Тим ударил женщину в первый раз. Этот звук ярко отпечатался у него в памяти, и его сердце, замерзшее сразу после, кажется, до сих пор не билось: оно просто трепетало в груди, будто в агонии.       Трепетало у Рика все.       Руки, ноги, челюсть.       Он послонялся по окрестностям недолго, но куда бы ни пошел – везде его встречал лес. Он не стал испытывать судьбу, возможно, ему будет лучше остаться и объяснить все Тиму честно: «Все это не для меня, Тим, вы, парни, настолько хороши в этом деле, мне за вами точно не угнаться, давайте, наверное, вы сами по себе – а я сам по себе, нет, нет, я никому не раскрою ваш секрет, зачем мне это, я же все понимаю» – так бы он сказал, если бы хоть одна извилина его мозга сейчас пребывала в рабочем состоянии.       Поэтому он сидел в снегу, не замечая холода, у старого, увязшего носом в земле кемпера, и… и все, все.       Он даже не услышал, как подошел Тим.       Он спрятался за руками, невольно сгруппировавшись, и признался:       – Прости, Тим, прости, я не могу.       – Я говорил тебе уходить? – голос Тима не сулил ничего хорошего.       – Прости, прости.       – Я велел тебе смотреть.       Мир чернел и сужался, когда Тим подступал к нему.       Рик увидел носки его кроссовок – серо-голубые, в разводах неотстирывающейся крови.       – Снимай. – Тим пнул его в бедро в странном жесте, как заставил себя поверить Рик, ободрения. – Ты нахер его позоришь.       Рик нехотя поднял голову. Он чувствовал, как вот-вот заплачет: приближающийся срыв кольнул кончик носа.       О чем он?..       – Раздевайся, – прояснил Тим, приподняв брови. Он говорил серьезно.       – Мне переодеться? – удивился Рик. Он не определился – ему нужно радоваться или…       – Разде-вайся. Какая конкретно буква тебе не ясна? – Тим пнул снова, уже сильнее. Рик теснее подобрал ноги. – Раздевайся – нахер, – он зло тянул слова.       Внутри у Рика, все прежде хлипко раскачивающееся, замерло. А потом, когда он акцентировал на этом ощущении всего себя, – мучительно обвалилось под аккомпанемент оглушительного биения сердца.       …С девки сорвали топ и трусы. Ее темная округлая грудь походила на два кекса с топпингом в виде капель шоколадного сиропа, крепкая, налитая и подтянутая от прохлады. С остальным же позволь менее поэтично, потому что пизда у нее была просто черная, как у кобылы – да и по общему виду напоминала.       Амазонка, туземка, дикарка…       Ебаное животное – вот ты кто.       Они перевернули девку лицом вниз и растолкали ноги. Первым пошел Крис. Он набрал побольше соплей в рот и плюнул на ее дырки. Членом скользнул в пизду, а пальцами в жопу.       Ну и пошло-поехало.       Девка была узкая и упругая, сжавшаяся на его члене от боли. Ее задница так обхватила пальцы, что Крис еле мог ими двигать. Он втолкнулся в нее пару раз, и это было похоже больше на удары, чем на общепринятые фрикции. Девка завизжала. Попутно двигаясь, Крис пошевелил пальцами, пробуя разжать мышцы силой; согнул их внутри и вошел по костяшки; пропихнул большой; начал откупоривать дырку. Насыщенная кровяная капля на черном сфинктере выглядела необычно. Им вообще редко удавалось развлечься с негритянками. Они больше были по классике, понимаешь, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.       Может, снаружи девка и выглядела отталкивающе, с промежностью будто подпаленной на гриле, но изнутри по привлекательности не уступала ни одной белой сучке: с тугой пизденкой и горячей тесной кишкой. Тоби ударил ее пару раз по заднице, и его палец присоединился к пальцам Криса. Вскоре Крис отступил, полностью сконцентрировавшись на ощущениях от члена, трущегося о стенки влагалища и толкающего маточную шейку.       Димо, Чарли и Брайан же прекрасно проводили время с передней частью девки, дергая ее за сиськи, трахая в окровавленный рот пальцами и пихая руки себе в комбинезоны. Димо зашипел, когда она его оцарапала – ткнула ногтем прямо в головку. Сука! Он слегка поддался чувствам и остервенело схватил ее за волосы – задрал голову и со всей силы дал пощечину. После этого он успокоился, но причастно к тому было больше лицо девки: в том смысле, что вымазанная вся в крови и заплаканная, она выглядела невероятно... Не отпуская волос, он наклонился к ней и облизал ее рот. Куда сильнее девку волновало то, что делал с ней Крис, поэтому она, кажется, его даже не заметила.       Брайан оттер Димо и подполз к девке спереди, насилу раскрыл рот, надел голову на свой член. Внутри было очень уютно, мокро, девка давила языком, а Брайан чувствовал неправильность его структуры и про себя отмечал незнакомую, но будоражащую странность происходящего. Он медленно вошел в ее глотку, так же медленно отдалился – овеиваемая воздухом, кожа разразилась мелкой щекоткой под слоем крови – и повторил действие несколько раз. Несмотря ни на что – восхитительно. Если бы не зубы… А если бы язык у нее остался целым – да цены бы ее рту не было.       …Рик снял комбинезон – как ни прискорбно, иного выхода у него не было. Тим позволил ему оставить обувь, поэтому Рик стоял в снегу в одних кроссовках, сжав пах ладонями и невольно переминаясь с ноги на ногу. Думать о стыде не приходилось – от жуткого холода, терзающего тело стаей пираний, голова милостиво пропускала сквозь любые посторонние мысли.       Рик был даже практически не против того, что Тим приблизился – пусть и холодная поначалу, ткань его комбинезона одарила скудным контрастом температур и выступила хоть какой-то защитой от осаждающего морозного ветра. Безнадега вообще творит немыслимые чудеса – Рик едва удержал себя от желания прижаться к Тиму, может, ткнуться замерзшим носом куда-нибудь в шею, самолично обнять. Мгновенно уловив эту перемену настроения не иначе как звериным чутьем, со звериным же подходом к делу Тим поспешил вернуть ясность ситуации и толкнул Рика назад, а там – уже ждала его безумно ледяная кемперная обшивка. На мгновение удушьем стиснуло горло – Рик всхрипнул и следом гортанно выдохнул, болезненно задышал, вытянулся и выгнулся в позвоночнике, избегая ужасного касания позади – но неосмотрительно угодив в ловушку из череды куда более ужасных прикосновений спереди.       Тим разжал его пальцы снизу – и заменил своими. Рик сомкнул бедра и скрючился, а смена позы мигом напомнила телу о том, что оно еще живое и стоит посреди январской зимы совершенно голое. В бессмысленной попытке вырваться Рик задницей случайно прильнул к заиндевевшему металлу – снова заорал, в животной панике потерял контроль и безвольно дернулся вбок. Ошибку осознал поздно, Тим к тому времени уже вжал его в кемпер грудью и залапал ягодицы. Ощущения от неумолимо проталкивающегося между пальца – отвратительны были до слез. Рик, в общем-то, и заплакал. Лицо онемело как от укола анестезии, так что в слезах он себя обнаружил не сразу: лишь когда разлепились от влаги губы.       Сейчас его изнасилуют прямо так и прямо здесь – мысль до того сумасшедшая, что мозг замыкало на каждой попытке ее осознать. Рика колотило так, что он еле стоял на ногах. Плотно сомкнутые челюсти грозили сломать зубы. Единственный, хоть и сомнительный, положительный эффект от подступающего обморожения – это спазм всех мышц. Рик уже не мог пошевелить ни конечностью, но и Тим тоже – не сильно продвигался в осуществлении своей задумки.       – Ти-Тим, х…х…х-х-хватит.       Ладно.       Тим ударил Рика о кемпер лбом, и у того перед глазами стрелой проскочила яркая вспышка. Он не почувствовал, как упал, не почувствовал ни того, как погрузились в сугроб руки, ни того, как в челюсть незамедлительно прилетел новый удар.       Кровь брызнула на снег, точно рассыпанные ягоды дикой рябины.       Рик скорчился и высунул прокушенный язык, кряхтя. Стылый воздух ошпарил рот, кровавая слюна, моментально холодеющая, текла по губам и уже сравнявшаяся по температуре с улицей – тянулась с подбородка вниз. Медленно выламывало тупой болью кости и по-прежнему слепило глаза. Весь доступный ему мир сейчас – словно застрял в свете стробоскопа: попеременно тух и зажигался вновь. Рик чувствовал себя тонущим: всплывал, тонул, снова всплывал и снова погружался на дно.       На дно.       ...Крис вставил девке в жопу. Она заревела, выстанывая несуразицу. Поразительно. Они уже столько с ней сделали – но она все еще, кажется, была полна сил. Что только не творит с людьми здоровый образ жизни.       Это, если честно, бесило.       Так что ей зажали нос пальцами, и теперь она начала издавать звуки, похожие на собачий лай, выталкивая воздух из себя, но не имея шанса закричать. Не такая самоуверенная теперь, правда? Крис накрыл собой ее тело и голову прижал предплечьем. Он держал ее за волосы для устойчивости – и все наваливался, наваливался и наваливался сзади. Внизу все жутко скользило и чвакало – и одному богу сейчас известно, что это было.       Крис работал над ней недолго, потому что его согнал Димо. Он не кончил, но и сам не хотел завязывать с черножопой так быстро. Слишком просто. Слишком милосердно для нее. Девку неряшливо протащили по полу и перевернули на спину, прижали колени к груди – со сломанной ногой пришлось поднапрячься, но она согнулась тоже, издав при этом глухой влажный хруст. Поврежденное колено уже вздулось, налилась под кожей гематома, а коленная чашечка ушла влево. Девка лежала перед ними совершенно раскрытая. Выражение ее лица намекало на вероятную потерю сознания. Ей дали по лицу, предупреждая обморок, и снова зажали ненадолго нос. Сработало.       Димо протиснул член между ее крепкими черными ягодицами. После немаленького хуя Криса в заднице у девки было ощутимо свободно. А еще – она вся в дерьме и кровище. И, наверное, мочевой пузырь ее тоже опорожнился.       Глубоко в груди что-то сжалось. Так очень сладко.       Черт побери, не спрашивай, хрен его знает!       Он ебал ее в жопу и ковырялся в пизде пальцами, чтобы щель зря не проветривалась.       Слизистая у девки была обычная – розовая; уже красная после десяти минут их активного с ней времяпровождения. Пресыщенная кровью плоть мелькала между бурыми сморщенными шматками кожи, торчащими из-за ее половых губ. Димо накрутил их на палец; помял; оттянул. В них бы круто смотрелся какой-нибудь пирсинг. Тогда он бы ей точно отлизал. Естественно, до того, как она обгадилась. Вероятно, это выглядело бы довольно мило: у него ведь штанга в языке.       