зверьё

      Холодно.       На улице во всю занимался вечер, под ногами скрипел рыхлый снег, ботинки скользили на оледенелом асфальте; свежий морозный ветер развевал волосы, и они липли к губам, смоченным выдыхаемым паром.       Руку, держащую телефон, уже начало слегка покалывать.       – Ты не боишься отпускать ее? Вдруг она убежит?       – Да нет, с чего бы ей убегать. Она всегда рядом со мной.       – Ну смотри. – Голос помолчал недолго. – Ладно тогда, давай. До завтра. Заведи будильник на пораньше!       – Да я сегодня просто проспала! – хихикнула Эсми. – Пока, до завтра.       Кирстен отключилась.       Эсми убрала телефон в задний карман джинсов, надела перчатку и заозиралась по сторонам: они с Джунипер шли по дороге с двухсторонним движением, и пусть тут нечасто проезжали машины (Эсми жила на городской окраине) – хотя бы одна в любой момент могла подкрасться к ним с тыла.       Джунипер – ее щенок. Ей всего четыре месяца, но она уже, стоя на четырех лапах, мордочкой почти доставала Эсми до живота. Интересно – и до каких пор она будет расти? Маленькая озорная хулиганка. А как она носится!       Эсми с шести лет мечтала о собаке, и в этом году родители сделали ей сюрприз. Эсми думала, что такое происходит только в фильмах: отец вошел в дом с большой коробкой, пошутив, что этот подарок точно не захочет ждать до Рождества. Эсми подбежала к нему и потянула ленту – и из-под крышки коробки высунулся черный блестящий нос. Еще никогда прежде она не была так счастлива. Джунипер была такая мягкая, такая пушистая, будто бы плюшевая! Естественно, Эсми она осознавала всю ответственность за Джунипер. И она стала ее новой подругой. Они ходили вместе на длительные прогулки по несколько раз на дню – и в дождь, и в снег, – Джунипер спала с ней в одной кровати, хотя мать этого не одобряла, Эсми сама водила ее в ветеринарную клинику на прививки и осмотры. Даже в школе она думала только о ней. Мечтала прийти домой – и стиснуть Джунипер в объятьях, пока та бы виляла хвостом и облизывала ее щеку.       – Джунипер! Иди сюда! Пошли!       Единственной проблемой Джунипер было то, что она чересчур активная, и это даже несмотря на то, что Эсми много времени уделяла играм с ней. Вот даже сейчас, после того, как они поиграли в пятнашки, поперетягивали палку, – энергии в Джунипер, кажется, был полный заряд. Она бегала по снегу, утопая по самый живот, тыкалась мордой в сугробы, кувыркалась, рыла ямы. Когда она такая возбужденная – Эсми действительно тяжело подозвать ее к себе: Джунипер подбегала к ней, а затем, точно дразнясь, уносилась обратно. Продлиться это могло довольно долго, поэтому в какой-то мере Кирстен была права. Но Эсми просто не могла не отпускать ее: ей всегда хотелось, чтобы Джунипер насладилась прогулкой как следует.       – Эй! Я тебя зову!       Покопавшись еще немного в снегу, Джунипер задрала голову и, примерившись, радостно понеслась к Эсми, скача как козочка. Выбежала на дорогу и пролетела стрелой мимо нее наискосок.       Эсми лишь посмеялась.       Она достала сигареты и закурила. Будет ложью говорить, что причина таких долгих прогулок с Джунипер не заключалась еще и в этом: нужно время, чтобы запах сигарет полностью выветрился.       Только не говорите маме и папе!       Выдыхая дым, Эсми посмотрела на лес, миролюбиво растущий по левую руку. Ее нельзя было назвать мечтательницей, она редко обращала внимание на природу, принимая все это как должное, но иногда определенного рода мысли ею так и овладевали.       Да и, честно говоря, тяжело было не обернуться на него в такой ситуации.       Темный, хоть и не такой дремучий (сквозь него можно было разглядеть едва пробивающиеся огни фонарей, освещающих дорогу на той стороне), какой простирался впереди, за полем, да даже не лес – так, лесок, пролесок, но выглядел уже внушительно: казалось, шагнешь в него, минуешь пару деревьев – и пропал, заблудился, увяз во тьме, что скользила меж стволов. Все ночью такое – мерещится большим, жутким и опасным.       Особенно если ты находишься не в самом людном месте.       Где-то вдалеке, за полем, по-дружески мигала ей стробом вышка телефонной связи, высоченная, торчащая откуда-то из-за леса хитросплетением металлических тенет, подпирала чернильно-синее пузатое небо вместо Атланта.       Ага. Чтобы оно не упало и все под собой не раздавило.       Или же протыкала небо насквозь…       Вечно тебя тянет на всю эту метафорическую муть по ночам.       Но дело не только в ночи.       Здесь так… грустно.       Эсми часто гуляла с Джунипер по этой дороге: тут редко ездили машины, под которые игривая Джунипер могла бы угодить, редко ходили люди, на которых любвеобильная Джунипер могла бы накинуться. Стало быть, они тут из-за нее. Эсми и в голову бы не пришло бродить здесь просто так: тут нечего делать, не на что смотреть, ближайшие дома в ярдах ста, а сама дорога даже не была освещена. Не сказать, что тут могло быть небезопасно – но определенно слишком пустынно и одиноко.       Да. И еще грустно.       – Джунипер, не убегай так далеко! – крикнула Эсми. Никотин вылился в кровь, и она ощутила приятную слабость. Она редко курила для того, чтобы успеть заиметь зависимость.       Услышав ее зов, Джунипер стремглав рванула к ней. Остановилась, не понимая, для чего ее позвали, – и побежала дальше прокладывать пути в сугробах.       Эсми горько улыбнулась от ее беспечности.       Мне бы хоть половину твоей жизнерадостности, подумала она. Обернулась, устремив взгляд на дома, будто бы проверяя – стоят ли они все еще на своих местах, спрятала руки в карманы куртки и, наткнувшись на пачку сигарет, взяла ее в ладонь. Не забыть бы спрятать ее под тем камнем у подъездной аллеи – мать, конечно, не имела обыкновения лазить по ее карманам, но мало ли…       Все когда-то случается впервые.       Раздался свист.       Сердце болезненно ударило в грудную клетку – и будто бы осталось там, напирая на ребра. Все это, скорее, от неожиданности: можно сказать, это первый звук за вечер, который Эсми услышала. Она взглянула на Джунипер: та даже оставила свои игры, встав в стойку и гордо задрав голову. Эсми проследила за ее взглядом, но поняла, что она всего-то прислушивалась. Пусть людей тут было и мало – это еще не значило, что их не было совсем. Вон ведь – город справа: редкие дома, огороженные забором; кое-где в окнах горел свет. В другие дни, правда, когда было еще светло, Эсми встречала здесь гуляющие парочки, подростков и детей. Все они были местные. В их маленьком городке практически невозможно было встретить незнакомые лица и все друг друга знали едва ли не с детства. Повезло тем, кому удалось отсюда уехать. И противное волнение неизменно возникало внутри Эсми, когда она вспоминала, что ее семья переехала в этот город вполне осознанно. Не поверите – поближе к родственникам. Родственные узы в этом месте явно работали по типу какого-то проклятия.       Паутина, пришло на ум Эсми. Этот город словно паутина. Липкий, душный, серый.       Она бесцельно осмотрела дорогу впереди и лес сбоку.       Однако…       При иных обстоятельствах, услышав кого-то, Эсми бы, наверное, даже обрадовалась («я не одна здесь – ну и хорошо»), но не сейчас. Кто-то свистел. А Эсми никого не видела. Возможно, это какая-нибудь компания, идущая по другой дороге, примыкающей к этой перпендикулярно, – она закрыта деревьями, поэтому было бы неудивительно, что Эсми никого не заметила. Вот только была одна вещь, которая упорно не давала ей покоя: полная тишина. То есть, если бы это были люди, занимающиеся своими делами, до этого Эсми бы услышала еще и голоса; а услышала бы она их потому, что свист раздался слишком близко. Ну и потом воцарилась тишина. Может, Эсми вообще показалось?       А может, это было адресовано ей?..       Она немного встревожилась. Она только теперь осознала, что происходит: она одна, несмотря на Джунипер, а место глухое, пусть и дома все еще были в зоне ее видимости, на дворе глубокий вечер, в любой момент могла начаться метель. Что могло бы случиться? Машин она не видела, потому что не видела ни света фар, ни габаритных огней, если только какому-нибудь умнику не показалось уместным их выключить. Она видела лишь, как подмигивали ей сквозь деревья фонари – будто так и заманивали в чащу.       Да сейчас, разбежалась.       Эсми подозвала к себе Джунипер, чтобы посадить уже ее на поводок: пора бы им и идти домой.       ...Но когда Джунипер подбежала к ней, свист раздался вновь: сначала протяжный, как первый, а затем – уже прерывистый, три или четыре раза.       Джунипер застыла и обернулась назад, фыркая.       Нет, это уже не просто случайный звук. Так кого-то зовут. Или призывают. Или, выразиться точнее, подманивают.       И Джунипер сорвалась!       Эсми держала ее за ошейник, но не успела прикрепить поводок. Джунипер, раззадоренно тявкнув, резко рванула от нее. Она прыгнула в кювет с дороги и понеслась прямиком в лес!       О нет!       – Джунипер! – Эсми бездумно погналась за ней. А что еще ей было делать? У нее уже не оставалось сомнений в том, что звали их – или конкретно Джунипер, – но она не задумывалась об этом за тревогой из-за Джунипер: она слишком любила эту девочку, чтобы... чтобы довериться пугающей неизвестности. – Джунипер! Ко мне! Джунипер! Иди сюда! Иди сюда! – кричала она, продолжая бежать.       И Джунипер тоже продолжала бежать.       С собакой Эсми явно не тягаться. Она занималась художественной гимнастикой с восьми лет, но сейчас это никак не могло бы ей помочь: кроме как на школьном поле иногда – она никогда и нигде больше не бегала. Ботинки заглатывали сугробы, в груди уже запекло, ноги быстро уставали, само тело все еще не оправилось от недавней сигареты. Она догонит ее лишь в том случае, если Джунипер остановится сама. А остановится Джунипер – только когда достигнет цели.       И что тогда?..       Джунипер забежала за деревья – и ее коричневый мех, ранее хорошо различимый в темноте на снегу, слился с лесом. Что-то там мелькало, но Эсми это могло просто показаться в суматохе.       Наконец, потеряв Джунипер из вида, она встала.       Посмотрела на лес, чернеющий сплошным пятном, словно самая настоящая бездна.       Загляни в бездну – и она заглянет в тебя.       Как не вовремя она вспомнила эту цитату.       Мысль по аналогии тут же сменилась следующей, более пугающей и кажущейся до жути правдивой:       Кто-то смотрит на меня оттуда.       Внезапный страх просочился в ее тело; и начал терзать, рвать в клочья все изнутри.       Я ни за что туда не пойду.       – Джунипер! Иди сюда! Ко мне! Джунипер!       Но было тихо.       Ни лая, ни щелканья веток, никакого намека на то, что Джунипер услышала ее и побежала навстречу.       Эсми еще раз вгляделась в лес.       Может, это из-за того, что теперь она стояла практически на его пороге, – но больше света фонарей сквозь него Эсми не видела. Одна лишь тьма клубилась перед ней.       Можно подумать, что-то в лесу загородило этот свет.       Да. Слендермен, например.       Чушь какая.       Там никого нет. А бояться темноты – естественно для человека.       Однако как бы она ни пыталась взбодрить в себе бесстрашие – оно спало беспробудным сном, оглушенное первобытным, сидящим в ней уже куда глубже, на генетическом уровне, страхом.       О Господи! Но даже если там, в лесу, никого нет – это еще не отменяло факта, что Джунипер могла просто заплутать. Может, это был вовсе и не свист – а какая-нибудь птица, к примеру… Джунипер могла среагировать даже не на него – мало ли что она увидела. Хорошо ли ориентируются собаки в темноте? Она могла заметить лису или зайца, или белку – кого угодно – и погнаться за ним. А потом она заблудилась. И теперь Эсми в любом случае придется отправиться ее искать.       Ночью – ну ладно – почти ночью, – зимой – и в лес.       «Лучше» приключения и не придумаешь.       – Джунипер, пожалуйста! Иди сюда! Иди сюда, зайка! Прошу тебя, Джунипер!       И снова слова в пустоту.       Эсми постояла еще недолго, подзывая Джунипер, а потом, включив фонарик на телефоне, все же решилась пойти за ней. Ее бедра онемели и теперь исходили покалыванием, в ботинки, вероятно, из-за всей этой беготни попал снег. Она замерзала, но у нее не было выбора – она должна была остаться, чтобы вернуть Джунипер.       Лес, хоть он и едва дотягивал до права называться так, все же встретил ее присущей всем лесам меланхолией и тьмой. Видимость немного улучшилась лишь когда она ступила под деревья. Кусты и маленькие деревца сгибались к земле под тяжестью укрывшего их снега, повсюду торчали ветки и сломанные поваленные стволы. Хотя близилась весна – зима не собиралась сдаваться, обрушая на город метели и морозы день изо дня. Эсми было двенадцать, когда ее семья переехала в холодную суровую Миннесоту из солнечной Калифорнии, и она до сих пор не могла привыкнуть к здешнему климату.       Почему они просто не могут уехать обратно? Зачем они сюда приехали?       Дурацкий штат. Дурацкий город. Чертова Джунипер.       – Ну Джунипер! Иди сюда!       Соскользнувшая сбоку от нее с дерева шапка снега заставила ее неприятно вздрогнуть. Эсми едва не выронила телефон из рук. Страх ладонью пробил грудь и стиснул ледяными пальцами сердце. Ужасное, отвратительное чувство… Эсми бы точно не хотела испытать его снова никогда в жизни – почти как мини-смерть. Она как завороженная наблюдала за все еще парящими в воздухе снежинками, пока они не осели, пока лес снова не сделался неподвижным и немым.       Обезоруженная этим происшествием, она не успела за собственными мыслями, и в голову, наконец, прокралась страшная догадка – она не пугала, она сразу парализовала все ее тело: за мной следят.       Переборов себя, она оглядела все вокруг, подсвечивая себе в помощь местность фонариком. Никого. Хорошая новость, если вспомнить о потенциальных наблюдателях, и катастрофическая – если говорить о Джунипер.       – Джу!.. – вот теперь она действительно задумалась – стоило ли ей кричать, – Джунипер!.. – все-таки закончила она неуверенно.       Что если своими криками я себя выдам? Вдруг пока я ищу Джунипер – кто-то ищет меня?       Она выключила фонарик от беды подальше и убрала телефон в карман куртки. Она не хотела звонить родителям, они бы непременно отругали ее за то, что она отпустила Джунипер на прогулке и теперь по ее вине она сбежала в лес, но все же мимолетом обратила внимание на дисплей: ни одной палочки связи.       Как в каком-то дерьмовом ужастике.       Самое, блять, время вспомнить об ужастиках, Эсми.       Как только свет погас – тьма обрушилась на нее всей своей фантомной тушей. Эсми стояла, слушала свое дыхание – и прислушивалась к лесу. Только когда глаза оправились, она продолжила свои поиски.       Она шла по собачьим следам, вспахавшим снег. Она верила, что если будет и дальше их придерживаться, то так или иначе выйдет к Джунипер.       Вот только с каждым новым шагом в нее закрадывались все бо́льшие сомнения.       Становилось лишь холоднее, мокрые насквозь носки мерзко липли к стопам, она едва чувствовала бедра – помяла их руками, удивляясь тому, что уже почти не замечает собственные прикосновения. Стужа все настойчивее пробиралась сквозь слои ее одежды опасно близко к сердцу: Эсми уже не была так уверена в том, что ей удастся найти Джунипер. Она не собиралась бросать поиски, но она и не хотела их продолжать. Происходящее начало походить на какой-то кошмар: Джунипер будто растворилась, рассыпалась снегом, иссякла ветром. Эсми все еще видела ее следы, и быть может, усталость, холод и страх вместе вынуждали ее поверить уже в то, что на конце этой цепочки Джунипер не будет и следы ее не иначе как магическим образом – просто оборвутся.       Но такого ведь быть не может. Там должно что-то быть.       Или кто-то.       Нет, перестань – здесь никого нет.       Эсми уже начало слегка подташнивать из-за всей этой бури внутри. Сердцебиение, призванное поддерживать в ней жизнь, теперь превратилось в пытку: оно становилось болезненным, сердце падало и поднималось, ее тошнило все сильнее, коленки дрожали – и от холода, и от волнения, – и сверху всего этого, этакой гнилой червивой ягодой на верхушке торта – было предчувствие чего-то плохого. Добавляло этому предчувствию веса ее не к месту разыгравшееся воображение: извращенное страхом, оно рисовало ей человеческие фигуры за каждым вторым деревом. Ей усилием воли приходилось заставлять себя всматриваться в смазанные сумраком черты, чтобы наваждение рассеялось, и в такие моменты все ее внутренности сжимались, а сердце останавливало свой безумный забег и резко, мучительно замирало, и съеживалось от холода, словно подвешенное на канате в опустевшей полости, – а что если в очередной такой раз это будет вовсе не обман зрения?..       Да нет тут никого!       …И словно бы в пику ей – спустя еще пару шагов к собачьим следам – присоединились человеческие.       О… Господи…       Нет.       Нетнетнетнетнет.       Сердце сорвалось куда-то вниз.       И осталось лежать там.       Эсми заплакала.       Если бы она не была в таком потрясении сейчас – она бы себя возненавидела. Потому что теперь, имея стопроцентные доказательства нахождения здесь кого-то еще помимо нее и Джунипер, она твердо решила: она уходит. Она развернулась, вытерев слезы рукой в перчатке, однако это не помогло: окружение плыло, мазалось, но уже не из-за влаги в глазах, а от шока. На какое-то время, ступая по своим же следам, будто веря неосознанно, что если она уйдет в точности по тому же маршруту, по которому и пришла, – ее не заметят, она забыла о Джунипер. Она думала лишь о том, как ей страшно, как бы скорее выйти к дороге и рвануть к домам – к людям. Но впереди еще стояли деревья, беспорядочно опушали землю голые кусты и торчала высохшими стеблями какая-то высокая трава, когда она вспомнила о Джунипер. И горячие слезы полились из глаз, обжигая щеки, перед лицом стоял ее образ – маленькая, проказливая, непослушная, но такая любимая и дорогая ей Джунипер, совсем еще щенок, глупый несмышленый щенок – и Эсми бросает ее в этом лесу на произвол судьбы. Ей хотелось кричать от горя, она громко, судорожно всхлипывала, подвывая, ноги предательски путались, она оступилась – и больно подвернула лодыжку. Она не выстояла и упала, благо не на спину – просто села в снег, поджав под себя травмированную ногу.       – Да блять! – вырвалось у нее невольно перед этим.       Она почувствовала, как сильно сложилась кожа ее ботинка в момент вывиха, – все могло обернуться куда плачевнее, но ей, видимо, повезло. А может, Эсми просто не чувствовала должной боли из-за своего состояния.       Да какая к черту разница. Она даже превозмогая дикую боль не станет медлить – ей как можно быстрее нужно покинуть этот чертов лес.       Эсми поспешила подняться, щурясь и всматриваясь вдаль: скоро ряды деревьев должны поредеть – и вот тогда, когда до дороги останутся считанные шаги, она позвонит родителям и все расскажет. Пусть ругают ее – после перенесенного ее уже, наверное, ни чем не сломить. Они вернутся сюда все вместе, чтобы найти Джунипер. Будут искать всю ночь – но вернут ее.       Так все и будет.       На мгновение Эсми ощутила, как вспыхнула в ней искорка такого необходимого сейчас оптимизма.       Да. Она не бросит Джунипер сейчас. Она просто позовет на помощь – вот и все.       И потом все будет как прежде.       Эсми встала на ноги. Ей действительно стало чуть спокойнее, человеческие следы, конечно, она не могла списать на «показалось», но, по крайней мере, подозрения о вероятных наблюдателях начали понемногу ослабевать и выветриваться из головы. Мало ли кто мог быть здесь? Ты не в глуши какой-то, Эсми, здесь есть люди – и они не обязательно хотят тебе навредить. А вдруг это вообще ты их напугала! Она даже отряхнулась, хотя еще сидя в снегу представляла лишь то, как вскочит и тут же стремглав бросится бежать, поправила куртку и…       Застыла.       Страх, нет, ужас – приковал ее к месту.       Вся эта возня – падение, скрип снега, шорох одежд, подъем – сопровождалась множеством звуков. И когда Эсми встала, все звуки должны были стихнуть – и она бы снова услышала лишь лес: как дышит он проскользнувшим в чащобу ветром, скромно щелкает ветками на том же ветру, звенит льдом. Ветер – точно. Это единственное, не считая ее шагов, что могло бы нарушить обитающую здесь тишину.       Но сейчас ветра не было, а если бы и был – являться причиной таких звуков он не мог. Дело могло быть в самой Эсми, в том, как она шла, но только Эсми – все так же стояла на месте, оцепеневшая и внезапно ослепшая в резкой, как волна цунами накрывшей ее панике.       Она не понимала, как такое возможно: она стояла не то что без движений, а едва дыша – но под подошвами уже скрипел снег.       Может, она просто сходит с ума?       хурм, хурм, хурм       Она опустила взгляд вниз, к своим ботинкам, – и только вид ее остающихся неподвижными ног наконец отрезвил помутившийся рассудок – это не она была виновницей этого звука.       Хотя бы потому, что он зарождался где-то позади нее.       …Эсми оттолкнулась здоровой ногой и побежала. В действительности она не чувствовала боли и в подвернутой ноге, точнее, могла бы, наверное, почувствовать – если бы от нее ее не отгородила новая волна цунами. На этот раз она принесла с собой адреналин.       Поэтому она бежала и не думала оборачиваться. Думать в принципе не получалось. Любые возможные мысли – «кто это?», «почему?», «зачем?» – выжгло из нее ужасом, погнавшим же ее куда глаза глядят как ударом хлыста. Окружение впереди тряслось и виделось короткими вспышками, Эсми затошнило оттого, как стремительно сменялись перед ней картинки, в то же время – едва ли друг от друга отличимые. На короткое, но растянутое захиревшим сознанием до невыносимой вечности мгновение – ей представилось, что она бежит на месте; или бежит до того медленно, что догнать ее не составляло бы никакого труда!.. Но это была ложь, единственная, которую она со всей жаждой желала получить; обман ее же подсознания. Она бежала – так быстро, как могла и как до этого не бегала никогда в жизни. Ноги толкали землю, подошвы разметывали снег, в лицо бил хлесткий ветер, жесткий, острый от запаха сырой, промерзшей древесины. Будь это иная ситуация – она сама бы поразилась своей прыти. Она чувствовала бессилие еще до того, как началась эта сумасшедшая гонка, но сейчас никакой усталости не было, напротив – в груди у Эсми, раздуваемый работающим на износ сердцем, полыхал огонь. У нее так захватило дух, все внутри нее яростно трепетало. Конечно же, в этом не было ничего сверхъестественного – все это заслуга страха, заполнившего ее, заменившего собой сам ее скелет, ведь еще ни разу в жизни Эсми не было так страшно. Она поняла, каково это – когда вся жизнь проносится перед глазами. Она и правда почему-то начала вспоминать свою жизнь, то, что она еще не успела, но так хотела сделать, своих родных… Все мысли, которые у нее остались, неукоснительно сводились к матери и отцу. Они ведь ничего не знают. Они дома – и они понятия не имеют о том, что происходило с Эсми сейчас. Родители должны защищать своих детей – но что остается делать детям, если родители и не догадываются о том, как сильно им помощь нужна?       Спасаться бегством.       Но Эсми быстро поняла: вряд ли у нее это получится. Паника – сомнительный союзник. Она даровала ей выносливость, но отняла все остальное. Она почти превратила ее в зверя, подчиняющегося лишь инстинктам и животному чутью. Кто знает… Прямо сейчас Эсми могла сама загонять себя в ловушку, расставленную охотником заранее. Она ведь даже не догадывалась – куда вели ее эти новые незнакомые инстинкты. Она не помнила – куда устремилась, когда только сорвалась с места. Видимо, наугад – прямо как она была вынуждена бежать теперь. Секунды разносило в часы. Пульс бухал в висках. А ее пессимизм осадил ее в самый не подходящий для этого момент.       А вера – куда важнее, чем может показаться; особенно вера в себя.       Тогда она закричала что было сил:       – ПОМОГИТЕ!!! КТО-НИБУДЬ!!! – и сама же удивилась своему голосу – она никогда не кричала так громко и с таким искренним ужасом. И собственные же крики вселяли в ее сердце только бо́льшую панику.       Ее мольба осталась без внимания.       В ответ она не услышала ничего, кроме хруста снега под своими ногами.       А если это Джунипер?!       Как было бы нелепо – теперь Эсми убегала от нее.       От глупости этой мысли Эсми даже улыбнулась – широко, чуть не хихикнув. На самом деле ей не было смешно; ей все еще было безумно страшно, и внезапное веселье оказалось спровоцировано не иначе как взвинченными нервами.       А что если мне вообще померещилось?       Ухватившись за эту мысль как за спасительную травинку, она слегка замедлила бег и едва повернула голову к плечу, навострив слух.       Всего пара футов в таком темпе – и стону снега под ее подошвами начал вторить стон разбиваемых чужими ногами сугробов за ее спиной.       Это совсем не было похоже на собаку.       О ГОСПОДИ!!! БЕГИБЕГИБЕГИ!!!       Дура! Дура! Зачем она это сделала?! Он наверняка вот-вот ее догонит!       Эсми прокричала что-то нечленораздельное. Животный крик ужаса.       Нет, это все неправда. Это невозможно. Еще час назад она и представить не могла, что с ней случится нечто подобное. Мало кто вообще о таком подозревает, проживая свою обычную спокойную жизнь. Жизнь Эсми была спокойной. Она ничем не выделялась. Тогда почему теперь все это происходит именно с ней?!       Только не упади! Прошу тебя, только не падай!       Поврежденная нога в абсолютно любой момент – могла дать о себе знать.       – ПОМОГИТЕ ПОЖАЛУЙСТА!!!       Напряженные мышцы бедер ныли от чудовищной усталости. Сопли и слезы на ветру замерзали, кололо нос, в груди сдавливало, а в горле ссохлось. Лишь дикая жажда жизни заставляла Эсми лететь вперед – невзирая на изнуренность.       Это же все несерьезно?! Это такая шутка?! Пожалуйста – это шутка?!       Но если бы все это была шутка, неимоверно тупой, самый идиотский за всю историю розыгрыш, что Эштону Кутчеру и не снился, – тот, кто бежал за ней, услышав ее крики о помощи, давно бы сказал что-то вроде: «Эй! Ты чего! Я пошутил!».       Но он молчал.       И он, несомненно, следовал за ней.       Эсми слышала звуки бега и его сбитое, шумное дыхание.       Он правда догоняет ее?! О Господи боже!!! Зачем он бежит за ней?!       Слезы застилали ей глаза. Она не стирала их, в ее потемневшем разуме не было даже мысли на это действие, она знала, что будет бежать даже если они размоют все окружение в одно серое пятно – несмотря на риск упасть, задеть ботинком ветку или банально запутаться в своих же ногах.       Едва она подумала об этом – ее ноги потеряли твердость и опасно заскользили в снегу.       Она задержала дыхание. Ей казалось, что любое опрометчивое ее движение, даже движение грудной клетки – могло ее отвлечь.       И тогда ей точно конец.       Миновав очередное дерево – Эсми резко повернула вбок. Это произошло как бы само собой, спонтанно и незапланированно. Но возможно, после этого ей удастся разогнаться получше – и дистанция между ней и ее преследователем все-таки увеличится. Если бы она продолжила бежать по прямой – у нее не было бы никаких шансов; рано или поздно она начала бы слабеть и замедляться. И поэтому, сменив траекторию, собравшись с силами за ту долю секунды, на которую она остановилась (правда, в это же кратчайшее мгновение у нее ненадолго, но мощно свело мышцы, так, что она едва не свалилась, когда снова пришлось работать ногами), чтобы развернуть тело, она подумала с каким-то едва разбираемым облегчением: у меня получится, я уйду от него.       Когда она свернула за дерево, сквозь шипение крови в ушах она услышала, как он воскликнул:       – Сукаблять!       Господи… Это правда человек… За ней действительно гнались…       И он… упал?       Не сумев перебороть назойливое желание – в этот раз она все же обернулась на звук.       …И увидела, как на нее уже несется большая черная тень.       Эсми повернула голову обратно – и тут же потеряла ориентацию в пространстве. В бешеном ритме движений глаза не совладали с изменившейся картинкой, не нашли за что ухватиться – и взгляд вольно потек в никуда, унося за собой и ее, голова закружилась, Эсми будто каталась на карусели – а не всего-навсего посмотрела назад.       Черный, синий, белый – тошнотворный калейдоскоп красок закружил ее в себя.       Что-то врезалось ей в плечо.       Спине стало мягко, рукам – больно, а шею ужалил колючий холод.       Она упала.       И он упал на нее.