Он сменил дырку и дернул девку на бок, прижавшись к ее груди. Закинул ногу на свое бедро ради удобства, схватил за лицо, присосался к окровавленным губам. Во рту различались ее волосы, наматывались на язык. Девка жарко выдыхала ему в рот – Димо разбирал все ее стоны, каждую жалостливую ноту, слышал то, что не могли услышать другие сейчас. И вот она – его. Какая-то ее часть оказалась полностью ему подвластна. Он толкался между ее ног и кусал ее губы, и пил ее ароматную кровь, теплую слюну. Есть что-то особенное в зрелых женщинах – то, чего ты ни за что не получишь от девчонки-сверстницы. Стало быть, сама зрелость; спелость, насыщенность вкуса и развитость плоти. Нет смысла приводить метафору, скажем, с яблоком: и ежу понятно, что созревшие они слаще. Смысла нет, но все равно очень хочется – такая красивая, важная женщина рядом так и провоцирует сказать пару изящных слов. Конечно, чистота и невинность – это тоже приятно, но разве похожи они на идиотов, чтобы принципиально отказывать себе иногда в удовольствии насладиться дамами постарше?       Понимаешь, в жизни попробовать нужно все. И, по возможности, всех.       Ясное дело, кроме парней. Это лучше оставить пидорам.       Когда за спиной к ее анусу пристроился Чарли, витражный купол идеального мира Димо начал понемногу трескаться. Делиться очень не хотелось, пусть без этого и, к сожалению, никак. Однако даже с такими правилами – у каждого, знаешь ли, должен быть его звездный час. Час. Не пять минут.       Но прошло еще не больше минуты, прежде чем остальные заскучали в качестве сторонних наблюдателей – и влезли без очереди. Теперь к девке едва можно было прикоснуться, не наткнувшись при этом на товарищескую руку (или чего похуже). Они облепили ее со всех сторон, как стая свою добычу. Занятное, кстати, сравнение, – стая. Когда их банда вырастет до необходимости заиметь название – вероятно, к этому можно будет вернуться.       Несмотря на низкую температуру, было жарко.       И хочется все-таки верить – это девка грела их своим теплом, а не они друг друга – скученностью тел.       Ну, что тут поделать… Наверное, и правда – стая.       …Рик ползал в снегу. Он перестал ощущать руки до запястий и колени. Кожа начинала потухать и бледнеть. Кажется, у него покрывались коркой инея сами кости. Стоило ему попробовать встать – Тим пинком в поясницу отправлял его обратно. Сам он все это время швырялся в Рика снежками: то в голову, то в спину, то в задницу. С этим он не торопился, поэтому снежки прилетали жесткие, добротно слепленные, крупные. Единожды ком снега врезался прямо в ухо – с тех пор способность Рика слышать была урезана не менее чем на треть.       А Рик все полз и полз, и полз. Он не знал – куда, но вряд ли от Тима, потому что это, очевидно, бесполезно. Он просто понимал своим отмерзшим, отбитым снегом мозгом – что нужно куда-то двигаться. Быть может, если долго ползти – то получится прийти хоть к чему-то. Раз не буквально, то хотя бы фигурально. Раз не к спасению, то хотя бы к помилованию.       – Ти-Ти-Тим, по-по-о-ож-жалуйста, й-я в…все п…понял.       – Что ты понял? – Зачерпнул снег ладонью. – Я не просил, – слепил снежок, – ничего понимать, – и бросил прицельно меж лопаток.       Рик обреченно вскрикнул.       – Й-я-й-я буду т…тебя слу…ушать! Ти-Тим, й-й-я р-рук не чу-чу-ув…в…вствую... Про-прошу тебя… По-прости. Й-й-я все сделаю. Ч…что хочешь.       – Хочу, чтобы ты заткнулся. – Очередной снежок – как камень в бедро.       И тут Рик осознал – насколько страшно ему было умирать. Ему будет больно? Он начнет задыхаться? Его мышцы пронзит судорогой? А что случится дальше, после смерти? Существовал ли ад? И действительно ли Рик заслужил туда отправиться?       А может, все это – его шанс на искупление. Не перед этим уебком, а перед богом. Богом. То есть – с большой буквы. Кажется, для Рика теперь это имело значение.       О господи, пожалуйста, прости его.       Молю тебя, Господи, прости, прости, прости меня.       – Бо-Боже… Боже…       – Что ты сказал? – Тим дернул его за волосы и поднял на колени. Рик не обнаружил в себе мышц рук, поэтому даже пробовать высвободиться не стал. Мучительно сократились лицевые мышцы в гримасе боли.       Тим запрокинул к себе его голову, пронзая двумя жуткими черными дырками на месте глаз. Сказал:       – Все правильно, умоляй бога, Ви. Бог существует, Ви, знаешь почему? – Свободной рукой он сжал его горло под челюстью. У Рика тут же начали сгущаться в глазах тени. – Потому что это блять я.

🔪🔪🔪

      Брайан дернул на себя голову последние несколько раз и кончил. Он достаточно завелся в наблюдении и непосредственном участии в изнасиловании, но оргазм все же вышел выпытанный, смазанный и, короче говоря, довольно посредственный. Причина в том, что девка все же вырубилась. Являясь по своей природе человеком придирчивым, дотошным, с девчонками Брайан был удивительно многогранен: ему нравились орущие девчонки, девчонки, заткнутые кляпом, брыкающиеся, связанные, спящие и пребывающие в ясном сознании. Не нравились ему лишь одни – сломанные. А эта девка – сломалась. В некоторых местах – даже в прямом смысле, но это так, уточнение ради одной созвучности.       Вырубилась она, скорее всего, от боли. Иными словами – ее уже замучили так, что ни Брайан, ни его член для нее погоды не сделали бы. И это Брайан не любил тоже – когда его, блин, ни в хуй не ставили.       В общем, кончил он – чтобы кончить: иначе бы в яйцах весь вечер зудело.       И сразу же как-то похолодало.       Тоби зябко передернул плечами. Ему повезло закончить с девкой, когда она еще не отключилась.       Подытоживая этот вечер, можно все же сказать, что более-менее довольны остались все-таки все. Даже Крис выглядел не таким мрачным, стравивший весь свой гнев на нигеров на одну черную жопу.       И вдруг Брайан вспомнил о Тиме, потом о Рике, понял, что их нет уже слишком долго, – и в груди противно защемило. Как только на эту новость наложился отстойный опыт с девкой – паршиво стало до невозможности. Вероятно, с таких же ощущений начинается моральная смерть.       Уже затем Брайан догадался, или позволил себе в это поверить, под каким таким соусом тогда в Хэллоуин Рику был дан второй шанс. Брайан поймал себя на мысли, что ревнует уже откровенно и в полную силу. Рефлексировать до причины долго не надо, ведь нюанс состоял в том, что Рик – не жертва. Рик, даже с учетом того, что Тим сделал из него сучку – как, впрочем, и обещал, – был с ними. И Брайан был тоже. Между Брайаном и Риком теперь была проведена некая параллель, у них отныне как никогда много общего, например – их обоих трахал Тим, и этот процесс сопровождался чем-то помимо его необъятной жажды отрезать от тел куски мяса по ходу дела. Это, должно быть, почти как любовь, только на манер Тима.       Любовь.       Тим любит Рика.       Иначе почему у Рика до сих пор больше пяти пальцев – в сумме всех конечностей.       Брайан скрипнул зубами. Он физически ощутил то, про что говорят «руки зачесались».       Он едва не задохнулся от злобы.       Стоит прояснить – Брайан никогда не ревновал Тима к жертвам, но сейчас он признался себе – в основном потому, что не успевал: жертвы умирали сразу, как Тим в них кончал; а иногда – даже до.       Рик же ходил живой и здоровый – и выводил Брайана из себя одним своим существованием.       О, тебе уже наверняка до жути интересно, как же Рик вообще умудрился попасть в весь этот водоворот из плоти и крови. Так вот – слушай: история любопытная, даже интригующая и с неожиданной развязкой – все как ты любишь, ведь изначально Рик зарекомендовал себя как достойного банды парня. Суть такая: у Рика был отец, который был копом. Умер он давно, при исполнении служебного долга, но не обманывайся – защитник мирных граждан из него был как из Чарли балерина.       По словам Рика, его предок был тем еще сукиным сыном, не брезгующим периодическим превышением должностных полномочий. Кроме того, он колотил Рика, его сестру и мать – и в итоге довел до могилы последнюю. Свою же мать, бабку Рика, с которой тот сейчас и жил вместе с сестрой, бывало, запирал одну без еды и воды на несколько дней – а она ведь была инвалидом и просто не могла встать с кровати вследствие потери обеих ног из-за осложнения диабета.       Вот же мудак, не правда ли?       На самом деле все это не несущие смысла подробности, все, что тебе нужно знать об отце Рика, это то, что он был копом – и конченым уебком.       А еще у него была коллекция фотографий с мест происшествий.       В основном это была расчлененка: автомобильные аварии, падения с высоты, несчастные случаи. Встречались самоубийцы с утопленниками. Но, бесспорно, самым смаком – были фотографии жертв убийств.       Например, вот одно из фото. Экспозиция: обнаженная женщина, лежащая на животе. Ей отпилили ноги по коленные суставы и полностью избавили от рук. Со спины срезали огромный кусок мяса, немного отщипнули от ягодицы. Рядом лежали ее стопы, правда без пальцев – скорее всего, их отрубили еще когда ноги были на своих богом задуманных местах. Или нет? В любом случае, им нравилось думать именно так.       Но было в коллекции и второе фото с той же жертвой. Возможно, оно было сделано в рамках той же профессиональной деятельности, а возможно – и для личного архива; и определенного рода пользования соответственно.       Прежнее тело, немного другой ракурс. На переднем плане – широко разведенные руками в медицинских перчатках ягодицы. Перед смертью ее изнасиловали, раздолбили обе дырки в хлам. Бордовый вспухший анус под натяжением раскрылся, наружу торчал кусок кишки. Ее вагина была вся в запекшейся черной крови и со здоровой зияющей дыренью вместо узкой щелки. Ее будто раздрочили ножкой от стула или выебал слон (оба варианта воображению заходили на ура).       Отец Рика наверняка знал все детали. Жаль, что кроме этих фоток он ничего больше не оставил ему в наследство.       Хотя нет, подожди – кое-что все-таки есть, но об этом при более подходящем случае.       Рик сам по себе был довольно забитый, тихий, весь такой правильный с виду парень. Клишированный изгой, сбежавший из сопливого сериала со школьной драмой для девочек. Как-то однажды им с Тоби выпал общий проект на тему Гражданской войны, и на этой почве они заобщались. Спустя всего неделю Рик признался, что его бил отец – сказал просто так, вне контекста. Может, ему захотелось немного откровений. Тоби не нашел ответа удачнее, чем рассказать ему о своем отце. Так они обменялись историями об ублюдочных предках и на фоне этой беседы общаться начали еще теснее, уже на не касающиеся школьного проекта темы.       И вот так однажды Рик показал Тоби «кое-что, отчего тебе нахрен вывихнет мозг».       Тоби пришлось напрячь все свое актерское мастерство, чтобы выказать симптомы «вывиха мозга».       Можно подумать, он никогда не видел человеческого фарша.       Да у него были все шансы сделать точно такие же фотографии.       Но фотографии они не делали – и видео тоже, как ты помнишь, потому что это рискованно. Именно поэтому эти фото изувеченных тел из коллекции отца Рика обрели такую ценность – насладиться ими можно было всегда и без каких-либо последствий. Да, Тоби рассказал о фотографиях остальным – он был бы предателем, если бы не поделился таким щепетильным открытием.       Так с Риком познакомились все.       Ну а что вышло из этого ты знаешь – его приняли в банду.       Беды ничего не предвещало, в самом начале Рик подавал большие надежды – завороженно слушал их истории и рвался в бой. Признался, что, случалось, передергивал на фотки. Мол, чувствовал себя каким-то психом, когда понимал, что спустил на картинку, где изображена дохлая девка жопой кверху – с торчащей из той же жопы арматурой. Ценный экземпляр, кстати говоря, эта фотография дошла и до них, и у нее тоже было продолжение: на другом снимке та же девка, но уже без железки, стояла в прежней позе, заснятая с более волнующего дух ракурса. Ее жопе был полный пиздец: сфинктер посинел и раздулся, как огромный геморройный узел. Арматура лежала рядом – и если судить по длине, затолкали эту штуковину в нее не менее чем до желудка.       Да. Одна из лучших фотографий в коллекции. Очень вдохновляет.       Рику же объяснили, что дрочить на фотки – нормально. Это, блин, самое безобидное, что вообще можно сделать. Безобиднее только секс по обоюдному согласию.       По итогу фотографии пошли по рукам. Со своей ролью справлялись они более чем превосходно, а сейчас к ним и прикоснуться лишний раз было западло, липким и замутненным от спермы.       Но эти горячие девчонки наверняка еще не раз окажут им услугу, если однажды придется снова залечь на дно.       Однако зная о прямой причастности Рика к появлению у них этих фотографий – теперь Брайан бы охотно сжег их в огне.       Виновник его головной боли и ощетиненных в ярости нервов явился собственной персоной, влетев в дом. Буквально. Тим просто швырнул его на пол, сука, почему-то голого. Тима Брайан заметил чуть позже, но подумал – что-то здесь не так. Опустить Рика он, конечно, мог, но не посредством ебли на морозе.       – Что происходит? – поспешил прояснить Брайан.       – Мы гуляли. Играли в снежки и делали снежных ангелов. Правда, Ви?       Рик молчал, сжавшись на полу. Он был весь бледный и трясся как эпилептик. На губах засохла кровь.       Брайан пока не определился, что ему от всего этого чувствовать. Ему все равно не нравилось то, что Тим так озаботился Риком. Настолько, чтобы пропустить вообще все. Променять такую редкую возможность развлечь себя методичным кромсанием девки – на… на вот это вот, скулящее в колени с голой жопой, – это та же любовь, только вывернутая сутью наизнанку. Если отходить от этой мысли, смысл вообще даже не в любви – а во внимании. А Тим явно тратил на Рика бо́льшую часть своего внимания. Бо́льшая часть – это когда у Брайана – остается меньшая. Догоняешь? Ебаная измена как ни глянь.       – Тикки, дай топор.       Но услышав это, Брайан заинтересовался. Ему даже полегчало на долю секунды. А Рик аж в себя пришел после таких слов Тима: поднял голову, тут же пополз куда-то. Надеждам его не суждено было оправдаться, потому что на его пути возник Димо, не позволив сбежать; наступил на пальцы и двинул ногой, раздавливая.       – Мне аж прикасаться к тебе противно, уебище, – признался он в усмешке, пока Рик орал.       Правда, вооружившись топором, направился Тим вовсе не к Рику, а к девке. Пусть изрезанная, избитая, лежащая на спине неподвижно, она была еще живая, во всяком случае – намерения убить ее у них пока не было, так что если она все же и сдохла – то без их непосредственной помощи.       Волнение у Брайана внутри все нарастало и нарастало, тесня сердце. Каждое движение Тима приходилось эмоциональной отдачей в его теле. Он замер и смотрел. То на Рика, пытающегося вытянуть ладонь из-под ботинка Димо, то на Тима, опустившегося над девкой. К Тиму подошел Крис. Они поняли друг друга с полувзгляда – как прирожденный маньяк прирожденного маньяка. Брайан же лишь догадывался, и эти догадки его отнюдь не устраивали: две башки за раз, да еще и в порядке очереди – слишком очевидно, скучно и дешево для Тима.       Потому когда все эти подозрения полновесно подтвердились – Брайан не ощутил ничего. Настолько сильным было это чувство. Поглотило и оглушило.       …Тебе знакомо выражение «потерять голову»? Ну конечно, черт, оно тебе знакомо. А союз Тима, топора Тоби и головы девки, будь уверен, – дополнительно расширит предел твоего понимания этой фразы.       Крис накрутил на кулак ее волосы и оттянул назад, и тогда девка запрокинула подбородок кверху, предоставив Тиму в пользование свое чистое девственное горло. Тот встал на одно колено – и занес для удара руку.       ШМЯК       Лезвие с жадностью надкусило шею – а Тим ведь еще пока только примерялся! Для того чтобы быстро отсечь голову топором, хотя бы просто разрубить слои мяса, хрящей и сухожилий, нужна большая сила и меткость. Момент замаха от соприкосновения режущей кромки с кожей может отделять всего секунда – и ее будет более чем достаточно, чтобы, хрен знает, вселенная перезагрузила свои континуумы и подкинула тебе пару космических свиней, в результате чего весь процесс разрешится совсем не так, как задумывалось. Так теряют пальцы, а если ты совсем профан в этом деле – то еще и жизни.       Девка дернулась. Живая, но это ненадолго. Всхрапнула и раскрыла глаза, промеж зубов у нее мелькнул синий язык: она попыталась вдохнуть, булькая кровью. Та брызнула пару раз густой струей и далее ручьем побежала из раны, стремительно натекая в лужу. Когда Тим опустил топор во второй раз, девка уже умирала; недолго подергалась, пока не потухли остаточные рефлексы, – и замерла окончательно.       Третий удар, наконец, отсек ее башку от тела.       Крис поднял ее за волосы. Звонко закапала вниз темная кровь.       Голова едва крутанулась вбок в его руке, безразлично оглядывая пространство пустыми полуоткрытыми глазами; застыла на мгновение – и покрутилась обратно.       …Рик издал череду несвязных тявкающих звуков, и слезы градом хлынули по его щекам. Он засуетился, но удрать снова будто бы не собирался, просто возился на полу и, в целом, продолжал сходить с ума.       – Господи блять, ну ты придурок пиздец, – заметил Тоби.       Крис передал голову Тиму, и Тим пошел на Рика, оставляя кровавые отпечатки подошв. Голова закачалась, ее вес ощущался приятно, лицо девки после смерти «сползло» вниз: опущенные веки, искривленный приоткрытый рот. Так странно они выглядят – эти отрубленные головы. И как рождественские игрушки на елке – завораживают.       – Ну что, блять, Ви, иди сука сюда, – сказал Тим. Злоба в его голосе воспринималась как что-то инородное – обычно он не тратил эмоции в адрес других. Сейчас же Тим был крайне увлечен происходящим, а оттого жуток и страшен. – Куда ты хочешь ей вставить – в рот или глазницу? Ты только скажи. И я все устрою. Все условия блять для твоего отростка.       – Не-нет! Не надо! Прости! Прости! Тим! Пожалуйста, прости! Й-я!.. Й-я!..       – Поцелуй ее в губки, Ви, они такие сладкие!       – Да не ссы ты! Она же блин дохлая!       Чем ближе подлетала голова, тем шире становились глаза Рика. Он задыхался в стонах и пятился, с напором толкая в ноги стоящего позади Димо. Когда Димо схватил его – одна рука сжала плечо, другая волосы, – дрожь его тела отдалась в мышцы. От остроты ситуации лихорадочно трепетало сердце. Димо был в таком восторге, что хотелось плакать. На пике этой экзальтации он живо тряхнул Рика и пальцами впился в лицо – мягкие влажные щеки скользили на кости. Вот бы вставить ему в рот лезвие и распороть их от уха до уха – Димо очень нравилось проворачивать подобный трюк с девчонками: распиливать их лица надвое, вшик, вшик – туда и обратно, медленно и следя, как неспешно рассекается кожа, касаясь языком свежей горячей раны, присасываясь к сочащейся яркой сладко-соленой кровью борозде.       Тим швырнул башку аккурат Рику в живот – и она идеально улеглась ему между бедер, прилипнув черными, вымоченными в крови волосами к коже инфернальным многолапым осьминогом.       Рик подскочил с криком и тут же отбросил голову прочь. Трогать ее было ошибкой – там, где по-хорошему должно было быть тело, руки обнаружили лишь дряблый мясной обрубок. Кажется, перед этим он ощутил, как щекотнули его в промежности ресницы.       Или это были губы.       Или язык.       Его вырвало.       Он едва не потерял сознание от шока.       А может, потерял на какую-то долю секунды: хлопок в ушах – и что-то вокруг словно изменилось, мир стал слишком грубый, острый, громкий и пахучий. Вязко пахло кровью. Его вырвало снова, ему что-то орали, но он не слышал.       – Фу как грубо, Ви! – наигранно осудил Димо и толкнул его ногой в спину. Рик упал, засучил руками в попытках подняться, но и на этот раз Димо ему помешал: пнул куда-то в живот. Рик свернулся гусеницей. В отличие от Чарли, который на пару с Брайаном почему-то стоял в стороне все это время и не выказывал видимого желания повеселиться еще немного, не отпустил ни одного комментария, кажется, больше был даже недоволен, чем безразличен, Димо получал настоящее удовольствие. Его не заводили мужские крики, слезы, тем паче – вид голого тела, но сейчас Рик словно лишился всех гендерных ориентиров. Рик стал жертвой. А для присвоения этой роли – критериев у них не существовало.       Не дав опомниться, Рика схватил Тим: поволок за волосы, поставил на колени и тут же дал по лицу ладонью. Рик шатнулся и упал на локти. Тим вернул его назад – а после он поручил Димо держать его голову.       И трахнул в рот.