🔪🔪🔪

      Нет! Нет! Это!.. Это был не он?! Не ее преследователь! Во всяком случае – не тот, кто бежал за ней поначалу! Это был другой человек! Перед тем, как земля пропала у Эсми из-под ног, она все-таки заметила первого – тот голос точно принадлежал ему, он лежал в снегу – черным пятном на белом фоне, и судя по всему – он упал как раз тогда, когда она заложила тот поворот. Но все это вообще не имело значения! Да потому что он был не один! И как только она совершила ту роковую ошибку, обернувшись, – второй ее толкнул.       Впрочем, вероятно, он уже и так был слишком близко. И схватил бы ее просто секундой позже, если бы она все же не сглупила.       У нее что… Не было шанса? Как это произошло? Где была та развилка, когда бабочка взмахнула крылом? Когда Эсми пошла по следам Джунипер? как только зашла в лес? может, когда она побежала за ней?       А что если все было предрешено уже тогда, когда она вышла из дома?       Эсми полетела в снег.       Она рухнула в сугроб, чуть не кувыркнувшись в процессе. Катилась словно вечность, уже настолько ослабшая, что только сам снег затормозил ее. Фантомные тиски стиснули череп – Эсми поняла, что лежала на спине. Глаза, лоб – все лицо болело так, будто что-то давило на него сверху. Небо, например. Все-таки упало этой ночью – синхронно с ней.       И с ним.       Он упал совсем рядом, Эсми ощутила груз его тела на своей правой распростертой руке. Возможно, он оступился, но в отличие от Эсми, опешившей и потерявшейся в лабиринте из чувств, куда ее швырнуло тем толчком, он не растерялся: он быстро подобрался и сильно обхватил ее обеими руками, заерзал – а потом одна из его рук легла поперек ее шеи.       От неожиданности Эсми выпучила заплаканные глаза и оскалила рот. Ее руки вцепились в его прежде, чем она почувствовала тотальное бессилие. Из нее точно вышла вся ее душа. Последние силы она потратила на то, чтобы выгнуться всем телом в попытке вытечь из захвата. В ее затравленном сознании – это была безусловная, несокрушимая борьба. Кажется, в жестокой реальности ее возню даже не заметили.       Когда она вскинула ноги, чтобы лягнуть его, он катнулся вместе с ней – и прижал к своей груди спиной. И так ее ноги уже не могли по нему попасть.       Ее куртка вздулась, а шапка наползла на глаза.       Она практически ничего перед собой не видела, но она не оставляла надежды вырваться, слабо, едва находя сквозь мрак удушья и изнеможения нужные мышцы, но плеская руками и ногами. Она кричала. Звала на помощь. Рука давила на шею все сильнее. Очень быстро ее голос начал угасать, как в самом страшном сне: она вопит во все горло – а в воздух не проскакивает ни единого звука.       От сильного удара в бок голос совсем пропал.       Как и все желание продолжать бессмысленное сопротивление.       Она согнулась, насколько только это было возможно в ее положении, – и несколько раз мышцы ее живота болезненно, будто в спазме, сократились – выгоняя пустые выдохи изо рта. Кашель сопровождался ослепляющей схваткообразной болью в месте, куда пришелся удар.       Воздух, в котором бултыхались ее ноги, вдруг загустел и стал осязаемым. Это ее поймали за ботинки.       Отбросили одну ногу – и в конце концов прижались к ней между ними.       Кто-то упал прямо на нее, загораживая собой весь свет, кислород – и оставшийся мир.       Эсми попробовала забить его пятками, но его тело мешало ей двигаться.       – А ты... милашка... Вау, – тяжело дыша, сказал он. Белесый пар валил на нее из прорезей его маски, окутывая кожу липким, мерзким теплом. Она заглушала и изламывала его голос – и ломала ее мозг – неподвижностью своей гримасы и множеством деталей. Может, еще и поэтому, увидев ее, – Эсми слегка присмирела. Что за карнавал – разве убийцы носят такие маски? О, постойте… Убийцы? Она подумала об этом? Она правда допустила такую мысль?..       Нет, пожалуйста… Я не умру сегодня… Я не могу умереть!.. Так не бывает!!!       – Пожалуйста, не надо… – тихо, плача, вымолвила Эмси.       – Не надо что?       Она бы и не ответила, но ей не дали даже осознать его слов. Человек пропал с нее, а затем голове стало больно: кто-то запустил руку ей под шапку и поволок за волосы.       Ее вырвали из рук того, на ком она лежала, – и бросили обратно на землю.       Эсми тут же предприняла попытку подняться, но ее пнули по пояснице. Удар был сокрушительный. Она вскрикнула и выгнулась, она и так лежала, но по ощущениям – снова куда-то падала. У нее захватило дыхание в тупой боли, распустившейся под кожей, в плоти, словно ядовитый цветок.       – С-сука!.. Набегалась нахуй?!.. – по-звериному шипя и рыча, задыхаясь в кашле, сказал другой. Скорее всего, удар нанес именно он.       А затем Эсми вконец потеряла нить происходящего.       Перед ней мелькали образы, которые ее мозг отказывался воспринимать: их было до того много, что они сбились в одну кучу. Она была так потрясена, что даже не могла закричать: она хватала ртом воздух, но сократившаяся в ужасе грудина выталкивала его обратно сдавленным, толком не оформившимся стоном. Пока тени двигались где-то над ней – она, врезавшись пятками в смятый, спрессованный их телами снег, – оттолкнулась (от одного движения перед глазами уже все перевернулось вверх тормашками) и поползла назад.       – А куда это мы собрались интересно? – послышался откуда-то угрожающе-насмешливый голос; раздавался словно бы отовсюду, как в бреду.       Эсми продолжала пятиться.       Как только она почувствовала прилив свежих сил – она оттолкнулась особенно сильно и попыталась перевернуться; вскочить и сорваться прочь.       Перевернуться она успела.       Даже почти встала на одно колено.       Толчок в спину был резкий и внезапный, хотя она помнила, что ее мучители были прямо за ней.       Ее снова схватили. Снова повалили на землю. И снова – чужое горячее дыхание опалило щеку.       Отвратительное чувство дежавю разбирало ее до костей.       Голову за волосы потянули назад.       Острый снег укусил в лицо.       – Никуда ты не пойдешь, сучка, – шумно, едва разборчиво сказали куда-то в затылок.