🔪🔪🔪

      Брайан думал, надеялся, он, блять, молился – что после такого Тим точно его убьет. Но он этого не сделал. Закончив, Тим сменил гнев на милость и даже помог Рику стереть кровь девки с тела. Пришлось задействовать снег, потому что измазан он был будь здоров: сначала его пометила отрубленная голова, потом Тим самолично – от души испятнал его перепачканными руками.       Вопрос с девкой, кстати говоря, порешали быстро: ее тело свалили в подвал, туда же отправилась и башка. Помимо нее, там лежало еще два трупа – женщина примерно того же возраста и ее дочь. Ими они занимались летом – парочка остановилась на глухой дороге, видимо, на отдых, где была захвачена. Без приключений, как и в любом деле, не подкрепленным планом, не обошлось: с ними была собака, мелкая, тощая, визжала как ненормальная; ее нужно было прибить, потому что в противном случае у них бы появился свидетель. Да, да, это сейчас серьезно – собака-свидетель. Рассказать ничего копам она бы не смогла, конечно, но помочь их выследить, чего доброго привести в то место, где сцапали ее очаровательных хозяек, – за милую душу. Ебучие же «друзья» человеческие. Тупая блохастая шавка. Псина сбежала, удрала куда-то в лес, и потому перед тем, как заняться делом, эту тварь пришлось искать. Мамашу заверили, что если маленькая мразь не найдется – ее дочь выебут у нее на глазах, а дочери пообещали сделать то же самое с мамашей. Короче, мотивации у них было хоть отбавляй. Спустя минут пять псина все же выбежала на голос девчонки, и ее преданность ее же и сгубила: ее тут же схватили. Вот тогда, наконец, все три сучки были у них.       Сначала решили поработать над псиной – шавка должна была сполна отплатить за то, что заставила их шататься по всему лесу. Ее подвесили на дереве, как они делали с другими собаками, подпалили зажигалкой морду, сломали пару лап и челюсть и пошарили ножом в пасти – разодрали в кровь. После, когда она была уже не в состоянии не то что сбежать, а просто стоять, опустили на землю и раздавили ногами, пока внутренности не полезли у нее изо всех щелей.       Мамаша на пару секунд потеряла сознание от увиденного, девчонка сначала просто ревела, а потом тоже отключилась – не буквально, просто оцепенела. Так они избавили их от мороки волочь себя обратно к машинам: они находились в прострации и шли, считай, добровольно.       Их завезли в этот же дом, и так как погода стояла прекрасная – торопиться, как сегодня, было некуда, даже с учетом того, что пришлось повозиться с собакой. Им даже удалось уговорить их полапать друг друга под предлогом того, что на этом все завершится. Перечить после случившегося они не смели, поэтому просить дважды их было не надо: все сделали, послушные девочки, медальку им за это. Как ты, разумеется, понимаешь, их обманули. Их изнасиловали, изувечили и убили. Матери повезло больше, ей перерезали горло, а девчонку трахнули еще раз напоследок – сделали это палкой. Они часто использовали разные подручные средства, в том числе палки, в том числе сучковатые, – но, наверное, в тот раз уж слишком увлеклись, потому что обратно она вышла с «подарочком»: прободав влагалищную стенку, она разорвала ей все внутри, но самое главное – какую-то часть, судя по всему, намотала на себя в процессе. Вроде как фокус – ты вытягиваешь палку, а палка за собой тянет ленту кишок. Видок после такого у ее манды сделался… интригующим; занятным; сюрреалистичным, если хочешь. Засмотревшись на свое творение, они совсем забыли о самой девчонке, так что умирать ей пришлось своими силами.       Так вот, это было летом. За зиму подвал промерз, наверное, поэтому наверху запах мертвечины практически не ощущался.       Рик на данный момент сидел на заднем сиденье машины Димо, вжавшись в дверь, пребывая в состоянии близком к кататоническому. До того, как его туда запихнули, он предпринял еще одну попытку побега, но у него опять же ничего не вышло. Наказывать его не стали – чисто по-человечески попросили не суетиться. Вот идиот, куда он собирался податься ночью посреди зимнего леса? Они ведь и так отвезут его домой, правда после того, как все вместе заедут к Крису, потому что от них смердело дохлятиной.       Они покончили с трупом девки, переоделись и пошли к машинам.       Выловив Тима, Брайан дернул его за куртку.       – Ниче тебя блять не смущает? – в глубоком возмущении поинтересовался он.       – Ты о чем, Брайан? – Тим был спокоен до безобидного.       – Я о Рике, блять, и о тебе.       – Я не понимаю, Брайан, прямо говори.       – Я ревную. Понял? – действительно прямо сказал Брайан. Он был зол, поэтому о содержательности слов не задумывался. Но ему самому не хотелось ходить вокруг да около. В общем, он признался.       Тим не одарил никакой реакцией.       – Это все что ты хотел?       – Ты серьезно? – Брайан толкнул его в плечо. Тим даже от такого в лице не поменялся. Это было намного хуже, чем если бы он взбесился. – Дай я сам его убью.       – И тогда я убью тебя.       – Тим, – голос Брайана размягчился, следующие его слова прозвучали неуверенной мольбой; он боялся это говорить – и он это сказал: – я тебя люблю.       А Тим, глядя ему в глаза с гипнотической-космической пустотой на дне вантаблэковых зрачков:       – А я тебя нет.       …Ну вот и все.       Брайан всего-то моргнул – но за этим уже очутился в каком-то другом мире. Этот мир был незнаком, пугающ, странен. Брайан будто родился во второй раз – и ему снова нужно было учиться всему заново. У него снова не было ничего. Белый лист вместо биографии, который гораздо проще было бы порвать на лоскуты, чем заполнить жизнью.       Тим сказал это так, словно оно просто пришлось к слову. Давно на языке вертелось. И вот, наконец, выпал повод.       Брайан тяжело проглотил сухой жесткий ком обиды, вставший в горле. Он титаническим усилием отговорил себя от глупости высказать Тиму все, что за один только этот вечер у него накопилось, потому что кроме доказательств собственной же ничтожности, наивности, тупости – предъявить было нечего.       Потому что Тиму уже было все равно. Брайан ничего еще не сказал – а Тим это уже выслушал и уже им пренебрег.       – Поехали, – Тим легко хлопнул его по плечу, – я замерз.       Брайану стало так плохо, очень плохо.       Они разошлись по машинам и спустя пятнадцать минут уже оказались на дороге. Асфальт был девственно белый, с едва различимыми следами от шин, что еще раз подтверждало редкость появления в этом крае людей.       Что называется – у черта на куличиках.       Шел снег.       Из магнитолы тихо журчал голос Джонни Кэша, пел о боли, за стеклом вальсировали под мягкие незамысловатые риффы снежинки, выхваченные светом фар.       Крис курил, удерживая руль одной рукой. Наверное, он был консерватором. Только не тем, что беснуется, когда обстоятельства заставляют сменить работу или город, а тем, что натурально свернет шею, если попытаешься заставить сменить песню, крутящуюся и крутящуюся в своем естественном дицебеловом-престылом-уроборосовом круговороте снова, снова, снова. Они приехали на ферму через пятьдесят невыносимых «Боль» в исполнении Джонни Кэша, и уже на девятом круге – Брайан с трескающимся-облупливающимся трудом сдерживал потребность нырнуть через окно – под колеса и в иглистые глубины заснеженного асфальта. Он чувствовал себя человеком, которого сковали цепью и которого бесчисленное множество дней в макушку клевала капля за каплей ледяная вода – кап, кап, кап; и кап; и кап; и еще одно кап; и потом снова кап; чтобы кап могло сделать кап; ведь тогда не свершился бы, наконец, долгожданный освобождающий кап.       Кап. Кап. Дождь, слезы, кровь, моча по утрам.       Вся жизнь – моча, кровь и слезы.       И все это – кап-кап-кап-кан.

🔪🔪🔪

      Было поздно, но мать Криса все еще не спала – дом встретил их семафорящими в ночи окнами, горящими рыжим светом. Вряд ли у нее бессонница на фоне переживаний по поводу его отсутствия. Скорее всего, это была ее любимая часть дня.       Припарковавшись у дома, они направились к двери. Миссис Ларсон открыла едва они ступили на порог. Возможно, она увидела их в окно.       – Миссис Ларсон, – промурлыкал Димо. – Кофточка – отпад.       Миссис Ларсон пустила их внутрь, закрыла за ними дверь, а дальше встала как вкопанная: поза кривая, руки комично прижаты по швам, лицо бледное, как у покойника, морщины на нем посерели и сложились в общую уродливую паутину, хотя ни один мускул ее лица не дрогнул, наоборот – оно казалось расслабленным и рыхлым, обрюзгшим. Она не двигалась, молчала и смотрела – и только взгляд ее тусклых глаз кричал от ужаса.       Ну да, ты ведь помнишь – прямо они никогда ей не говорили о том, чем промышляли, но она все равно уже наверняка обо всем догадывалась (тем более после случая со Стефани) – хотя бы подозревала, что не в нарды они по ночам уезжали играть. Разумеется, они и чтобы ей показаться старались убрать с себя кровь и все остальное, но то, как контролировал Крис свою мать, их раскрепощало, так что шифровались они вполсилы.       Она точно что-то понимала.       Глаза на некоторые вещи прикрыть она могла, но вот с нюхом у нее все в порядке. Не нужно быть гением, чтобы знать, как пахнет смерть.       А пахнет смерть паршиво, знаешь ли.       Так что всем им срочно надо под душ.       Крису достаточно было лишь спросить – спит ли Лукас, чтобы мать пришла в себя. Она захлопала глазами, словно проснувшись, забегала взглядом по гостиной, ища, за что бы зацепиться, схватила веник с совком в углу у шкафа с куртками и принялась убирать невидимую грязь.       – Не несите снег в дом, пожалуйста, отряхните ноги, – проговорила она; ее голос дышал мертвецким холодом и дрожал.       Они вернулись к порогу и дружно потоптались на коврике.       Вы тут хозяйка, миссис Ларсон.       …От кемпинга и до фермы – Тим не отходил от Рика. Рик не был против. Он не был и «за». Рика, честно говоря, практически и не было – одна безликая оболочка.       И в этом они с Брайаном снова достигли общей точки соприкосновения.       Потому что Брайан тоже ходил как не свой. Тебе ведь не нужно объяснять, что случилось, верно? Брайана, кажется, бросили. С ним это, типа, впервые. Его дед мог забыть его в торговом центре, когда ему было четыре, его отец мог не прийти на пьесу, в которой он участвовал в начальной школе, его мать могла не появляться дома сутками – но ничего из этого не вызывало в нем такую бурю из эмоций, как сейчас.       Брайан не смотрел на Тима. Осторожно обходил, если был шанс пересечься, пытался занять голову чем-то кроме обдумывания последних событий. Брайан впервые за много времени задумался о том, что его ждало дома. Будучи с Тимом, он никогда не касался этих мыслей: дом мог взлететь к ебеням, пока он был в его жизни.       Теперь же Тима не было.       Следовательно – не было отныне ничего.       Кроме дома; отца слюнтяя и матери потаскухи.       В целом, все еще пусто.       – Крис, вы голодные? Будете есть? – А вот у Криса в семье все сложилось лучше некуда: его собственная мать беспрекословно ему подчинялась, ведь понимала, что демоверсия ее материнства закончится как только ему исполнится восемнадцать – и не факт, что после Крис будет его продлевать.       – Миссис Ларсон, можно полотенце?       – Принеси несколько.       Миссис Ларсон закончила имитировать уборку и поспешила на второй этаж, но у нее, кажется, возникли некие проблемы, потому что она пропала минут на пять. Крис пошел ее поторопить. Назад он спустился уже один, зато с парой полотенец.       Пока кто-то был в душе, другие проводили время в гостиной. Она была довольно большая, с диваном, парой кресел и камином, вся такая старомодная и пахнущая, в общем-то, фермой. Чарли прикорнул в кресле у камина, где ворчал и щелкал поленьями огонь, а Тоби устроился на мягком длинноворсовом ковре рядом, спиной привалившись к дивану и вытянув навстречу жару ноги, не ерзал, как обычно, всего-то незаметно теребил ковер. Энергия пошла на спад еще когда они покончили с девкой, а тут, в натопленном доме, их совсем разморило, так что особо они не слонялись, да и не стоило ведь забывать, что это дом Криса: нужно соблюдать гостевой этикет.       Тим начинал заново раздражаться. На ферме жило много животных, чего только стоила блохастая свора, а у него была аллергия. Он чихал, шмыгал носом и без конца вытирал слезящиеся глаза. Иногда он принимал таблетки, они даже помогали, но с ними невозможно было нормально выпить: после одной бутылки пива уже срубало наповал.       Благо под боком теперь неизменно болтался Рик. Он, наверное, все еще пребывал в шоке. Он практически не разговаривал после того, что произошло в кемпинге, и шарахался ото всех. Тим, конечно, приласкал его поначалу, но сейчас заинтересован был больше в открытом проявлении насилия.       Он надавил ему на плечо.       – Сядь.       Рик сел.       Повезло, что на такую зверушку у Тима аллергии не было.       Отвлекшись от увлекательной игры с ковром, Тоби пихнул его пяткой.       – Как дела? – едко усмехнулся он.       – Все нормально, – заверил Рик. Его зашуганный взгляд же – убеждал в другом. Когда в гостиной появился Димо, Тим взял его за шкирку и поднял обратно.       – Ты идешь со мной. – Из-за разницы в их росте у Рика не получилось разогнуться полностью. Жалкая скулящая тварь. – Будем экономить воду.       И, судя по всему, злоупотреблять чувствами Брайана.       Брайан, не зная, куда еще себя деть, сел на диван рядом с Крисом. Крис смотрел телевизор. Показывали какую-то комедию. Брайан, блять, ненавидел комедии.       – Что думаешь насчет Рика? – он попробовал заговорить с ним.       – Ничего.       – Тим тебе что-нибудь о нем говорил?       – Нет.       – Он же проболтается. А если нет – все поймут и так. У него блять поперек рожи все написано.       – Зачем ты мне это говоришь, Брайан. – Крис впервые обернулся на него; снисходительная улыбка не затронула сухих мутных глаз.       – С этим надо что-то делать.       – Нет. – Он вернулся к фильму. – Не буду.       – Что?       – Участвовать в этом.       Крис говорил словно через силу, выдавливая слова из горла. Он с детства был немногословен, и это как ничто лучше демонстрировало его безразличие ко всему в этом мире.       – А это-то тут причем?       – Ты просишь ебнуть Рика.       – Да потому что он блять нас подставит!       – Бля да убавь ты громкость, – в полусне пробубнил Чарли.       – Тебя волнует Рик? Или Тим? Думаешь, найдет жопу потуже?       Тоби на полу прыснул от смеха.       Брайану было настолько плевать, что он даже не посмотрел на него.       – Да пошел ты. Вы все пошли нахуй.       – Брайан, ты задрал ныть, правда, – подал голос из-за дивана Димо. Тер полотенцем свою голову так, будто там было что тереть. – У нас все под контролем.       – Заведи бабу, Брайан.       – Ага, и откисни нахуй.       Надо заметить, девушек ни у кого из них не было. Зачем – если они и без них могут получить то, что им нужно, – и даже больше?       Однако можно подумать, Крис знал, о чем говорил.       Ведь девушка у него как-то была.

🔪🔪🔪

      Но она его бросила, когда он предложил ей групповуху. Боже правый, ну и неженка! Где только обронила свое чувство юмора эта зануда? Да пьяный он был – в слюни пьяный! Он никогда бы не отдал ее никому другому, она была только его, никто больше не посмел бы к ней прикоснуться. Он ведь так сильно ее любил: дарил цветы (да, чаще с клумб, но не в этом ли заключается вся романтика, в риске, в маленьком походе против системы и строгих правил?), шоколадки (да, чаще ворованные, но черт возьми! риск! против системы! все такое!) и мелкие побрякушки, которыми бабы любят обвеситься – пока на диско-шар не станут похожи; он и защищал ее от всяких придурков в школе, и катал на своей машине, и трахал так, как она хотела.       Да на что только он не был готов пойти ради нее!       А эта, ха, заявила: «Ты больной, Крис!».       Ты представляешь?       Вот именно – сама она больная.       Ну да, да, может быть, он и не просто ограничился лаконичным «как насчет секса втроем?», а разошелся на некоторые подробности и, предположим, вообще допустил не совсем «втроем», но все-таки – это такая глупость, мелочь после всего того, что он для нее сделал за те полгода, сколько терпел ее инфантильное «сосать не буду, противно!», терпел, когда она, поплавав в реке, садилась в машину с мокрой жопой (да, идиотка несчастная, сиденье кожаное, но кто потом будет оттирать разводы? ты, что ли?), когда жрала мимо рта в машине же, хотя пора было уже, между прочим, и за фигурой начать следить: за время их отношений она пожирнела фунтов на тридцать, и ладно бы все ушло куда надо, но нет – росли у нее только живот и щеки. О, а вот тебе ситуация: как-то раз у этой придурочной начались эти ее дни – ну, месячные – прямо на улице, и она убежала в туалет при кафе и заставила его, Криса, идти в магазин за прокладками. А Крис что – так похож на идиота? Какого черта он должен был заниматься такой херней? Он себе вроде девушку завел, а не генератор ебаных проблем. Но подожди, вот еще история: однажды она обмочилась от смеха в кинотеатре. Как тебе такое? Ага. Как маленькая, ей-богу. Только дети так себя ведут – терпят до последнего, и затем происходит мини-трагедия.       А еще она жрала козявки, когда думала, что осталась тет-а-тет с собой и своими ебнутыми гастрономическими предпочтениями.       Зато член в рот – это мерзость.       Да к черту ее.       И на кого, на кого Крис потратил полгода своей жизни?       Из-за нее он один раз даже отказался пойти с парнями на ночной рейд! Вместо этого сидел у нее дома, ел печенье, которое она испекла (признаться, неплохое, но могло быть и лучше), смотрел тупой фильм, который она выбрала, а взамен получил восхитительное нихуя. Она даже в жопу не давала, о чем речь. И почему? «Это слишком грязно» – так клизмы вроде вне законодательства не объявляли. «Кишечник не для этого» – из твоего рта всякого дерьма выходило куда больше, дорогуша. «Это больно и неприятно» – дура, ты и полпальца в заднице всегда брезговала, откуда тебе знать.       Ну та еще, короче, стерва. И никакой абсолютно отдачи же, а Крис ее любил, как кретин последний. И если он и больной – то только поэтому.       …Ей еще повезло, что он не выловил ее на улице и не отвез на ферму. Там бы они уже все с ней порезвились – Крис бы поделился, в конце концов, это его даже немного заводило. Тогда она бы и сосала, и давала в жопу, и даже открыла парочку новых возможностей своего тела.       Тела – на троечку с натяжкой.       Но факт того, что она могла заплатить за все те издевательства, которые Крису пришлось вынести, накинул бы ей два балла до безукоризненной пятерки.       