🔪🔪🔪

      – Соскучилась по мне? Наверняка соскучилась. Но не переживай, я уже здесь.       Димо крепче сжал руку на горле Николь и ртом припал к гладкой безволосой голени, двигаясь в ней размеренно и почти что, наверное, нежно, – о, да, кстати, Николь оказалась крайне гибкой – какая приятная неожиданность. Заставляет вспомнить об одной их игре. «Лопни шарик», помнишь? Нет, ты не помнишь, потому что об этом мы еще не говорили.       Что же – напомни при более подходящей обстановке!       Это, кстати говоря, была для тебя проверка. И ты ее успешно прошел, с чем позволь поздравить. Слушай дальше так же внимательно – и тогда всем будет очень хорошо. О, нет, ни в коем случае не угроза!       Простое дружеское напоминание.       А пока...       Гладкая Николь была везде – гладкая, скользкая, тесная даже в шпагате. Да и внешней привлекательности у нее было не отнять, даже несмотря на все эти синяки и… что это? укус? Димо слегка замедлился, внимание неожиданно привлекло характерной формы пятно на плече девчонки: пурпурно-алый венчик-гематома, ну точно от зубов. И в каком же нежном чувствительном месте – самая мякоть трицепса. Это должно было быть очень больно. Его младшая сестра как-то укусила его примерно туда же. Ощущения были далеки от приятных.       Димо навис над ней и вколотил член в задницу. Николь почти не отреагировала – только сильнее скорчилась. Даже не сжалась практически. Вообще-то заднице ее как раз досталось больше всего прочего: она уже почти не смыкалась, зияющая затраханная дырка. Впрочем, к использованию все еще пригодна.       Реагировать Николь перестала – дай-ка подумать… – на третий день. Сегодня был пятый. Ага – пять дней, столько она уже у них. Удивительно, что они еще ничего такого с ней не сделали. На ней ни царапинки. Синяки, конечно, были, но это, разреши, издержки любви. Николь такая хорошенькая, что с ней и отвлекаться ни на что особо не хотелось, да и не нужно – только трахать.       Естественно, долго продлиться это не могло. Николь, понимаешь, была уже не первой свежести, в прямом смысле тоже: они мыли ее – иногда, – но от нее все равно, случалось, пованивало.       Так что она готовилась вот-вот выйти в тираж.       Он забросил ей ноги за голову. Вышел, немного полюбовавшись вывернутой дыркой, сунул в нее три пальца, разводя их внутри, затем – четвертый. Когда он стал продвигать руку дальше, Николь вдруг начала подавать признаки жизни: зашевелилась на матраце и едва слышно застонала. Спустя столько времени молчания слышать ее голос было все равно что услышать его впервые. А первая их ночь, проведенная с ней, была без преувеличения потрясающей. Никогда не надоест вспоминать: как она металась по подвалу, куда они ее затащили, как на них смотрела, кричала, дралась, кусалась, царапалась… Это возбуждает, правда? Наблюдать, как они сопротивляются, осознавая, что ты все равно получишь свое. Если бы они не сопротивлялись – не было бы и половины того удовольствия, которое они им доставляли. Еще ни одна девчонка не далась им без боя. А если бы она попробовала? Притворилась отсталой или что-то такое. Не-а, нихренашеньки! Они бы и калеку заставили вскочить на ноги. Как говорится – против лома нет приема!       Или молотка. Или строительного степлера. Или дрели.       Дальше, все то время, что Димо вбивал в нее свой член, она продолжала стонать и кряхтеть. Когда она утихала, он будил ее пощечиной.       Кончив, он упал на нее.       – Тебе понравилось, киска? – спросил он у нее, пытаясь отдышаться. Пот выступил на висках. В подвале было холодно, он уже начал замерзать, поэтому не планировал задерживаться здесь дольше необходимого. – Думаю, твоя попка была очень даже не против, такая славная. Ненасытная. Маленькая блядь. – Он сильно шлепнул ее по ягодице и сжал в ладони. И все-таки не устоял перед соблазном поиграться с ее жопкой еще немного: соскользнул пальцами в дырку и задвигал рукой, хлюпая спермой.       Утвердив оргазм дозой морального удовлетворения, он лег рядом с ней.       Когда он отступил, ноги Николь упали на матрац, отпружинив пятками.       Она лежала на спине, отвернув от него голову. Она опять молчала. Может, это еще и из-за того, что у нее был обожжен язык. Димо облизал ее шею, но без особой страсти, засунул ей два пальца в рот – а вот это уже было очень даже ничего, – ощупав мягкую, липкую полость. Надавил на пятно ожога на языке – горячий полувыдох-полустон Николь опалил кожу до самых костяшек – и помял приоткрытые губы, царапающие корочкой отмершей кожи. Он повернул к себе ее голову, потому что ему внезапно захотелось поцеловать их. Он не делал этого, пока насиловал ее, потому что ему больше хотелось видеть ее всю, но сейчас на него, наверное, снизошло какое-то вдохновение, черт знает.       – Открой глаза. От-кры-ва-а-ай, – пропел Димо и чмокнул ее в челюсть. – Мне что – умолять тебя? Ну пож-жа-алуйста, киска, – притворно взмолился он, – открой свои милые глазки.       Он ущипнул ее в том месте, где был синяк от укуса.       Николь вздрогнула и сбивчиво вдохнула ртом, резко обратив голову к потолку. Она приоткрыла лишь один глаз, второй только едва дрогнул ресницами, заплывший за гематомой. Димо не бил ее – не до такой степени по крайней мере. Он бы не стал уродовать настолько красивое лицо, когда ему предназначалось радовать их еще пару дней как минимум. Вот тело – еще было бы можно. Порезать хотя бы капельку – для поддержания тонуса. Но такое оно было у Николь… Коснуться его хотелось только одной продолговатой штуковиной.       Как только глаз заворочался в своем гнезде, Димо, положив руку Николь на щеку, обратил к себе ее лицо обратно.       Она увидела его и всхлипнула. А потом состроила мученическую гримасу и заплакала.       Он все равно ее поцеловал – медленно, томно, в книге такой поцелуй окрестили бы «чувственным», между прочим.       И Николь совсем не была против…       Бывают в жизни такие моменты, в которые ты понимаешь – больше они не случатся. Вся наша жизнь поделена на множество моментов, ты постоянно отпускаешь их, и тогда они становятся частью прошлого, убывают песчинками в забвение, одинаковыми и едва ли различимыми – ты вряд ли о них вспомнишь еще когда-либо, они составляют твою историю, они – это и есть ты в некоторой степени, у них твой голос, твое лицо, руки и мысли, и именно поэтому ты с такой простотой с ними расстаешься – пусть никогда больше вселенная и не проиграет эти часы, минуты, секунды, эти мимолетные мгновения – они навечно с тобой повязаны, обречены ли вы или обручены, – они твои, всегда будут твоими – и помнить о них будешь лишь ты; ну или забывать. Все еще твоя воля.       Но есть кое-что еще.       Другие моменты. Пребывая в них здесь и сейчас, ты и понимаешь – они есть только здесь и сейчас; после их никогда уже не будет. Солнце каждый день встает одинаково, и ты одурманен этим впечатлением, тебе плевать на солнце, которое ты видишь ежесекундно начиная с пробуждения, но вряд ли ты будешь и дальше оставаться к нему равнодушен, если однажды оно, взглянув на тебя через окно твоей спальни, скажет что-то вроде: «Утречка, друг. Этот день будет незабываем».       И вот что – все дело не в солнце. Дело в девчонках. Сразу стоит уточнить – не в Николь, хотя это из-за нее Димо ушел сейчас в свои мысли.       У него появилось такое ощущение, скользкое и давящее на грудь, что один момент упускать было нельзя.       По палитре испытываемых теперь чувств – его можно было бы отнести в категорию тех моментов, где… Погоди. Ты ведь еще ничего не знаешь о Диляне, его старшей двоюродной сестре. Бессмысленно приводить это происшествие в сравнение, ты не разделишь и доли тех эмоций, которые вскипали в Димо, стоило ему уловить это сходство, но просто знай, что кое о чем в отношении сестры он жалел, даже несмотря на то, что после того момента – были все-таки еще, ведь семья Диляны часто к ним приезжала, пусть и, возвращаясь к сути, они, конечно же, не были способны даже намеками вернуть его в тот день. Может, потому что ему было всего восемь лет – дети все воспринимают ярче и острее. А может – потому что тот момент как раз таки был не пережит, как все остальные. Он был навсегда потерян. Но напоминал о себе как шрам, зудящий на погоду.       Прямо как те мгновения с… Как ее звали?       Вот же ирония: она запала ему в душу – а он даже имени ее не знал. Можно было бы предположить, что запала именно по этой причине – это органическая жажда узнать что-то большее в интересующей тебя области, знакомая каждому человеку, но нет. Димо знал имена большинства жертв, наверное, он даже единственный, кто их помнил (не беря в расчет, например, Стейси – о ней помнили все, это важная веха в их жизни, о таком забывать не проходится), но по большей части о них без необходимой на то причины не думал. А вот о ней…       Ты уже понял, о ком речь?       Девчонка с Хэллоуина.       Это была поистине особенная девчонка. Не из-за того, что она едва не сбежала, – другие тоже пытались, а одной, представь себе, это даже удалось!.. Ну, она по меньшей мере оказалась ближе всего к благоприятному для нее разрешению этой попытки.       Что? Тебе интересно? Хочешь послушать?       А не забыл ли ты еще о Стефани?       Ты не смел о ней забыть, черт тебя побери! Это было неопровержимое в своей грандиозности событие!       О'кей, слушай.       Однажды она действительно сбежала.       Да, да, она сидела на цепи все время, но браслет, обхватывающий ее лодыжку, был кожаный, хотя и прочный и с замком – не такой уж и надежный, судя по всему. Она порвала его чем-то, наделала дырок как отверткой, растянула, выскользнула – и дала деру. Наверное, забралась на второй этаж – там было окно, ныне уже забитое досками. Оно располагалось довольно высоко над землей, но с этим у Стефани сложностей тоже не возникло. Пропажу обнаружил Крис – беглянку выдали собаки, залившиеся раскатистым лаем, – и томить тебя нечего, лучше сразу сказать – особо далеко ей уйти не удалось: ферма находилась на отшибе, вокруг – пространные поля, а Стефани не повезло ринуться именно в кукурузные – дура, что еще с нее взять. Неужто не знала, что в определенный сезон кукуруза может быть острее бритвы? Она ведь была голая – и так себя всю изрезала, пока пыталась убежать, так это, видимо, было нестерпимо больно, что она застряла посреди поля, потеряв надежду выбраться, загнала себя в ловушку на манер той, что с зубьями, загнутыми вовнутрь: попал – и никуда уже не деться – ни вперед, ни назад.       Крису повезло ее быстро найти.       Повезло не только потому, что его бы наверняка в ее побеге и обвинили, а еще и оттого...       Стефани была прекрасна. Как раненая охотником дичь, уже было понадеявшаяся спрятаться от следующей по пятам смерти, но внезапно угодившая в капкан. Для Криса это был не первый опыт: в детстве отец постоянно брал его с собой на охоту. Интересно, что она чувствовала в тот момент? Стефани, хотя и роль дичи ей тоже крайне подходила, – вся в порезах, налипшей кукурузной шелухе, крови, грязи и гематомах... А что она почувствовала, увидев Криса? Ужас – подсказал безумный, затравленный взгляд; парализующий звериный ужас. У нее вся жизнь перед глазами, наверное, тогда пронеслась – в какой уже раз. Казалось бы – почти свобода! Ан нет. Все равно попалась, ящерка.       Она так плакала, когда они занимались сексом – там, прямо в поле. И не кричала ведь даже, не боролась – просто плакала. Так заунывно, горько, взахлеб. Крис не делал ей больно, одного вида ее истерзанного тела и остроты всей ситуации и без того хватило, чтобы едва не свихнуться от похоти. Он ее даже, кажется... гладил; по волосам, попутно вытягивая всякий мусор. И целовал – скулы, веки, брови. Соленые слезы вперемешку с соленой кровью – умопомрачительный коктейль, затмевающий диким послевкусием реальность. И, быть может, разум тоже – что на Криса нашло в тот момент? Он уложил ее на свою куртку, он двигался в ней размеренно и аккуратно, вовсе почти замирал, стоило ей дернуться, напрячься в болевой вспышке, взвизгнуть; обращался с ней как с хрупкой фарфоровой куклой, словом. Моника, его бывшая девушка, всегда тащилась от нежного секса, когда его такое практически не возбуждало. А тут он вдруг сам предпочел все это ванильное дерьмо тому, чтобы просто отодрать Стефани по-собачьи в раздолбанную задницу и не отказать себе в удовольствии причинить еще больше боли в качестве острастки за выходку. Но он этого не сделал. Они практически, как выражаются, занимались любовью, безо всяких там грубостей и всего остального.       А эта идиотка все равно гнула свое.       Ревела и ревела, хотя такое отношение должно было ее обрадовать спустя столько времени, что они над ней издевались. И проскакивало в череде ее всхлипов лишь «не надо». «Не надо», блять. Ты хоть понимаешь? Ну а что тогда тебе надо?! Что?! Очень нравится, когда тебя трахают трое, четверо – пятеро за раз? Когда бьют? Режут? Мочатся на твое тело? Унижают? Такое тебе по вкусу? Быть дыркой для утех? Или что еще? Какой вариант бы тебя устроил, ебаная ты блядь?       Какого хера ты...       Ладно, ладно... это все лишнее. Да и ожидать от Стефани никакой благодарности не стоило на самом деле – она же баба; а у них проблемы с самоопределением: сами не знают, чего хотят.       Конечно, скрыть этот небольшой самовольный променад Стефани Крис не смог. Или как бы он объяснил раны, усеявшие ее с ног до головы? И поврежденный ремень? Вот тебе злая ирония во всем ее величии: в тот день Стефани намеревалась спастись – но лишь самолично прокомпостировала себе билет на тот свет. Ее могли видеть, слышать, если она звала на помощь, да и откровенно говоря – видок после беготни в кукурузе у нее сделался отвратным донельзя, к тому же они и так с ней слишком заигрались, продержав в конюшне две недели.       Убили ее в те же сутки, и ты знаешь – при каких обстоятельствах...       Что? Не знаешь? Ха-ха! Ну ладно, прости. Да, снова проверка. Это чтобы ты даже не думал расслабляться!       Начали они с ней вечером, часов в девять, положим. Закончили далеко за полночь. И неплохо провели время, надо заметить. Стефани была ну очень стойкая, но приветливо чувствительная, она никого из них не обделяла своим умилительным женским вниманием, плача, дергаясь и крича. Перед тем, как она умерла, ей распороли щеки, отрезали уши и кончик носа, загнали вязальные спицы в грудь… Грудь у Стефани была шикарная – не осуди, если это уже подмечалось, это не какая-то там тавтология, это – непогрешимое воспевание красоты столь юного, крепкого, налитого жизнью девичьего тела… Руку они вывихнули ей случайно: подвесили за веревки к стропилам, но немного просчитались в усилиях, с кем не бывает. Видимо, уже тогда Стефани начала слабеть… Она прекратила сжимать мышцами их члены, пока они были в ней… Реакции ее запаздывали или не срабатывали совсем… Как только они засунули раскаленную бутылку в ее влагалище – она лопнула внутри, но к тому времени трахать Стефани все равно никто уже не собирался, – она потеряла сознание. Только тихо журчала кровь, вытекающая из нее и накрапывающая в кривые лужицы в складках брезента…       Неизвестно, была ли она еще жива, когда ей вырезали клитор. Кому-то показалось путной идеей скормить его собакам. Это, кстати, оказалось непростой задачей: понимаешь, найти у девчонки клитор и так непросто, а у Стефани там было, в общем-то, месиво.       