Да и с ней можно было бы делать все что угодно, уже ни в чем себя не ограничивая, так что это даже не имело бы большого значения...       Жива она осталась лишь потому, что многие ее родственники знали Криса. Тупая пизда моментально всем растрепала об их отношениях. Глупо было бы что-то делать с ней. «Ревнивый парень с друзьями изнасиловал и расчленил свою бывшую девушку» – вот что красовалось бы на передовицах газет. Не ревнивый, а преданый! Журналюги кипятком ссутся от таких историй. А копы – от подобных дел: раскрыть их – как два пальца об асфальт.       Когда они расстались, по школе начали гулять ее голые сиськи. Фотографии. Она присылала их Крису, пока они еще были вместе. И как только ему удалось уломать ее на подобную авантюру – да до сих пор не верилось. Однако справедливости ради – он все-таки никому эти фото не пересылал, разве что парням, но в этом не было ничего такого – они ведь друзья. Ха – вот же черти! Наверное, кто-то из них передал их дальше – и стали сиськи Моники – так звали эту суку, познакомься, наконец, – общественным достоянием. Никто, правда, не знал, что это она, лица на фотографиях не было видно, как и любых других опознавательных черт, так что мразь еще легко отделалась. И Крису было начхать, кто там видел ее сиськи теперь. Более того – он не пожалел денег и распечатал эти фотографии, а ночью, пробравшись в школу, они все развесили их на каждой стене, по всему коридору, напихали в шкафчики и написали «ЗАЧЕТНЫЕ ДОЙКИ» – на ее. Утром отовсюду на учеников старшей школы города Оксли глазели здоровыми темными сосками сиськи Моники – куда ни плюнь (да-да, плюнь на них как следует, разотри, задай им жару, м-м-м...).       О, как она плакала.       И как бросилась на Криса с воплями, едва завидев. Ух! Какая же она была горячая в тот момент! Страстная. Активных девчонок нельзя не любить. Даже когда они пытаются исцарапать тебе лицо; когда матерят на чем свет стоит; и колотят этими своими маленькими ничтожными кулачками – прелесть.       Естественно, она обвинила во всем Криса. В его телефоне даже рылся директор, хотя по закону это наверняка было недопустимо, но ничего компрометирующего так или иначе там не нашел.       Видел бы ты лицо этой твари.       Моники, не директора.       Хотя и его тоже.       Они оба сели в лужу в тот день. В лужу собственного говна.       Конечно, Монику нельзя было убивать.       Но никто не мешал Монике угрожать.       И тискать в мужском туалете.       Вот какая у этого предыстория: Моника употребляла наркотики – экстази, амфетамин. Это было всего пару раз, но у Криса и такая фотография от их отношений на память осталась – как знал, что пригодится. Угу-м, Моника, а что это ты там делаешь с этой купюрой, что это за полосы на зеркальце такие белые? Ее отцу это бы понравилось. В переносном смысле, ясное дело. Помимо того, он был суровым приверженцем мужского шовинизма – и если бы Моника наплевала на фотографии и рассказала родителям о том, что ее домогаются, отец бы и мокрого места от нее не оставил, оклеймив сразу и наркоманкой, и шлюхой.       О, Моника, но ты ведь та еще шлюха, да? Грязная ненасытная шлюшка.       Бывало, они, по двое в основном, как и сегодня, хватали ее за руку и утаскивали в туалет. Мужской и женский находились рядом – все было предельно просто для выполнения. Там они заталкивали ее в кабинку – и тут дальнейшая судьба Моники отдается на растерзание твоей фантазии.       Шутка!       Говорить об этом Крис, Брайан, Чарли и остальные могли часами.       Они не насиловали ее, чтобы не разводить лишнюю грязь, ко всему прочему – чаще на все про все у них было минут пять, не больше. Это чертовски мало по всем пунктам, но точно достаточно для того, чтобы как следует раздразниться. Особенно сводили с ума ее сдавленные попискивания сквозь ладонь и исступленно сжимающиеся коленки. И слезы. Слезки. Ну конечно – будто никто не трогал ее раньше. Притворщица. Тебе же нравится, шлюшка. Ты вся уже мокрая. А девчонки всегда намокают, когда возбуждаются.       – Так что перестань ломать комедию. – Брайан лизнул ее в шею и захватил краешек уха губами, посасывая. Моника была такая горячая – теперь уже во всех смыслах. Ее яремная вена стучала совсем рядом, Брайан, кажется, чувствовал ее пульсацию кожей – как накатывал и накатывал жар от того места, где она трепетала. Он вернулся к шее, пока девчонка отвлеклась и пыталась убрать уже не только его руку, но и Тоби – от своей промежности, с трудом борясь с желанием укусить – такое живое биение под этой тоненькой, благоухающей какими-то фруктовыми духами кожей... Он мазнул языком по линии вены, перехватывая ее трепет и нарочито сильно надавливая кончиком, будто не бросая мысли добраться до этого живительного очага, и теснее, с переменным напором прижимался к бедру Моники ноющим членом, едва-едва не вгрызаясь в ее плоть каждый раз, как тугой узел в паху сжимался крепче, выгоняя разлететься от живота до самых пяток волны мучительного импульса.       Тоби изначально очень удобно на самом-то деле дернул голову Моники вбок, запутав в волосах пальцы: Брайан был ее выше дюймов на семь (не в обиду Монике – он сам по себе был довольно высокий, но ей, должно быть, все равно не привыкать: Крис в этом плане тоже не промах), и открывшиеся виды не могли не радовать. Конечно, они с Тоби сразу начали с того, что стянули с нее джинсы вместе с трусами – и последние так мило застряли на ее бедрах, совсем-совсем рядом с тем местом, которое прятали, что костяшки не могли их не задевать. Они были такие мягкие. Ее трусики. Очень приятны даже случайным касаниям. А еще – влажные. Она думала обо всем этом, да? Точно. Представляла, как ее зажмут в туалете и начнут лапать. Тебя это заводит, крошка? Это маленькое эротическое приключение. Осталось всего две минуты навскидку, сделай же и ты что-нибудь, не одной тебе тут наслаждаться!       А Крис говорил, что ты эгоистка.       Тоби плотнее вдавил пальцы в ее щеки, затыкая; перехватил отпирающуюся руку и, подавшись бедрами, сжал ладонь поверх ее, вынуждая обхватить член. Моника снова издала какой-то звук, а ее ногти аккомпанировали ему коротким глухим скрежетом по джинсе. Да, малышка, приложи все усилия. Давай. Впейся этими ноготками. Проткни ткань. Достань до кожи. Сделай это!       Брайан устроил ее вторую руку на своем паху. Потерся о противящеся раскрытую ладонь, теперь заполучив ее киску в одно только свое пользование – сунул второй палец, вдвинувшись до упора, самыми подушечками прощупывая гладкий упругий купол маточной шейки. Если было бы больше времени – можно было попробовать найти там маленькое отверстие. Моника, конечно, не рожавшая, так что у нее оно будет в форме точки – на уроках анатомии о таком вряд ли расскажут, но никто не отменял саморазвитие.       Отец так гордился, когда видел Брайана за анатомическим учебником.       Он думал, что Брайан пойдет в медицину после школы. Станет хирургом, или около того.       Ему необязательно было знать, что непосредственная практика у Брайана уже началась – с тринадцати лет.       Брайан щипнул шею Моники губами, слегка лишь всасывая кожу в себя – нельзя оставлять на ней засосы.       А так хотелось...       Пометить ее. Подарить что-то от себя в напоминание. Стать ближе к ее крови, что хлынула бы из капиллярных глубин плоти настолько близко к вне, что не составляло бы уже никакого труда разглядеть эту красоту и невооруженным глазом.       Пока Тоби приглаживал волосы Моники – золотистые, немного волнистые, как протянувшийся с ложки застывший натуральный мед, – в мало-мальски приличную прическу, уже расслабив мокрую от слез ладонь на ее лице, Брайан надел на нее обратно белье и джинсы, даже ширинку застегнул и пуговицу продел в петлю – лишь бы коснуться ее в том месте лишний раз.       Пальцы еще помнили жар ее тела изнутри, влажные, липкие.       ...Черт, как много еще хотелось с ней сделать.       – Повторим как-нибудь? – прошептал Тоби, прижав пальцем одну ноздрю, то ли тем напоминая Монике о фото, где она снюхивала дорогу, то ли как-то поддевая в своей манере, то ли это и вовсе был один из этих его тиков.       А потом он сделал полушаг назад – и Моника вылетела из кабинки, обронив всхлип, едва не сорвавшийся в рев, чуть не запуталась в своих же ногах и не свалилась.       Такая напуганная, крошка.       И такая вкусная.       Отпустив Монику, Тоби и Брайан разошлись по разным кабинкам. Точнее – Брайан зашел в другую. Ему было плевать, он мог подрочить и так, но Тоби уперся – во-первых, все-таки хотелось полностью уединиться со своими мыслями, пока свежи впечатления, а во-вторых – вид дрочащего прямо напротив парня либидо не способствовал. Так что они немного поспорили перед этим – кто останется здесь. Аромат Моники, казалось, замер на стене кабинки, улегшись невидимым облаком поверх всех рисунков пенисов, сисек и карикатурных человечков, кривых цитат без малейшей претензии на достоверность и грамотность и зачастивших напоминаний о том, сколько, как и под каким предлогом чужую маму сношали, – аромат фруктов, ее медовых волос и сладких выделений. Тоби оправдался тем, что его свобода была ограничена по той причине, что он затыкал девчонку все время, тогда как у Брайана обе руки были в распоряжении – и он ими неплохо поработал, хватит и того. У Брайана особых аргументов не было, да и завязывать дискуссии с Тоби после такого – уж точно мазохизм чистой воды, так что да – он вышел.       А Тоби, спиной улегшись на стену, где до недавнего времени хныкала Моника, спустил джинсы и тут же, не касаясь всего члена, сместил крайнюю плоть на головку – мышцы дрогнули меж лопаток, а ноги приятно обмякли.       Двигая рукой по члену, он вдыхал запах, оставленный Моникой и умноженный воспоминаниями, и представлял, как трахал бы ее в этой же кабинке, опустившись с ней на колени, уложив ее голой грудью на крышку унитаза и вдавив щекой в холод сливного бачка. Может, связал бы ее – но только руки, ничего глобального, – а лезвием топора проминал складочки кожи на затылке, наверняка бы там собравшиеся из-за ее вздернутой головы.       И отвел бы руку чуть вбок разочек, взрезая эту мякоть...       И припал ртом к сочащейся кровью ранке...       Он кончил в ком туалетной бумаги, думая о Монике, ее аппетитном, идеально подходящем его топору затылке и, конечно же, тугом, скользком, горячем влагалище.       А после вышел из туалета и направился в столовую, пока еще не закончился перерыв на обед. У него жутко болело горло – ночь в кемпинге все же не прошла для него бесследно.       Если тебе, кстати, интересно, что в тот день было у Криса дома дальше – то ничего особенного. Они еще немного посидели у него и потом отправились по домам: кого-то отвез сам Крис, кого-то Димо. Рика, как и обещалось, они тоже доставили до родной двери – в общем-то, в целости и сохранности, если не опускаться до всяких незначительных подробностей.       С Риком после того дня они больше не пересекались, впервые его увидели лишь когда школу наконец открыли. То есть – сегодня. И сегодня по школе Рик ходил как полутруп: потерянный, с обесцеленным взглядом, бродил вдали ото всех, на уроках присутствовал лишь физически – разумная часть его, кажется, воспарила где-то не здесь. Миссис Маклафлин, учительнице английского, смуглой длинноволосой шатенке тридцати пяти лет, потребовалось позвать его три раза, чтобы он вытащил голову из задницы и все-таки ее заметил.       – Извините, я прослушал.       – Читай, Ричард. Четвертая глава. Аттикус вернулся домой.       Рик уткнулся в книгу, тщетно пытаясь найти нужный момент.       Сидящий позади него Димо отвлек его тычком в спину и подсказал номер страницы. У него не было желания помогать ему, Димо помогал банде: если Рик и дальше будет тормозить, учителя заметят изменения в его поведении и отправят к психологу. Школьный психолог, конечно, это как пиво безалкогольное – беспонтовая хуйня, но Рика в его состоянии вынести могло и от простой газировки. Улавливаешь аналогию?       После урока Рик не торопился покидать кабинет: он знал, что Димо и Чарли тут же увяжутся за ним. Утром Тим с Крисом подошли к Рику и поинтересовались, остался ли их секрет собой. Получив угодный ответ, они наказали никому больше Рика не трогать, но Димо никак не унимался со своими издевками в его адрес, а Чарли… Интересно – а что по всему этому поводу думал Чарли?       Ему ведь… не могло быть все равно?       Миссис Маклафлин взяла бумаги и вышла из-за своего стола. На ней были малиновая рубашка и черная юбка-карандаш, идеально подчеркивающие все ее женские достоинства.       Туфли на небольшом каблуке ритмично застучали по паркету.       Когда она уже подошла к двери, рука Димо, вцепившаяся в ручку, перегородила ей дорогу.       – Миссис Маклафлин! – Димо счастливо ей улыбнулся, – можно открыть вам дверь?       Она вытянулась, взяв бумаги обеими руками и замявшись. У нее были мягкие черты лица и добрый взгляд. Она обронила неловкое «ам», но все же согласно кивнула и улыбнулась в ответ:       – Ну открой.       Димо пропустил ее в коридор, затем наблюдая, как шла она дальше. Ее тонкие подтянутые икры в капроновых колготках выглядели просто сногсшибательно.       – Ты заигрываешь с училкой, серьезно? – с насмешливым выражением на лице произнес Чарли. Они направились к своим шкафчикам. Напоследок Димо отсалютовал Рику двумя пальцами у виска.       – Слово «галантность» тебе о чем-нибудь говорит, увалень?       – Да кому ты пиздишь.       Они стояли в коридоре и болтали о всяком разном. На разговоры об убийствах в школе стояло строгое табу – они крайне ответственно подходили к вопросам конспирации. Ты не подумай, что убийства полностью заменили им будни обычных подростков: их все еще волновал мир вокруг, учеба, их семьи, политика. Недавно, к примеру, прошла церемония инаугурации Джона Маккейна. Он стал сорок четвертым президентом США.       Интересно, каково это – управлять целой страной? Пожалуй, от такого уровня власти можно и свихнуться.       Короче, они разговаривали ни о чем. И продолжили бы до тех пор, пока не настанет пора расходиться – у Димо следующей была информатика, а у Чарли физика, – но вдруг…       – Это че? – Чарли кивнул куда-то Димо за спину. Тот обернулся, но ничего не заметил.       – А?       – Вон та.       – Че? – он попробовал еще раз. Снова неудача.       – Да герла вон.       – Бля, я не понимаю о ком ты говоришь, можно мне чуточку мать ее конкретики!       – Ахуеть у нее волосня.       Пенелопу Карго, так звали ту герлу, на самом деле сложно было не заметить даже в движущейся толпе. В смысле – ты когда-нибудь видел волосы такой длины? Она буквально пинала их коленками, когда шла. Они были очень длинные и черные, как две струи мазута, стекающие по ее плечам, и сами по себе тоже напоминали какую-то мерзкую маслянистую жижу. Кажется, она не мыла голову с самого своего рождения.       Она была пухлая, большелобая, в джинсах цвета ржавчины и синей спортивной кофте поверх белой футболки. Остановилась у противоположного ряда шкафчиков и полезла в рюкзак.       Не увидеть ее в школе раньше они просто не могли. Неужели новенькая? А почему она пришла зимой, а не в начале учебного года?       …К слову о школьных девчонках – училась с ними одна. Звали ее Стейси, хотя «Стейси» там и не пахло. В ней было фунтов триста, не меньше. И ведь она ходила-то только в среднюю школу, а уже была жирнее, чем Чарли сейчас.       Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы захотеть отряхнуться: маленькие поросячьи глазки, толстый горбатый нос, щеки побитые ветрянкой и двойной подбородок. Ну и уродиной же она была, боже правый. И никогда не закрывала рот – во-первых, потому что жрала безостановочно, а во-вторых, потому что ей было сложно дышать из-за такого количества жира. Бывало, сидишь ты в столовой, обедаешь, а сзади к тебе со слоновьей грацией подкрадывается эта тяжело пыхтящая туша и говорит:       «Брайан, можно подсесть?»       На тот момент Брайан тоже ходил в среднюю школу. В начальных классах его подсадили к этой жирухе, и он просидел с ней за одной партой до самого выпуска. Они общались, но только на уроках, все остальное время Брайан проводил с парнями. Позже Стейси с какой-то радости решила, что они друзья: подбегала на переменах, делилась конфетами, трепалась всем о том, какие они приятели. Потом, когда они стали постарше, – она начала вести себя уже откровенно странно. Однажды в день Святого Валентина Брайан получил от нее сердечко, вырезанное из красного картона, с признанием в любви. Отправитель не подписался, но Брайан знал, как выглядел ее корявый почерк.       О боже. Это было ужасно.       Она не давала ему проходу. Очень скоро она осмелела вкрай и начала нести всю эту херню про влюбленность напрямую. Честно говоря, сначала Брайан не придавал этому особого значения – надеялся, что она сама отстанет. Неужели она не понимала, что даже их дружба была едва ли не противоестественна: где он – а где она. Ее внимание ему даже не льстило – это все равно что кичиться коровьей лепешкой, прилипшей к подошве.       Наверное, в этом заключалась его ошибка: не оттолкнув ее сразу, он, можно сказать, принял эти «ухаживания».       Однако у всякого терпения есть предел.       И в конце концов, Брайан не выдержал: он высказал ей все.       «Да пошла ты уже нахуй, страхоебина», ну, это если вкратце.       Она впечаталась в него непонимающим взглядом и по-бестолковому заморгала. Вероятно, она подумала, что все это ей просто послышалось. Богатая фантазия Брайана явила ему грандиозное падение мира в ее глазах. Его полнейшее затопление. Стейси разревелась и ушла, и Брайан не видел ее весь оставшийся день, зато после выходных она как ни в чем не бывало пришла в школу – но к Брайану уже не подходила, как обычно, даже не смотрела на него. Она выглядела печальной и подавленной, мать ее, отверженной. И эта ее демонстративная обида, внимание пусть и другого плана, но по-прежнему направленное на него, – взбесило его до дикости. Она рассчитывала на что? На то, что Брайан подойдет к ней сам, попросит прощения, возьмет ее толстую культяпу в свою руку – и сводит в кино? Или кафе? Или сразу приведет к себе домой? С родителями познакомить, как же – мать бы вмиг поседела, она всегда хотела, чтобы Брайан нашел девушку себе под стать: высокую, стройную, красивую. Брайан мог бы привести Стейси домой только матери назло – но, скорее всего, после такого он бы ни в жизнь от этой коровы уже не отделался.       А отделаться от нее он хотел.       Лично поставить точку.       Наглядно показать ей, что бывает, когда ты забываешь о том, кто ты есть.       Под конец учебного дня Брайан извинился перед ней.       «У меня просто был тяжелый день. На самом деле я не думаю о тебе так. Прости меня. Хочешь погулять?»       Он ее даже обнял.       От Стейси пахло потом и колбасой.       Его едва не стошнило на нее.       Разумеется, она его простила.       Брайан взял ее под руку – и так они шли через всю школу, цепляя на себя недоуменные взгляды. Один такой взгляд принадлежал Тиму. Хоть Брайан и рассчитывал встретить кого-то из парней в тот момент – ведь это было важным условием для осуществления его плана, – наткнувшись именно на него – он немного испугался, на какую-то секунду он и сам поверил в искренность их со Стейси «отношений» – так Тим на него посмотрел. Он почти ощутил себя идиотом: и что я вообще делаю? Но не дав ему просто пройти мимо, Брайан собрался, окликнул его и сказал:       «Тим, сегодня не получится, я иду гулять со Стейси. Твой учебник кстати».       А потом он незаметно для Стейси Тиму подмигнул.       Учебник, который он ему передал, был его. А в учебнике – была записка. Тоже его. Он написал и вложил ее меж страниц заранее.       Отходя от темы – вообще-то нельзя было говорить об этом посреди школьного коридора, тем более брать Стейси за руку – пока они привлекали к себе столько внимания. В дальнейшем это, конечно, никак им не навредило, но это лишь везение. Полагаться на удачу вечно глупо, поэтому теперь они вообще практически друг с другом в пределах школы не общались, не считая Чарли и Димо, которые с нулевого класса ходили друг за другом хвостом.       Они сели на свои велосипеды и поехали куда глаза глядят. Так Брайан объяснил Стейси. В действительности Брайан направлялся к небольшому парку, на самом деле обычной еловой алее в перелеске, на окраине города: туда заглядывали люди, но нечасто, тем более в будний день; куда чаще там можно было встретить собак, лисиц и прочую лесную живность.       Добравшись до места, они слезли с велосипедов и дальше катили их в руках. Брайан еще раз извинился перед Стейси, потому что он просто не знал, о чем с ней еще разговаривать. Благо в парке Стейси прорвало на задушевную беседу – на монолог, потому что Брайан лишь слушал, – она наговорила ему кучу подробностей из своей жизни: неуместных, странных, глупых. Спустя десять минут их прогулки Брайан узнал, где живет ее бабка, во сколько Стейси ложится спать, почему она не любит помидоры и сколько раз за свою жизнь родила ее кошка. «Ага». «Ого». «Прикольно». У него начала болеть голова от такого количества информационного мусора, которым продолжала пичкать его Стейси, он почувствовал к ней такое отвращение, какого не испытывал никогда и ни к кому.       Чтобы совсем не сникнуть, он представлял, как Стейси ревет. Как она ползает по земле, грязная, с взъерошенными волосами. Как она умоляет остановиться и пытается дать отпор.       Он так увлекся, что его начало потряхивать.       От предвкушения.       Когда они уже шли к выходу из парка – Брайан увидел, как с дороги им навстречу выехали четыре человека. И он очень быстро их узнал.       Сердце его забилось в дикой радости. Руки натурально затряслись.       