Вот после этого они и закончили.       Они заранее знали, как поступят со Стефани дальше. Им не хотелось отдавать ее на пир свиньям, это было бы крайне неуважительно с их стороны – стать обедом для свиньи Стефани не заслуживала. Поэтому ее решили сохранить. Для этого ее положили в бочку – простую бочку для засолки. Пришлось отпилить ей конечности, чтобы она влезла. И эта бочка до сих пор стояла в конюшне – прямо как своеобразный алтарь. Их личный символ. Ящерка в собственном соку.       Стефани действительно много для них значила, она многому их научила, показала закрытые от них до этого стороны в науке умерщвления, стала проводником в дивный кровавый мир садистского секса и искусных пыток плоти. О ней вспоминали с теплом на душе, с утаенным восхищением, но она не оставила у Димо в памяти такой отпечаток, какой оставила та девчонка. Случай со Стефани воспринимался как что-то необходимое: разумеющийся этап в жизни каждого человека, как первый пройденный шаг, первая драка или первый секс. На месте Стефани, право, мог быть кто угодно – и ничего бы от этого не поменялось, потому что суть была в самом событии, а не в зачинщице этого события.       С той девчонкой все совсем по-другому.       И она была незаменима.       Димо это так и чувствовал: она одна такая на весь мир. Только она смотрела так, плакала так, умоляла так. Будто после всех тех жертв, с которыми он был, – она была неким логическим… завершением? Нет, не то слово. «Завершением» – не в смысле последней жертвой, а в смысле… такой вот жертвой. Это, понимаешь, как всю жизнь провести в режиме бесконечного кутежа, сменяя одну девчонку на другую, – а потом встретить ее. И быть только с ней, трахать лишь ее, а потом, ну черт знает, – и жениться на ней. Это, что ли… страсть, жажда, первостепенная нужда.       Ну или любовь.       В жизни Димо были люди, которых он любил. С ходу он мог бы назвать два имени: Йордан, его отец, к сожалению, вот уже почти пять лет как покойный, и Хриска, младшая сестра. Подумав получше, он бы отнес к этому списку Чарли. Еще получше – Аглию, его мать. Несмотря на то, что она уже жила с ним и сестрой, скорее, на правах соседки, нежели родителя, – Димо мог бы уверять, что где-то в закоулках души, под тяжестью обиды, злости и отчаяния – все еще жило это светлое чувство; на ладан дышало, но жило.       И теперь в этот же список он вписал бы и имя той девчонки, если бы, естественно, его знал.       Надо было спросить…       Но им было совсем не до того, если ты помнишь…       Потрясающая девчонка. Он мог бы говорить о ней не замолкая ни на секунду.       После той ночи ему даже приснился сон с ней – сладенький десерт после основного блюда. По крайней мере – таковым он казался поначалу. И там, в этом сне, они были только вдвоем. Она лежала на кровати, оцепенев от ужаса, двигались лишь ее глаза, разглядывающие его, становящиеся все больше и больше, мокрые, блестящие, – и губы, шепчущие в тишине, молящие тьму, ночь, луну, следящую за ними с неба, – помочь ей. Она еще не знала, что они были на его стороне. Тьма слепила ее, ночь лишила ее сил, а луна – окутала своими мистическими чарами, отравила сознание, она держала ее на месте, обвив потусторонним, обманчиво ласковым светом. Девчонка смотрела на него, пытаясь прикрыть нагое тело остатками одежды, уже истерзанной его ножом; дрожала бледными голыми коленками испуганно сжимающихся ног. У Димо не возникло никаких проблем с тем, чтобы убрать с пути настолько пустяковую преграду. Когда он сделал это – она сжалась сильнее, пряча от его голодного взгляда все свои самые вкусные, вожделенные места…       «Пожалуйста, не надо», мило всхлипнула она тоненьким голосочком. Ее живот в крошечных каплях выступившего пота сверкал словно шелк под мертвым свечением луны.       «Тебе это понравится», ответил он ей и хищно улыбнулся. Она округлила глаза. Разумеется, он не хотел, чтобы она получила удовольствие от изнасилования, – не ее разум во всяком случае. Вот тело… Если бы ее тело подчинилось ему, низменно пало перед решительностью и выверенностью его действий, стало бы мягким, влажным, отдалось в беспощадные руки его жестокости… Но все было и так слишком хорошо. Он вцепился в ее руки, отвел их в сторону – и ее полные смуглые груди аппетитно подпрыгнули под его взглядом. Он раздвинул ее ноги – а там… Если рай существует – пусть он выглядит так. Иначе зачем он вообще тогда нужен.       Вообще, кстати, это дурной знак – когда снится нечто подобное: как ты идешь на свет и все такое. На самом деле про рай Димо додумал уже когда проснулся, в самом сне ничего подобного не было – про рай конкретно. Это на словах, когда сон давно улегся в мыслях, – можно вставить что-то эдакое, надежно закрепить испытанное удовольствие красивой фразой, может, даже придать ему новый смысл…       Он облизал свои сухие губы и впился в ее нежную гладкую плоть. Она податливо расступалась и скользила под его языком. Она была сладкая и сочная соками, а затем стала еще слаще и еще сочнее – когда он укусил ее, пустив первую каплю крови. Девчонка хныкала и дрожала, но он удерживал ее за бедра, в одной руке у него был нож, поэтому она не рисковала сопротивляться сильнее дозволенного… Он кусал ее, сосал, пил. Когда сдерживаться уже не было сил, он вставил в нее свой член, резко, одним толчком. Пока он трахал ее, грязно, жестко, не щадя, – она кричала. Не было необходимости затыкать ее, никто бы ее не услышал, ведь это был его сон – и все в нем было лишь так, как он хотел.       Одного, правда, он не хотел однозначно.       Он не хотел, чтобы она, остервенело сжав зубами лезвие ножа, которое он вставил ей в рот, чтобы рассечь щеки в момент оргазма, – зло оскалилась и вышипела:       «Добро пожаловать в ад, гнида» – и сама дернула головой вбок, выплевывая из себя кровь, истекая черной бурлящей жижей, пока она не покрыла собой все ее лицо.       Видны оставались лишь ее глаза.       Такие же больше и мокрые.       Но они больше не умоляли прекратить.       Они обещали смерть.       Где-то здесь он и проснулся. В поту, с бешено колотящимся сердцем и болезненным стояком. Проворочался до утра, не зная, что от всего этого чувствовать – и как это вообще понимать.       «Гнида»… Ну вообще-то это было немного грубо с ее стороны. В жизни ему нравилось, если девчонки материли и проклинали его, – это, несомненно, жутко заводило, приправляло ситуацию дразнящей горчинкой, – но во сне он ощущал только страх. Кто бы мог подумать, что настолько приятное начало может перетечь в такой кошмар.       Наверное, это из-за того, что после той ночи Димо был немного растерян и даже опечален тем, что не он убил девчонку. Хрен даже знает, кто именно ее убил: Крис или Рик. В самых глубоких его мыслях о девчонке это доводило его до бешенства: она была, черт возьми, алмазом в груде пыльных камней – а они просто взяли и захерили этот волшебный ритуал убиения, похищения души, удушения разума. Ни Крис, ни тем более Рик не были способны по-настоящему оценить девчонку, и возможно, если призраки реальны, – ее призрак теперь был очень, очень, очень рассержен. Без до́лжно поданной смерти – сама ее жизнь была практически напрасна… Сколько ей там было лет? И как все-таки ее звали?       Быть может… Нет, не было никакого смысла пытаться угадать ее имя. Оно наверняка было таким же особенным, как и она сама, даже если это набившее оскомину «Джессика», которых Димо знал не меньше пяти. Три их жертвы, и это с учетом того, что они не сразу начали спрашивать у жертв имена, были Джессиками. Но даже если девчонку звали так же – в ее неповторимости и имя бы это стало таковым: оно по-иному бы звучало из-за ее губ и воспринималось слухом.       Это была бы всем Джессикам Джессика. Лучшая из лучших.       И ни одна девчонка уже не сможет затмить ее великолепие.       – Кто еще идет?       Димо моргнул, возвращенный в явь голосом Брайана. Он с удивлением обнаружил, что все то время, где его голова была забита множеством мыслей, он катал штангу между зубов.       – Я позже, – сказал Тоби и протянул сидящему рядом Крису косяк с травкой.       Крис затянулся, подержал немного дым в легких – и выдохнул со словами:       – Челси Робинсон.       – Она даже тебе ни за что не даст, – заулыбался Тоби с неким злорадством.       – Ее никто не спросит, – просто заверил Крис.       И он был чертовски прав! Челси Робинсон – только грядущий этап в их карьере. О, да, о ней тебе тоже стоит обязательно рассказать, но, не обессудь, в другой раз, сначала тебе стоит узнать о Николь, ей, конечно, далеко до красотки Челси и хэллоуинской девчонки, но грешно умалять и ее немалочисленные качества.       Так вот – на самом деле ее звали вовсе не Николь. Свое настоящее имя она назвала им еще в лесу, где они ее схватили. Эсми – вот оно. А «Николь» они начали называть ее из-за матери Криса – это была одна из составляющих легенды, которую они придумали на тот случай, если миссис Ларсон найдет девчонку.       Наверное, у тебя уже слишком много вопросов. В прошлый раз мы закончили на Чарли и той нахальной девчонке Пенни, поэтому ты никак не можешь понять, кто такая Николь (позволь, дальше все-таки называть ее будем именно так), где они ее нашли, где она находится сейчас и, опять же, – при чем здесь мать Криса.       А Николь они заприметили давно. Точнее – Тоби. После ночи в кемпинге он заболел, мать, чтобы не оставлять наедине с отцом, отправила его в соседний город к бабке и деду. Тоби пробыл там почти неделю. Заняться в доме было нечем, теплых чувств к старикам Тоби не питал, поэтому несмотря на все их предостережения ввиду болезни, бо́льшую часть времени он слонялся по улицам.       Вот тогда он и увидел Николь. Она гуляла неподалеку от города со своей собакой. В первую их встречу (хотя они не пересекались, она его, вероятно, даже и не видела, это Тоби наблюдал за ней) он обратил на нее внимание именно из-за собаки. Та носилась вокруг девчонки, прыгала на нее, обвивала ноги поводком и, в целом, всячески проказничала. Девчонка никак не могла с ней управиться. Это зрелище показалось Тоби занятным.       Поразительно было то, что он встретил ее на той же дороге еще раз, снова вечером, снова с собакой. Тогда псина уже была спокойнее, но и Тоби заметил Николь не из-за нее.       Это был следующий день. То есть – она гуляла в том месте второй день подряд. И на третий она тоже была там – Тоби пошел проверить из любопытства, подсознательно он ждал ее, но удивился как от искренней неожиданности.       Не появилась Николь лишь на четвертый – либо появилась, но позже, он вышел довольно рано и не стал долго выжидать, потому что его замучил кашель.       В любом случае, на пятый день девчонка была на месте.       Вот тогда Тоби и понял, что с таким его везением пора что-то делать – и поскорее. Нельзя было оставлять эту ситуацию, когда, казалось, ему подавала знаки сама судьба.       Вернувшись в Оксли, Тоби сразу же рассказал всем о девчонке. Назвал место, время и обстоятельства. По-хорошему, ему стоило подумать о целесообразности такого откровения получше, все-таки он не новостями о магазинной распродаже делился – а предлагал захватить девчонку, более того – отвезти ее на ферму, чтобы впоследствии продержать там неделю минимум. Тим к его словам отнесся со скепсисом, эта история показалась ему малоубедительной, однако и отказываться от нее совсем он не хотел: он взял с Тоби слово, что когда они приедут в город – девчонка уже будет ждать их разве что не с распростертыми объятьями. Тоби поклялся. Честно говоря, Тим просто заставил его.       И они поехали туда на следующий же день.       Сначала эта поездка обернулась для Тоби настоящим кошмаром. Расстояние было не такое большое, так что его сдвг могло бы над ним и сжалиться, – но он все равно не находил себе места. Конечно же, он боялся, что девчонка не появится. Было бы втройне нелепей, если бы она не появилась именно в тот день. Тоби как раз вспомнил, что один вечер она все же пропустила. Не было уже уверенности в том, что это он ушел раньше, – одни подозрения: все это вообще – чистая случайность, а никакая не закономерность.       В общем, он был очень подавлен. Ехал словно на эшафот. Полчаса езды – а мыслей хватило бы на чью-то целую жизнь.       Сыграло с ним злую шутку хоть и непродолжительное, но все же дружеское общение с Риком: будто если они нашли на чем построить это общение – кто-то вполне мог бы отыскать в них и прочие сходства.       Кто-то – ну как же.       Тим.       Иногда Тим очень странно смотрел на Тоби. Как бы между прочим подмечал цвет его волос. Они с Брайаном оба были неравнодушны к рыжим: Брайану они нравились, Тиму – тоже, получается; он на них обращал все свое садистское внимание.       Что-то конкретное было связано с рыжими волосами. Что-то, о чем эти двое молчали.       Но повода – и, может, смелости – спросить пока как-то не находилось.       Тоби подумал в машине: если я выйду сухим, я, блять, обязательно спрошу.       Но позже чувства радости и облегчения настолько его оглушили, что он напрочь об этом забыл. Или понял, что лучше бы ему после такого лишний раз о своей персоне не напоминать. Пронесло один раз – а в следующий судьба может быть уже менее к нему благосклонна.       Николь и правда не подвела Тоби. Она была там, на той же дороге, с собакой. До того, как увидеть ее, они съехали с дороги неподалеку от поворота и припарковались под деревьями; заглушили машины. Тоби подробнее объяснил Тиму, где, по идее, должна быть девчонка. По времени они успевали.       Первым пошел тоже Тоби. Во-первых, только он видел девчонку и поэтому лишь он мог ее опознать, а во-вторых – кажется, Тим все же больше был уверен в том, что Тоби облажается, – и он хотел, чтобы сначала Тоби прочувствовал свой проеб во всех красках – а уже затем и он бы добавил туда деталей от себя лично.       Когда он только ощутил землю ногами, он понял, насколько его трясло.       Обычно им не бывает холодно в комбинезонах даже зимой – кровь подогревает адреналин и предвкушение будущего развлечения, – но Тоби замерз сразу, как вышел из машины.       Он едва не обернулся назад, но вовремя себя одернул: в сложившейся ситуации расценить это могли по-всякому. Например – принять все его слова за ложь; от начала и до конца. Тоби состоял в банде год – и что же, быть может, это был его предел?       Дело в том, что членство в банде – это не шутки. Да, они друзья, они все равны, но если бы среди них не водилось дисциплины и хоть каких-то правил – они бы и года не протянули. Раз уж мы все равно отвлеклись, позволь продолжить: правила были пусть и на словах – о них все знали и все им следовали безоговорочно. О чем-то ты уже мог слышать, но вот весь перечень:

1) при нападении на жертву\захвате жертвы\налете на дом действовать максимально быстро, емко и сообща; не шуметь лишний раз; стараться не оставлять своих следов; убирать за собой оставленные следы; 2) никогда и ни при каких обстоятельствах не оставлять свидетелей; даже если это член твоей семьи, даже если это твой близкий друг – если он не состоит в банде – он должен быть мертв; 3) никому, никогда и нигде не говорить ни о банде, ни о совершаемых ею деяниях; 4) если о банде узнал посторонний – его нужно как можно быстрее убить; 5) не пересекаться и не общаться с членами банды при посторонних\в местах ожидаемого скопления людей (школа\улица\любые общественные места) численностью более двух людей; 6) вести себя ПРИЛЕЖНО вне времени справления совместной деятельности;

      (Под «ПРИЛЕЖНО» имеется в виду не заниматься самодеятельностью (то есть нельзя идти на дело одному), не конфликтовать, а также, что может показаться нелепым, – хорошо учиться. Плохие оценки – знак для учителей, что подросток тратит слишком много своего времени на другие интересы. Разумеется, это может быть простое хобби типа рисования или игры на скрипке, в этом нет ничего такого, но не стоит давать учителям повод сомневаться в твоей тяге к знаниям, когда твое главное хобби – убийства.)

7) не подставлять, не предавать банду\членов банды \ не замышлять ничего против банды\членов банды; 8) не убивать членов банды, пока они являются таковыми\убить члена банды, если он угрожает жизни банды; 9) не жадничать\соблюдать порядок очередности;

      (А вот тут речь о жертвах – это правило пришлось придумать из-за того, что в самом начале они устраивали склоки из-за девчонок: кто трахнет первый, кто второй – и так далее. Все-таки их уже не пять, как было раньше, – их семь, и это еще не окончательное число, так что порой, когда очередь доходит до тебя, вместо секса с симпатичной крошкой довольствоваться приходится уже дрочкой куском едва дышащего мяса, лишь отдаленно напоминающего девчонку. Это же правило подстегивало их не лениться: если ты хочешь откусить от пирога первым – постараться надо на славу, зато потом радости твоей не будет предела, вот увидишь.)

10) из банды не выходят.

      В банде нет избранных, нет особенных, никакие совершенные тобой в прошлом действия не дают моратория на смерть от товарищеского ножа в случае ошибки. Пан или пропал – Николь могла разрекламировать Тоби в банде, а могла и стать той самой смертельной ошибкой. Даже если бы все по итогу обошлось, потом ему бы просто прекратили доверять. А без доверия – ни один коллектив не способен продержаться на плаву.       К тому же у Тоби был ходячий пример того, что бывает, когда твои интересы идут вразрез с интересами остальных.       Рика, кстати говоря, в тот вечер они с собой не взяли. Вроде как он еще был с ними, но в качестве, так сказать, шута: его было весело шугнуть или как-либо еще над ним приколоться. Тим уже не скрывал своих с Риком отношений: он лапал его у всех на виду, делился подробностями их пидорского времяпровождения и однажды, когда они выпивали и играли в карты в конюшне, едва не склонил к сексу прилюдно. Всем было плевать, что происходило между ними, не считая, естественно, Брайана. Тоби хорошо с ним ладил и знал, как много для него значил Тим. Ему было даже жалко его.       Но было бы Брайану жалко Тоби, если бы последнего приговорили к казни? Вряд ли. Это подло, будь они сугубо друзьями, но Тоби, как бы ему ни не хотелось того признавать, понимал, что игнорирование Брайаном этой возможной трагедии с его убийством – единственное правильное решение. Никогда среди них не должно быть слабого звена, если они хотят просуществовать еще хотя бы пару лет.       Благо испытывать на себе гнев банды Тоби не пришлось – девчонка была там, где и должна была.       Он зашагал от машин к деревьям. С той стороны, где они остановились, местность была совсем плоха: дерево тут, дерево здесь – и конец на этом. Девчонка их не заметила, скорее всего, но очевидно могла, потому что сам Тоби машины, пусть и не полностью, видел каждый раз, как оборачивался. Они, кстати, обе темные: серо-синяя у Криса и винного цвета у Димо, поэтому отлично сливались с окружением в ночи. Хотя нет – это был вечер. Часов восемь, кажется. Ранняя ночь. Да неважно, в общем-то.       Увидеть ее – это все, что от него требовалось. Далее он вернулся к остальным и сообщил об успехе, также подтвердил наличие собаки и предложил схватить девчонку в лесу, потому что там, где находилась она, место было открытым и не так далеко стояли дома.       Тим даже похвалил его, потрепал кудри. В повседневности бы такой жест от него Тоби смутил, но тогда он был на седьмом небе от счастья, так что ни о чем, кроме своей победы, не думал.       Да, обнаружить девчонку – это полдела, еще даже не начало, самые основы подготовки, все равно что надеть комбинезоны и вооружиться, что они, к слову, и сделали уже все после того, как Тоби появился у машин, но Тоби прямо так и чувствовал, как ему той ночью везло. А если везло ему – то, соответственно, и всем прочим тоже, потому что без банды ты – считай что никто. Пустое место.       Они зашли в гущу деревьев и принялись наблюдать.       Собака…       Во всех фильмах ужасов, или по крайней мере в большинстве из них, собаки умирают первыми. Это является своеобразной клятвой и впоследствии триггером для стремительного развития сюжета – если собака умерла, значит, вскоре за ней обязательно последуют и двуногие хозяева, и все, кто вообще подвернется под руку. Вот ты видел хоть один фильм, где все смерти ограничились одним псом? Если да – право слово, это был дерьмовый фильм. В делах, которыми они промышляли, перво-наперво всегда нужно избавляться от собак. Мы уже говорили о том, на что способны блоховозы, когда дело касается их хозяев. Помимо этого, у родственников жертвы вопросы появятся куда раньше, если собака придет домой с прогулки одна. К тому же псина Николь издалека и в сравнении с ней казалась довольно крупной, не было никаких гарантий того, что она не попробует на них наброситься. Короче, она уже была у них на мушке. Оставалось только до нее добраться.       Она бегала рядом с девчонкой без каких-либо ограничений, то есть – никакой поводок ее не сдерживал, следовательно – при большом старании ее можно было приманить. Вкусного мосла у них не завалялось, конечно, но некоторые собаки на ферме Криса обращали внимание на свист – даже в том случае, если за ними такого поведения не закрепили. Он попробовал из любопытства, не сильно рассчитывая на плодотворность этой попытки. Приятным удивлением для них было то, что собака Николь среагировала сразу: она встала и повернула голову на звук; смотрела так долго и пристально, будто бы уже их прекрасно видела.       Но это было неправдой.       Потом она переключилась на что-то другое – и заскакала вокруг девчонки как раньше.       Тогда Крис свистнул еще раз. И еще.       И в этом случае псина уже не устояла – понеслась прямо к ним.       Услышать голос Николь было приятственно – как если бы они забыли, зачем приехали, а после ее выкрика внезапно вспомнили. Она звала псину обратно, но та с неожиданным рвением бежала к ним. Они, кстати, побежали от нее. Нужно было зайти глубже в лес, чтобы было больше времени с ней расправиться – и при этом не засветиться раньше запланированного перед девчонкой.       Собака догнала их, когда они были уже достаточно далеко. Лес был довольно редким, но с хорошим подлеском, в сумраке наступающей ночи он казался большим и дремучим, хотя это было далеко не так – они осведомились о его истинных размерах еще когда к нему только подъезжали. Николь они уже не видели, не видели и поляны, которая разделяла лес и дорогу, где девчонка гуляла, поэтому решили, что место подходящее. Собака поубавила в своем энтузиазме, остановившись в паре футов от них. Тогда им удалось рассмотреть ее вблизи. Это был еще щенок – так что ложная тревога. Они хотели просто поймать ее за ошейник, но в таком случае она отскакивала назад, пусть и не убегала: оборачивалась, удостоверялась, что за ней не гонятся, снова замирала на месте и следила, ожидая от них дальнейших действий. Было видно, что она заинтересована: осторожно принюхивалась, наступала лапами вперед, словно желая подойти ближе, но не осмеливалась – изучала обстановку. Может, у Криса был какой-то дар в общении с собаками, а может, эта просто учуяла исходящий от него песий запах, в любом случае – стоило ему присесть и поманить ее рукой, она охотно пошла навстречу.       Он погладил ее по голове, почесал за ухом – и вот они уже стали лучшими друзьями. Николь, никудышная хозяйка, почему она не научила Джунипер (кличка была выгравирована на подвеске, то же кричала и Николь) не ластиться к незнакомцам? Ну что же – они ей очень благодарны за такую оплошность.       Тратить фантазию на собаку не стали: ее просто завели чуть подальше и перерезали глотку. Пасть зажали руками, чтобы не визжала и не спугнула ненароком девчонку. Все еще дергающуюся, ее закопали в снегу, снегом же присыпали как смогли кровь, прошли немного в сторону, откуда, как они предполагали, должна была прийти девчонка, спрятались за нагромождением ветвистых кустов и стали ждать.       Их комбинезоны служили им неплохую службу, уберегая их личности от раскрытия, а тела – от загрязнения, но зимой вопрос об их уместности вставал ребром. Они были полностью черные, на фоне снега – выдавали их с головой. Сглаживала картину лишь темнота, но они все равно понимали, что им стоило быть внимательнее: если девчонка их заметит – она, в отличие от ее собаки, побежит от них, а им следовало дать Николь подойти как можно ближе, чтобы упростить ее поимку. Бегунами среди них были Димо и Крис, Брайан, пожалуй, в этом отношении тоже неплох, Тоби больше полезен на коротких дистанциях, Тим, заядлый курильщик, быстро выдыхался, ну а Чарли – тебе правда нужно напоминать, каковы у него шансы в поимке бегущей девчонки, дополнительно ускоренной допингом в виде убойной дозы адреналина?       Пора бы им уже вводить новое правило: неукоснительное ведение здорового образа жизни.       Хотя подожди – это же придется и от алкоголя отказаться, и от травки, наверное… Нет, не подходит.       Да и какой в этом всем смысл, если мешает тебе сам снег: он в том лесу был рыхлый, не слишком глубокий, но сил из-за него они затратили явно больше, чем если бы бежали по голой земле.       Едва им удалось увидеть Николь – на ней была ярко-красная куртка, прекрасный ориентир, – как она тут же развернулась и пошла обратно, чем их порядком ошеломила. Вероятно, она заметила их следы, хотя они и приложили усилия для того, чтобы присыпать их за собой снегом. А она тупа повернулась на сто восемьдесят и пошла прочь – быстрым шагом, все же что-то ее напугало, но точно не они сами, потому что в таком случае она бы наверняка бросилась бежать сразу.       Это была хоть какая-то приятная новость.       Они не стали больше прятаться, когда она уходила прямо у них из-под носа.       Не побежали, чтобы не спугнуть ее совсем, но медленно направились следом, выдерживая безопасное расстояние.       Вскоре бог улыбнулся им: девчонка упала, выругавшись при этом на всю округу. На какую же грязь, как оказалось, был способен ее милый язычок… Может, как раз за это Тим затушил об него сигарету? С памятью у него было все хорошо, даже слишком: он помнил ошибки каждого – и спал и видел, чтобы потом воздать за эти ошибки по заслугам.       Ее падение подсказало им, что пора было начинать действовать по-настоящему. Это как в выражении «перейти Рубикон» – только Николь в эту Рубикон свалилась. Говоря проще – у нее не было ни малейшей возможности спастись.       Приблизившись достаточно – Николь к тому моменту уже успела встать, – они сорвались на бег. Девчонка, видимо, долго не могла их услышать – она постояла какое-то время на месте и оказала бы им услугу, если бы задержалась там еще секунд на пять, но ее резко понесло вперед.       И начался этот ебаный забег…       Снег, внезапный холод, маски, мешающие дышать нормально, – изначально складывалось ощущение, что удача перебралась на сторону Николь. Она бежала довольно быстро, никакие ветки-палки не соизволяли схватить ее за ботинок, они просто словно бы материализовывались уже за ней, и тогда это им приходилось через них перескакивать, тратить время и смещать фокус взгляда, высматривая их под ногами. К тому же Николь начала орать, звать на помощь, чем их жутко разозлила, злоба – лишила их самоконтроля и вынудила забыть об осторожности. Первым маску снял Крис – дышать в ней при такой физической нагрузке уже не представлялось возможным; за ним маску снял Чарли – он хоть и плелся позади всех, запыхался не на шутку; открыл лицо даже Тим – а это уже было знаком того, что само явление вполне себе легально. Остались в маске Тоби, хотя у него была даже не маска, а бандана и гогглы, Брайан – его маска могла показаться тебе непрактичной, но вообще-то, если подумать, она была самой удобной, потому что довольно плотно прилегала к лицу, через нее было все видно, а главное – тепло и легко дышалось, – и Димо. Димо, кстати, вырвался вперед. А что самое приятное, для него в особенности, – он догонял девчонку.       До какой-то поры.       До того, как Николь не повернула – так ловко, что он на какие-то секунды потерял ее из вида. Перед этим он был уверен, что вот-вот ее сцапает: до нее оставалось футов пять, не более, его руки уже были готовы ее схватить, однако…       Он упал.       А черт знает, вроде бы нога угодила куда-то под снегом. Возможно, он настолько не ожидал, что она изменит направление, что растерялся и потерял сноровку. Упал, матюгнулся, подорвался, судорожно пытаясь выловить взглядом девчонку, но заметил только… Брайана. В снегу. Он сразу подумал, что Брайан упал тоже, – неуместно, конечно, но он все же позлорадствовал, – а потом от сердца отлегло: рядом с ним барахталась в сугробе Николь. Да, сучка! Восторг был такой, что Димо хлопнул в ладоши.       Он стряхнул с себя снег и подошел к этим двоим.       Брайан крепко держал Николь. Она вырывалась, хотя это было бесполезно, верещала и сучила ногами во все стороны. Вот тебе наука: если тебя душат – не рыпайся. Все, тебе уже конец – так и прими этот конец с достоинством. Если будешь дергаться – тебе непременно сделают больнее, это та же история, что и с капканом: чем интенсивнее ты пытаешься освободиться, тем глубже впиваются в плоть зубцы. И даже не надейся, умереть от удушья тоже не выйдет, если ты наглухо отбитый и таким неординарным способом решишь облегчить свою участь: твое тело работает в аварийном режиме и, скорее всего, отключит сознание прежде, чем ты сдохнешь.       Николь всего этого, видимо, не знала. Угомонилась она только когда получила кулаком под ребра. И почему им всем, чтобы до них наконец дошло, сначала надо как следует влупить? Вот видишь, как получается, – они же просто не оставляют никакого выбора. Спрашивается – и где тут жестокость? Необходимая мера – вот это подходит больше.       Примерившись, Димо изловчился схватить Николь за ногу; а потом словил и вторую, пока она не успела его пнуть. Пробился между ними – и прижал ее собой. Так она оказалась между ним и Брайаном. Это в первый раз. Во второй раз это произошло позже, в подвале дома Криса. Тогда под ними лежал уже не осточертевший снег, а матрац, на Николь было куда меньше одежды и она не боролась так яростно, потому что за это ей прилетало в ответ. Впрочем, били ее и когда она перебарщивала с этим своим смирением. Недостижимый баланс. Не осуди, но это были только ее проблемы: их при любом раскладе все устраивало.       На самом деле они сомневались, стоило ли нападать снова так скоро, когда с ночи в кемпинге прошло только три недели. На окончательное решение повлиял Крис – двадцать девятого января ему исполнилось восемнадцать. Они решили, что Николь будет подарком ему на день рождения, пусть и с большим опозданием. Да, это был такой себе подарок, все-таки восемнадцать лет раз в жизни исполняется, они могли придумать и что-то более грандиозное, как минимум спланировать налет на дом, чтобы повеселиться со всей семейкой, но Крис согласился на Николь.       Они побоялись везти ее по городу в багажнике, где они если что вдруг сразу не смогли бы пресечь любые ее выкрутасы, поэтому посадили в салон. Ее связали, заткнули рот и завязали глаза, уложили на задние сиденья и накрыли своими куртками. Это было безумие. За рулем сидел Крис, у него есть права, поэтому если бы их остановили по какой-то причине – с этим бы проблем не возникло, но копы все еще могли заметить Николь. Брайан, которому доверили следить за ней, ни на секунду не убирал нож от ее шеи.       В таком положении они добрались до фермы.       Николь не стали затаскивать в конюшню. Честно говоря, после Стефани – более чем на пару дней там задержалось всего две жертвы, да и то – они поймали их вместе, считай – две по цене одной. Это было в августе, погода уже начинала портиться, по ночам становилось холодно. Надо ли говорить, какая температура в конюшне сейчас, зимой. Если бы они поймали Николь для одноразового развлечения, они бы могли оставить ее в конюшне после – чтобы наутро лицезреть обмороженный труп. Но Николь должна была жить как можно дольше, поэтому, освободив ее заранее от пут, но оставив кляп и повязку на глазах, они вытащили ее из машины и повели к дому.       Они все рассчитали. Матери Криса в тот день не было, но был, ясное дело, Лукас, потому что Крис не позволял ей ходить никуда с ним вместе, ведь он был его главным козырем. Первым делом Крис пошел искать брата, а потом закрыл его в комнате. Когда он вернулся, вся процессия с Николь вместе уже стояла на пороге. Ей незаметно для потенциального чужого взгляда приставили пистолет (о нем позже) к боку, так что она не рисковала выпендриваться.       Ее завели в дом – и спустились с ней в подвал.       Для подвала заточенная девчонка не была большим откровением, ведь там Крис нередко запирал мать. Сейчас он был закреплен за ней – как когда-то в детстве угол на кухне за ним: это было место, где она могла вволю подумать о своем поведении, ни на что не отвлекаясь. Поэтому в подвале был матрац, даже относительно чистый, но не было никаких вещей, которые могли бы помочь Николь сбежать или обороняться. Там, конечно, тоже было холодно, но не так, как в конюшне, к тому же они оставили ей ее одежду и она с радостью в нее одевалась, если у нее были на это силы.       Здорово было заново раздевать ее каждый раз.       Раздевать девчонку – все равно что открывать подарок, только при этом ты еще и стопроцентно уверен, что внутри будет то, что тебе определенно понравится.       Николь быстро дали понять, какова ее роль в доме. В тот же день, когда они ее схватили, они провели с ней часов пять. Ее не били и не резали зазря, чтобы сохранить, так сказать, первозданный вид. Николь была обладательницей истиной конвенциональной красоты: смугловатая, со светлыми глазами, пухлыми губами и стройным, подтянутым телом. Перед ней не смог устоять даже Тим, но именно из-за него милое личико Николь теперь было омрачено синяком. Ну и да, сигаретой язык – тоже прижег ей Тим. При себе у нее были ньюпорт. Ага – лучшая антиреклама курения.       В целом же, Николь была более-менее цела, пусть и стала довольно вялой.       Она не кричала. Вернее, кричала только поначалу, но быстро усвоила урок. Подвал был заперт все время, а ключ от него только у Криса. Мать не могла наткнуться на Николь случайно, услышать ее, но историю на случай обнаружения ею девчонки они все же придумали, по ней Николь сбежала из дома, потому что ее бил и насиловал отец (откуда у нее и все эти многочисленные синяки), а в подвале она – да потому что так ей самой спокойнее, ведь она боится, что отец приедет за ней на ферму и найдет ее.       Ну… вот и все, наверное. Теперь ты знаешь о Николь все.       На этом ее и оставим.