Тим позвал всех.       Брайан обернулся на Стейси, давясь улыбкой.       Ловушка захлопнулась.       Парни подъехали к ним и слезли с велосипедов. Стейси сначала ничего не поняла, но как только она посмотрела на Брайана – с ее глазами что-то случилось. Это был тот же взгляд, что и в прошлый раз – когда Брайан ее послал. Только теперь она никуда не могла сбежать – просто потому что никто бы ей этого не позволил.       Она решилась взять его за руку, но Брайан отмахнулся.       Ему очень хотелось сказать ей что-нибудь вызывающее, жесткое, нагрубить ей, обозвать, чтобы увидеть ее реакцию и на это. Но он не смог. И Стейси молчала. У них в крови бушевал адреналин. Брайана трясло от возбуждения. А Стейси задрожала в панике.       Она сказала ребятам: «Привет».       Они тоже поздоровались с ней.       Затем она сказала: «Ну ладно, я пойду тогда».       А они перегородили ей дорогу.       «Как жизнь, Стейси?» – спросил у нее Димо. В то время у него еще были длинные волосы, поэтому он стянул на пальцы резинку и начал собирать хвост.       Стейси проигнорировала его и пошла напролом.       И тогда все началось с того, что Крис поймал ее за рукав куртки.       Она стала тут же вырываться и вопить. Тим схватил ее за косу, торчащую из-под шапки, и дернул на себя. Стейси сделала резкий разворот к нему, коса совершила полуоборот вокруг ее шеи, натянувшись, – и Стейси подогнула ноги от боли, зажмурилась, сжала свои волосы, пытаясь вырвать. Шапка слетела с нее. Она закричала:       «А-а-ай! Отпусти-и!»       Тим потянул ее вниз, и Стейси упала на колени.       Когда Чарли толкнул ее, подпрыгнув, она завалилась на спину. Задрала кверху ноги, как черепаха, и начала его оскорблять, и попробовала встать. Чарли пнул ее в плечо, а Крис предотвратил очередную попытку, наступив ей на руку всем весом.       Она завизжала.       Ей тут же запихали в рот ее шапку и сверху зажали ладонью.       Пригрозили ножом: «Будешь орать и брыкаться – порежем».       Стейси стоило бы поверить.       На тот момент в их списке жертв уже давно числились люди.       Когда она успокоилась – она еще плакала, но больше не боролась, – ее подняли и повели вглубь аллеи. Брайан держал ее с Крисом. Периодически она с ним говорила (шапку все же пришлось вытащить, потому что она задыхалась), умоляла отпустить. Это был первый раз за тот день, когда Брайан действительно желал поддержать с ней беседу. И он отвечал ей с удовольствием:       «Заткнись».       Они сошли с дорожки и затащили Стейси под деревья и кусты, где никто не мог бы их увидеть. Стейси все же не послушала, опять задергалась. Ее бросили на землю и пнули пару раз в жирное брюхо. Она начала раскрывать рот и корчиться, у нее перехватило дыхание, но, что главное, она прекратила.       «Ну и что мы будем с ней делать?», начал Тим.       «Все что угодно», допустил Брайан.       «Думаю, ее надо проучить», сказал Димо.       «Да, чтобы она точно все поняла», дополнил Чарли.       Крис опустился к ней и потрепал за мокрую щеку.       «Как будешь выбираться?», спросил он у нее.       Стейси завыла в мольбах.       «Пусть жрет землю».       Наверное, они все тогда находились в состоянии сильной душевной взбалмошности. Они ведь не просто выбрали первую попавшуюся жертву – они все это спланировали. Как раз тогда они и пришли к выводу, что всегда должен быть план – и не только ради безопасности: план – это гарантия грамотного достижения цели; цель – одна из ключевых структур жизни: достичь поставленной цели – укротить эту жизнь. А на такое способны лишь лучшие.       Можно сказать, для них это был своего рода новый опыт.       Поэтому они были крайне вдохновлены.       Поэтому Стейси действительно заставили жрать землю.       Ее сразу же схватили за волосы на загривке и ткнули лицом в кашу из жухлых листьев и завядшей травы. Она заревела по-животному, впиваясь в грунт пальцами. Конечно, она не взяла в себя ни крошки, но проблемой это не было: угрожая ножом, они бы заставили ее сделать все, что только придет им в голову. Пока что они просто наслаждались этим чувством: совершенная власть – не только над Стейси, а над самой жизнью. Как щенкам, улицезревшим мир впервые, им было любопытно все. Стейси открыла им этот новый мир – который заранее принадлежал им. Только протяни руку. Только подумай об этом.       Ты волен делать все.       «Нет. Пусть лижет ноги».       «Точно, ты слышала? Приступай».       Ее потянули за капюшон куртки. Шагнули ближе. Брайан ощущал себя центральным персонажем в этой главе их истории – потому что он все это и затеял. Именно поэтому это он встал над ней, запустил пальцы под торчащие пряди, сжал в кулак ладонь и направил ее. Он вдавил ее носом Тиму в ботинок – своеобразное извинение даже за ненастоящую измену. Брайану хотелось заявить Тиму о своих чувствах. Тогда речи об отношениях между ними еще не шло, хотя они уже занимались сексом. Пихнув рожу Стейси Тиму в ноги, Брайан впервые как бы сказал ему: я тебя люблю; смотри – как я тебя люблю; я сделаю для тебя все.       «У меня нож», сказал Брайан Стейси. «Я порежу тебе лицо, вылизывай, сука».       Стейси, издав протяжный рев, приоткрыла рот и неуверенно высунула дрожащий язык. Брайан развеял все ее сомнения, надавив на затылок. Когда он заметил, что она сомкнула губы, он поднял ее голову, приставил нож к щеке, пообещал: «Не будешь делать что говорю – тебе точно пиздец», уткнул снова – и Стейси, куда более замотивированная, зализала нос ботинка Тима.       Ее язык оставлял влажные блестящие мазки. Серая подсохшая грязь темнела, напитавшись ее слюной, за ней начинала проявляться рыжая кожа ботинка. Периодически Стейси прерывалась и стонала: «Все! Все-е-е!», и тогда Брайан встряхивал ее и велел не останавливаться.       Остальные стояли вокруг них и смотрели, ожидая свою очередь на «чистку».       Пока Стейси работала языком, роняя слезы и сопли, Тим дернул ногой, слегка пнув ее по носу. Она айкнула и закашлялась, потянула руку к лицу, попыталась вытереть язык.       Брайан запрокинул ее голову, не позволив, а далее направил к ближайшей паре ног. Уговаривать долго Стейси уже было не надо.       Затем же, как она вылизала их ботинки, ей все-таки скормили пару пригоршней земли. Бо́льшую часть она, правда, выплюнула, но четверть точно проглотила.       А чтобы ей было проще –       «Свинья, открой рот».       «Открывай рот сука».       «Видела "его" когда-нибудь?»       «А может ты нам тоже что-нибудь покажешь?»       – ей помочились в рот.       Она стояла на четвереньках и завывала, отплевываясь. После этого ее обильно вырвало. Ее туша содрогалась в рыданиях и приступе. Ее пнули в задницу, и она завалилась вперед. У нее аж зубы стукнули, когда она долбанулась о землю подбородком. Кровь выступила на ее губах.       «Ты мерзкая. Уродка. Грязная вонючая свинья».       «Блять, ты испачкала куртку».       «Ну а че еще взять со свиньи».       «Снимай одежду, туша».       «Снимай».       «Быстро блять!»       ...Они не убили ее, нет. Честно говоря, ничего серьезного они ей вообще не сделали: просто немного проучили.       Стейси в школу месяц не ходила.       А потом вообще перевелась в другую.       И они до сих пор мечтали найти ее. Особенно Брайан. Он очень хотел ее увидеть.       На этот раз – они бы не стали ее жалеть.       …Эта девчонка, ну, новенькая, длинноволосая, была чем-то на Стейси похожа. То же круглое лицо, такой же нос с горбинкой, такая же коротконогая и одевается как попало, разве что она была не настолько толстой.       – Ее лбом можно пробивать долбаные стены, – приметил Димо.       – Она на касатку похожа. Знаешь, эта рыба из «Освободите Вилли».       – Ага. И жирная тоже как касатка.       – Которая никогда в жизни не видела воды.       Они постояли еще недолго, а потом пошли на урок.

🔪🔪🔪

      Ты не поверишь!       Как оказалось, эта грязнуля тоже ходила на физику.       Чарли с удивлением осознал, что она шла в одну с ним сторону. И, наверное, ощутил что-то около радости, когда увидел, как она зашла в класс. Не то чтобы она так была ему интересна – хотя, возможно, это можно было назвать и так: поверхностный интерес, желание разобраться, что это за фрукт – и какая у него подноготная.       Ладно, ему действительно очень хотелось узнать девчонку получше. Что-то такое, кажется, в ней было. Интуиция, понял?       Учитель стучал по доске мелом, выписывая формулы. Воспользовавшись его неосведомленностью, Чарли оторвал от листа тетради угол, пожевал бумажку немного, скатал в шарик и сунул в пустую ручку. Девчонка сидела за второй партой в среднем ряду, спереди и сбоку от него.       Он наклонился над партой – и плюнул ей в спину.       – Йо, лобастая, – прошептал он вдогонку.       Девчонка обернулась через плечо. Завозила взглядом по классу, слегка нахмурилась – и затем опять села ровно.       За неполный час Чарли плюнул в нее еще четыре раза, но больше она не двигалась.       Зато когда учитель оповестил об окончании урока, задвигалась девчонка крайне активно – и прямо на него.       Она толкнула его плечом в коридоре, едва Чарли вышел из класса.       – Это ты плюнул бумажкой мне в волосы? – ее голос фонил возмутительной напыщенностью, сильно искаженный южным акцентом. Она по-бесячему тянула гласные.       – Че? Я целился в спину, – сказал Чарли. Он никогда не скрывался, не увиливал. Вранье давалось ему тяжело, он ненавидел секретничать, консервировать в себе все эти тайны, потому что с этим ему хватало банды, – и предпочитал говорить обо всем напрямую. Тайны – они на то и тайны, что сохраняют их по причине не самого приятного содержания. А если говоришь как есть – пропадает возможный сценарий твоего раскрытия – и, собственно, сглаживается вся «неприятность». Последствия же такой откровенности Чарли обычно не волновали.       – Хреново у тебя тогда с прицелом. – Девчонка перенесла вес тела на одну ногу, вторую выставив вперед и подперев рукой бок. – Я Пенелопа. Можно просто Пенни, но не тебе.       – Да пошла ты, сучка.       – Тупой жирдяй.       Чарли сделал шаг и дернул ее за руку, и вся важность ее позы разрушилась.       – Че ты сказала? В зубы давно не получала?       – Боже, отпус-сти меня! – Пенни вырвалась, нахмурилась. – Фу, у тебя что – лишай? Это что? – Она с отвращением посмотрела на его руки и вытерла об одежду свою. – Пиздец тебе, если ты меня заразил этой херней, – заявила она с апломбом.       – Ты тупая? Это витилиго. И это тебе пиздец.       – Да пошел нахуй.       – Сама пошла нахуй.       – Урод.       От дальнейшей эскалации их конфликта Чарли себя удержал, потому что на них начинали коситься люди.       Пенни наверняка приняла это на свой счет – и гордо отвела взгляд. Она поправила на спине рюкзак и обошла его – и в заключение буркнула что-то на ходу.       – Че?!       Чарли крикнул это почти неосознанно.       – Ниче! – крикнула в ответ Пенни, не обернувшись.