🔪🔪🔪

      Крис передал косяк Брайану.       – Ну, – Брайан сделал затяжку, – Уитни Таппер… наверное.       – Ты серьезно? – поинтересовался Димо, колко, но без откровенной насмешки. – Она блин похожа на гоблина.       – Сам ты гоблин.       – Не, правда. Она вообще носит что-то кроме этих огромных юбок? У нее вообще есть пизда?       – Держу пари, там целая овечка, – расслабленно хихикнул Тоби, глядя из-под рыжих полуопущенных ресниц.       – Волосы, типа? – Димо повернул к нему голову и закусил щеку изнутри, слегка нахмурив брови.       – А-ага.       – Волосатые классные, – присоединился к их разговору Чарли.       – Не-а, бритые – самый кайф.       – Ты-то поэтому своей лысой башкой ходишь отсвечиваешь? – провокационно уточнил Брайан.       – Долбодятел, она уже давно не лысая, – легко пояснил Димо. Ему нравилось спорить с Брайаном, он всегда очень остро реагировал на его шутки, но ничего толкового предложить в ответ не мог. – И я бы на твоем месте не катил на лысых бочку, Брайан. – Димо интригующе опустил с него взгляд. – Лысых, – вернул его обратно, так впору смотреть хищнику на свою добычу из засады, – или гладенько выбритых, как посмотреть.       – А ты, как я понимаю, смотришь часто. – Брайан улыбнулся, но не искренне. Его было непросто развести на конфликт, он верил, что был достаточно спокойным человеком с хладнокровным умом, однако если дело касалось Димо, он очень быстро сдавал позиции. Привычку доставать его Димо приобрел еще в детстве. Возможно, если бы Брайан не кормил его своим вниманием, он бы потерял интерес, но Брайан был слишком горд, чтобы позволять кому-то так играть с ним в угоду своему удовольствию.       – А я вообще очень наблюдательный. – Димо хитро сощурился. – И много чего могу о тебе поведать.       – И что же это? – Брайан повторил его трюк с глазами.       Димо возбужденно, довольно ощерил зубы.       – Да хватит уже, – жестко изрек Чарли и выхватил косяк у Брайана. Он не любил даже дружеские дрязги, он был бы счастлив, если бы каждый прекратил мечтать подставить другому подножку или еще как-либо поднасрать. К сожалению, за все то время, что они… дружили, – у них появилось множество причин для антипатий, обоснованных и не очень.       Чарли приложился к косяку.       – Рэйчел. Считается?       – Рэйчел? – Улыбка задержалась на лице у Димо. И все больше она становилась похожа на кривой оскал.       – Рэйчел Хеннинг? – оживился Тоби. Он не был знаком с ней лично, только по рассказам остальных, но из этих рассказов он и без того понял, что Рэйчел была особенной девчонкой.       – Да.       Крис, следящий за ними до этого, переместил взгляд на стену, а Тим закурил обычную сигарету.       Они замолчали, но не потому, что размышляли над тем, можно ли было засчитать в этот список Рэйчел Хеннинг.       Они просто вспомнили то время, когда она еще была с ними.       «С ними» – это громко сказано на самом деле. В банду она не то чтобы входила, да и ее как таковой еще даже не было, к тому же Рэйчел сама к ним липла, как пчела на мед. По-видимому, ей не особо нравились девчонки, или они ее задирали – хотя она никогда не жаловалась, они были свидетелями пару раз, – так что она постоянно водилась с мальчишками.       Она напоминала лису. И видом, и поведением: рыжая, с круглым лицом, заостренным подбородком и маленькими, вечно прищуренными плутоватыми глазками, шустрая, озорная и порой несколько грубоватая. Конечно, поначалу, когда они поняли, что это уже не просто случайные встречи, не просто совместные игры, что она – практически стала частью их компании, – пытались произвести на нее впечатление. Их было пока еще пятеро: Тим, Крис, Брайан, Димо и только-только появился Чарли. И каждый из них как минимум раз представлял, что она станет его девушкой. Понимаешь, с Рэйчел было легко. Она воровала в магазинах, ругалась, курила бычки и даже дралась. Ну, как дралась – защищалась по большей части, потому что они первые на нее набрасывались, но вообще-то не с целью побить, а просто пощекотать – и все такое. А вот она именно дралась, пусть и было это обороной. Но, впрочем, их было больше, так что она просто увязала в их руках и хохотала, и безразборно махала своими руками. Иногда в процессе им даже удавалось ее потискать, хотя... Ладно, вот тебе вся правда – это и было основной целью, немного потрогать ее. Обычное детское любопытство. Она ничего не замечала, рассыпаясь смехом и дрыгаясь, а если и замечала – наверняка думала, что это обычная случайность.       А однажды…       Было лето, стояла невыносимая духота, в воздухе витала пыль и куча насекомых. Они часто ходили охладиться на речку, и в тот раз за ними по обычаю увязалась Рэйчел.       (В тот же день, кстати, она увидела, как они мучали лягушек: ловили и давили камнями на пузо, пока изо рта и задницы не полезут кишки. Тогда она сказала: «Оставьте их в покое, придурки». Странно было получить от нее такую реакцию – они почему-то думали, что она к ним присоединится. Да и черт возьми – это же просто лягушки, что такого? Хорошо что они не додумались рассказать ей об остальных животных, которых на тот момент у них на счету уже было немало.)       Купались они всегда нагишом – не хотелось потом идти домой в мокрых трусах. Перекидывались мячом, ныряли до самого дна, брали в пригоршню ил и вымазывали им друг друга или просто собирали ракушки или стекло, выточенное водой в причудливые фигуры. В общем, играли. Рэйчел не зашла в воду сразу – сидела на берегу и задумчиво рвала травинки. Изредка, отвлекаясь, они ею любовались: в одиночестве она словно выглядела настоящей, такой, какой и была на самом деле: слегка угрюмой, хватающей траву и ни на что кроме не обращающей внимания. Чудна́я, думали они тогда, но особого значения в это впечатление не вкладывали.       Но потом она вдруг встала и начала раздеваться: кеды, носки, джинсовый комбинезон, топ, трусы.       Ее тело в лучах палящего солнца казалось белым, как лист бумаги.       Она была очень-очень бледная.       И голая.       И смешная между ног.       Почему-то это первое, что пришло на ум: эта штука выглядит смешно, нелепо.       Ничего остального они издалека не видели, потому что большую часть ее тела заливало светом солнца, вспышками же отражавшегося от ее оранжевых волос.       А затем она пошла к ним.       И чем ближе оказывалась – тем нереальнее становилась.       Полегчало лишь когда она вошла в воду по шею. Ее волосы расползались змеями вокруг, а подбородок она задирала кверху, потому что было слишком глубоко.       Но почему она шла, а не плыла?       «Я не умею плавать», наконец, сказала она. Поэтому не хотела купаться. Не из-за того, что боялась раздеться перед ними, а потому что просто боялась признаться. Показаться глупой, наверное. Можно было ее научить, хотя бы попробовать, но никто из них не решился – пришлось бы ведь ее касаться, а она голая, и это немного… странно. Не плохо, а именно непривычно.       Так что они вышли ближе к берегу и там играли все вместе.       Минут через десять вся неловкость прошла – и они ее уже топили. В шутку, конечно же. Она тоже в долгу не оставалась.       Она их трогала.       И они тоже ее трогали.       Безобидные касания между прочим.       Потом, как только они вылезли на берег, Рэйчел, должно быть, засмущалась своей или их наготы, либо как еще можно было объяснить то, что она ни с того ни с сего начала бросаться землей? Под конец они все были в грязи, от лица до пят. И весело же было, черт побери, очень весело. И не последнюю роль в этом играла Рэйчел Хеннинг, проказливая лиса и просто классная девчонка.       Они успели сходить с ней на речку еще пару раз, прежде чем она умерла.       Это произошло прямо перед началом учебного года.       Она погибла в аварии вместе с родителями.       Говорили, ее разворотило в кашу, поэтому гроб был закрытый.       Это было настоящей трагедией для столь небольшого города – целая семья, что называется, ячейка общества, ушла из жизни. На похороны пришло много людей, даже те, кто никогда их не знал. Никто не остался равнодушным.       Но они испытывали от произошедшего совсем другие чувства. В первую очередь – злобу. На Рэйчел. Возможно, это было невероятно глупо, никакой подоплеки к тому не было и в помине, она ведь была не виновата в своей смерти, но она все-таки умерла – и этим будто отняла себя у них, когда они все к ней так привязались.       Они видели ее всю – и она словно затаила на них из-за этого внезапную обиду.       Ну и умерла.       Блять!       Они еще долго не могли от этого отойти, ходили сами не свои. Может, у них образовалась какая-нибудь психологическая травма?       Как предательство…       Ладно, они не винили ее. И часто о ней думали. Интересно, какая бы она была сейчас? Ей было бы около семнадцати. Скорее всего, она выросла бы ну просто красоткой. И если продолжила с ними гулять – они бы все ее уже трахнули. Что-то подсказывало, что она была бы не против. Просто дружеский секс, приятное времяпровождение сродни играм на реке.       Так жаль.       Возможно, им даже удалось бы склонить ее к убийствам. Вот бы круто получилось, если б с ними была девчонка! Они бы ее защищали и делились жертвами. А вдруг она оказалась бы лесбиянкой? И не дружила с девчонками лишь потому, что стеснялась их присутствия? Все могло быть, Брайан, к примеру, тоже не сразу осознал свою ориентацию.       А как бы она насиловала девчонок? Как лесбиянки вообще это делают? Пальцами? Всем, что попадется под руку? Наверное, это выглядело бы как борьба двух щенков – девчонки же слабые.       И непременно возбуждало.       А, черт тебя дери! Эй, бог, это ведь была твоя шутка, да? Убить их Рэйчел? Хуевое тогда у тебя чувство юмора, ничего не скажешь.       Да, классно было бы, окажись в их банде девчонка. Сейчас уже не имело смысла искать Рэйчел замену, и не только потому, что заменить ее в принципе невозможно. Это бы была уже не такая дружба. Настоящие лучшие друзья появляются лишь в детстве, проходят бок о бок от начала до самого конца, от убийства кошек – до семей.       И вероятно, теперь Рэйчел наблюдает за ними с небес. Что она о них думает? Гордится ими? Скучает? Хотела бы она быть с ними?       Рэйчел Хеннинг.       Так странно думать о ней теперь.       – Считается, – сказал Димо. Как и Чарли, в детстве он имел на Рэйчел определенные взгляды. Как-то раз они даже подрались из-за нее. Без толку вспоминать сейчас об этом, расковыривать старые зажившие шрамы, понимаешь? Это... сложно. И немного больно, если уж совсем по-честному.       А потом в комнате снова повисла какая-то неловкая пауза. Тяжелая, как запах конопли, воспаривший густым пряным облаком. Мыслей уже не было – только холодная пустота в голове.       И следующие накрывшие их эмоции по итогу сводились лишь к одной.       К злобе.       Беспомощной и оттого еще более свирепой.       Похожей на ту, что поселилась в них после смерти Рэйчел.       Видимо, и на этот раз причина была в ней.       И они все, наверное, это чувствовали.       А что если Рэйчел не умерла бы? И отвергла их? Что если им пришлось бы ее убить? Пусть знала она и не много, этого могло быть достаточно, чтобы однажды натравить на них копов.       Ну а если нет.       Если бы она все же согласилась?       Если бы-если бы-если бы – как же бесит!       Рэйчел, какого!..       Нет, стоп. О мертвых ведь либо никак – либо хорошо, правда?       А о Рэйчел Хеннинг тем более.       Презумпция невиновности. Вот и все.       – Я бы трахнул ее из благородных побуждений. Уитни, – прервал Брайан затянувшееся молчание. – Вроде как благотворительность.       – О-о-о какой ты хорош-ший... – сказал Димо, посмотрев на Брайана исподлобья. Голос у него был тихий, немного тягучий, с игривой ленцой; мурлычущий; бесячий.       – Ну а сам бы ты кому кинул? – Чарли предложил косяк Димо.       – Лоре Саливан, – не раздумывая, ответил Димо.       – Пха-х, да даже у меня сиськи больше чем у нее, – внезапно усмехнулся Чарли, фыркнув.       – Ча-арли, дружище, самоирония, – Тим щелкнул пальцами, указав на него, – так держать.       – Он просто уже не знает, как намекнуть Димо на чу-увства, – с гадливой интонацией ляпнул Тоби, качнувшись на полу вбок, к плечу Чарли, зыркнув искоса.       – Хуйни не неси, – мрачно буркнул Чарли.       – Да у меня хуй отвалится, если я залезу на мужика.       – Не зарекайся, – с наслаждением оспорил Брайан. Теперь был его черед для атаки.       – Было бы чему отваливаться, – голос Криса разбавил их полнящийся эмоциями и утаенными мотивами диалог своим нескрываемым гробовым равнодушием. Димо посмотрел на него: даже взгляда мимолетного пожалел – разглядывал свои ногти.       – Да, да. Кха-х. Как там? Нет лучше влагалища… – развесело улыбаясь, захохотал Тоби.       – О-о, тц, Крис, вот о тебе я был лучшего мнения, – изобразил Димо оскорбленность; или нет; честно говоря, иногда он уже сам не знал, где иронизировал, а где говорил серьезно.       В комнату постучали.       Затем в проеме приоткрывшейся двери показалась миссис Ларсон – щека и один глаз.       Все они обернулись на нее.       Крис встал и прошел навстречу, обронив на полпути:       – Что.       – Лукас спит, он болеет, – бесцветно известила миссис Ларсон.       Крис ухватился за дверь – прямо над ее лицом. Она чуть отдалилась, когда это произошло.       – Ну и что.       – Пожалуйста, постарайтесь немного потише…       – Мы будем как мышки! – заверил ее Тоби. Прозвучало это громче, чем могло бы.       – Пошла отсюда.       Миссис Ларсон неопределенно потупила взгляд, а потом скрылась из вида – и дверь закрылась.       Крис развернулся, вскинув брови.       Тоби на полу усмехнулся, словно бы от хорошей шутки.       – Я просто хотел сказать, друзья, – поднимаясь на ноги, начал Димо, с издевкой выделив последнее слово, – этим вот прибором, – и подмахнул бедрами, – можно забивать ебаные. гвозди.       – Да хоть гайки закручивать, – хихикнул Тоби и встал вслед за ним.       – Угарай скока влезет, дерганый, но помни, что сейчас ты прежде всего идешь макать кончик в мою сперму.       Тоби на это лишь отпустил еще один смешок. Хотя он и был довольно вспыльчивым, всех их он воспринимал как хороших друзей, своеобразных, но все же, – со всеми их дружескими подколками. В банде Тоби держал нейтралитет: он со всеми спокойно общался – и будто бы из-за такого его простодушия все так же спокойно общались с ним, даже Тим с Крисом.       В конце концов, Тоби нравилось состоять в банде. Это, знаешь ли, довольно увлекательно.

🔪🔪🔪

      Он открыл глаза, когда сработал уже девятый будильник: телефон показывал «7:43». Тяжело просыпаться в такую рань, когда у тебя настолько крепкий сон. Вероятно, если бы на земле начался апокалипсис – он проспал бы его обязательно.       И это было бы очень обидно вообще-то. Перспектива застать апокалипсис была ему по душе. Такое бы тогда началось! Повсюду паника, разруха, полнейшая неразбериха, люди, озверевшие в безнаказанности, – потрясающе. Вот тогда он оторвался бы на славу, будь уверен.       Полезно иногда, понимаешь, помечтать. Но без фанатизма. Да и к чему все это, если некоторые из своих фантазий ты вполне способен воплотить в жизнь – устроить если не конец света, то чьей-то жизни как минимум. Это очень просто на самом деле, особенно если у тебя…       «7:46»       Нет, пора вставать.       Димо откинул одеяло и сел на кровати.       Не то чтобы он так часто думал о чем-то отстраненном, но иногда ему нравилось порассуждать над определенными вещами и включительно – подмечать нелепость самой природы этих вещей, которая почему-то ставит некоторых людей в положение растерянности. Например – что стоит между человеком и возможностью совершения им какого-либо преступления? Совесть? Это проблема, приятель, от совести до ущербности в чужих глазах – один шаг. Никому ты ничего не должен в этом мире, это твое право – быть самому себе хозяином, которое не должен быть способен отнять у тебя никто, даже сам бог. Ну тогда, быть может, вина? А что такое вина? Это не иначе как гиря на твоей ноге, надетая обществом, вина неразрывно связана с совестью, это следствие того, что с первым пунктом ты уже проебался, ты позволил кому-то на тебя повлиять, впустил его в себя, как шлюха, только бесплатно, то есть – тупая шлюха. А разве ты шлюха? Вряд ли. Не позволяй обществу тебе присунуть, если не хочешь потом избавляться от трипака.       Третья причина, об которую ломает ноги любой энтузиазм, благополучно перепрыгнувший первые две: страх быть пойманным. Парадокс в том, что многие вещи в жизни, в преддверии мысли кажущиеся сложными, впоследствии оказываются простыми до невозможности: так ты не оставляй улик, приятель! Вот и вся песня.       Димо зашел в ванную, помочился, умылся, принял душ, еще раз заглянул в зеркало, вытирая полотенцем голову. Он отращивал волосы с раннего детства, но в какое-то утро, такое же обычное и тихое, как это, понял, что они ему надоели, так что без всякого сомнения решил их отрезать. Один из школьных учителей предложил ему пожертвовать волосы на парики детям с онкологией, и Димо согласился – ему, в общем-то, не жалко. Хриска только очень расстроилась, плакала даже. Ей нравились его волосы, она любила цеплять на них заколки и заплетать их в косички. Она даже сказала, что ненавидит его. Такую истерику закатила. Зато из «дебильного брата» он сразу превратился в «любимого бра-атика», когда ей что-то от него понадобилось. Ну и хитрющая же засранка, очень жаль ее будущего парня.       Едва он вышел, тишину квартиры беспощадно распорол ее жизнерадостный возглас:       – Я ушла-а!!!       Сегодня она как-то рано. Или просто это все же Димо слишком поздно встал, даже для себя. Обычно они завтракали вместе.       Еще перед тем, как зайти на кухню, он ожидал увидеть там мать. Это как открыть холодильник, заведомо зная, что в нем ничего нет, но по-настоящему поразиться тому, что еда не появилась на полках сама собой.       Матери не было на кухне.       В холодильнике… да лучше бы там тоже ничего не было.       А вон той штуке в банке лет, наверное, столько же, сколько и Хриске.       Ничего лучше банана он не нашел, поэтому взял его. Последний. Пустой пакет он оставил в холодильнике. Потом выкинет. Может быть.       В гостиной куча постиранного белья на сушилке источала мерзкий сопрелый запах.       Окна тут были расположены так, что каждое утро комнату озарял рассветный свет солнца. Его бледные молочные лучи врезались в деревья перед домом, дробились, неровными пятнами укладывались на стены, придавая их будничному белому цвету холодный гранитно-лиловый оттенок. В свете солнца по-другому смотрели на тебя лица с фотографий, блеклые отсветы стекла поверх прятали их улыбки за собой, от тебя, ты всматривался в знакомые черты и не узнавал самого себя.       Мать выбросила все фотографии, на которых был отец.       Поэтому вот уже пять лет на стене над диваном висели одни и те же четыре снимка: девятилетний Димо с хорьком на руках (это они ходили в контактный зоопарк), хмурая и злющая как тысяча чертей Хриска, которую заставили сфотографироваться в том же зоопарке с козой (она вообще не любит фотографироваться), мать с коллегами по бывшей работе в каком-то баре и снова Димо, тут ему три года, он стоит в длинной вытянутой майке по колено и громоздких отцовских сапогах; он широко улыбается в камеру; на фоне проявляются смутные образы давно позабытых родственников.       Любимое фото матери.       Кстати – она дома?       Она дома.       Димо нашел ее в спальне, но помимо нее там было кое-что еще: духота, вязкий спертый воздух; запах стоял феерический. Он открыл окно, чтобы ей не стало дурно, и попробовал растрясти.       – Ма? – Он убрал одеяло с ее плеча. Мать лежала на боку, спиной к нему, кожа у нее была горячая, а длинные темные волосы влажно блестели, спутанные, торчащие во все стороны, такие слипшиеся от жира, что где-то можно было заметить кожу головы. Теперь понятно, с кого берет пример Хриска. – Ма-а-а-а-а-а? – Он мягко толкнул ее пару раз. – Восемь часов.       Она запила, когда умер отец, хотя изначально держалась молодцом. Было видно, какую боль она испытывала, но она не позволяла этой боли завладеть ею. Она старалась проводить больше времени с ним и Хриской, постоянно вытаскивала их куда-нибудь, устраивала семейные вечера за просмотром фильмов, много с ними разговаривала. При жизни отца они сроду столько не общались. К сожалению, тогда Димо расценил ее внимание как вторжение, но, наверное, сейчас он был бы рад, если бы мать снова начала участвовать в его и сестры жизнях. Неизвестно, как на это смотрела Хриска со всем ее трогательным бунтарством, но Димо, кажется, этого не хватало. Слабая далекая мечта, с течением времени начавшая все больше походить на затхлое отчаяние.       Мать хрипато застонала. Двинула головой, едва повернула ее к нему. Приоткрыла один глаз, щурясь.       – М-мгх… ш-ш…что?..       – Восемь часов. У тебя работа. Ты же не забыла?       – Я не поеду сегодня… – Она повела плечом, натягивая на себя одеяло обратно.       – Почему?       – Нех-хорошо себя чувствую.       – Не уверен что твой начальник это оценит, – сказал Димо, но без укора. Он никогда и никому не читал нотации, всего лишь излагая очевидное.       – Димо, прекрати… – голос матери стал еще тише, чем был.       – Хриска у подруги? Она не ночевала дома, мам.       – Что?..       – Ничего. – Димо устало выдохнул. – Шутка. Может, воды принести?       – Да, давай…       Он ушел на кухню, заодно выбросив шкурку от банана в мусорку, и налил воду в стакан. Когда он вернулся к матери, она, кажется, уже спала. Он попытался ее расшевелить, но в этот раз она поскупилась хотя бы на какое-то подобие слов, мыча и кряхтя, так что он поставил стакан рядом с кроватью на пол, оповестил ее об этом и пошел к себе, потому что пора было собираться в школу.

🔪🔪🔪

      Но вообще-то мир был прекрасен. Это зимнее солнце, не любимое многими за его безразличие, нравилось Димо. И пусть оно равнодушно позволяло морозу кусать его щеки, он невольно улыбался, пытаясь взглянуть на него напрямую. От яркого света слегка слепило глаза. При следующем взгляде вперед – улица показалась ему по-особенному тусклой, лишенной цветов, или уместившей всю свою палитру в серый снег и рыжую грязь. Перед глазами отпечатался послеизображением солнечный круг, красный в центре и синеющий к краю. Собственная радуга на изнанке век.       Он вовремя прошел мимо одного из домов, чтобы увидеть выбежавших оттуда девчонок. Их трое – подруги или сестры? Нет, вряд ли – слишком они не похожи друг на друга. Значит – подруги. Девчонки часто сбиваются в такие стайки, ты замечал? Ходят друг за другом повсюду, даже в туалет. Нет – они специально собираются в группу, чтобы вместе сходить в туалет. Очень уж интересно – откуда возникает эта потребность справить нужду в присутствии посторонних?       А может, они там занимаются совсем другими вещами?       В детстве Димо очень нравились животные. Вообще-то его больше привлекали обитатели водного мира – киты, акулы, всякие пестрые тропические рыбы, – но и про наземных он тоже не забывал. Обычно он смотрел разные документальные фильмы – отец поощрял его любопытство, поэтому покупал много дисков. Так вот – многие животные, именно стайные, собираются в группы сугубо из самок и их детенышей, пока самцы ходят где-то в отдалении и появляются исключительно ради спаривания. Например – по такому принципу живут слоны. А вот пятнистые гиены создают разнополые кланы, однако даже так – самки там занимают самые верха, тогда как половозрелые самцы не имеют никаких прав. Самки богомолов и многих пауков убивают самцов после брачной ночи. Так же происходит у некоторых змей. Непреложная истина заключается в том, что женщины – коварные существа, прямоходящие ли они, ползающие, летающие или передвигающиеся на всех четырех лапах, – стервозные, эгоистичные, корыстолюбивые суки, считающие себя венцами творения. Это в них было заложено природой и в дальнейшем оттачивалось с ходом истории. А теперь представь – каково получить над ними власть. Не ту власть, где ты глава семейства, а ту, где на тебе замыкается вся их жизнь; когда они смотрят на тебя и твой образ – это последнее, что они видят перед тем, как закрыть глаза навсегда.       И хотя иногда Димо преследовали мысли и противоположного характера, уже об этом сейчас говорить нет необходимости, потому что они связаны с Диляной, а о Диляне ты пока не слышал.       В общем, нельзя отрицать, что есть все же какое-то очарование в идее завладеть жесткой непокорной женщиной. Димо любил таких – это как некое испытание, проверка на прочность. Ему не слишком нравились девчонки, которые замирали и впадали в ступор, когда он их насиловал. Драка – лучшая прелюдия. Когда мышцы напряжены, сердце стучит, во рту пересыхает. Нет ничего круче небольшой борьбы перед сексом. Считай, хорошо влияет на потенцию.       Девчонки, выбежавшие из дома и теперь шедшие впереди, явно не старше его. Может, они могли бы быть подругами Хриски. Или нет? Точно нет – они уже вышли из того возраста, чтобы дружить с малявками. У таких девчонок на уме лишь секс, их фигуры и близящийся выпускной. Одна из них полезла в рюкзак, Димо удалось заметить, как она достала оттуда сигареты и проворно сунула их в карман куртки. Ему стало тепло от мысли, что он оказался свидетелем этого маленького акта непослушания.       Но все-таки не стоит совсем сводить со счетов и тех девчонок, которые придерживаются более спокойного и безмятежного образа жизни. Питая страсть к бунтарству, Димо также являлся и преданным поклонником непорочной невинности, той, которая дается еще при рождении; беззащитной чистоты. Чем больше всего этого в девчонке – тем приятнее это забирать; нет – очернять; осквернять – вот это хорошее слово.       Та девчонка, конечно, вряд ли была такой. Но и первый случай – тоже не про нее. С ней вообще история совсем другая. Она была словно… потерявшейся. Свернувшей с тропы своей жизни – и заблудившейся среди жизней чужих. Эта мысль посетила его в тот день, когда он увидел ее впервые. Тогда она была с родителями – и на их фоне казалась лишь слабой тенью, безвольно следующей за ними. Смотрела на все так, будто впервые видела. Возможно, Димо мог чувствовать то же самое, когда его отец умер, однако, если ты не возражаешь, закроем уже эту тему, потому что он и так слишком много вспоминал о нем за этот едва начавшийся день.       В той девчонке он ощущал что-то родное. Вероятно, они могли бы быть похожи – на каком-то глубинном, неосознаваемом уровне. Это как встретить того, кто предначертан тебе судьбой. Найти такого человека среди семи миллиардов прочих – больше, чем просто удача. Это великая случайность. То самое мгновение, не удержать которое – раз плюнуть.       И Димо как раз его не удержал.       Но пробыл в нем достаточно, чтобы он сумел оставить в нем свой след.       А вот бы…       А вот бы она была жива? Серьезно? Да тебе бы наступил конец, если бы это было так.       Но вдруг тот сон… И еще ее слова…       Чушь собачья.       Быть может, он вообще сам внушил себе эту ее исключительность. И теперь сам же пытался пробраться сквозь тернии бесчисленных дум к ее разгадке. Самостоятельный мальчик.       Забывшись в мыслях, Димо не сразу понял, что уже почти дошел до школы. Здание располагалось на небольшой возвышенности, несколько в отдалении от других домов, к нему даже вела своя подъездная дорога.       Чем ближе он подходил, тем больше людей замечал вокруг, так же, как и он, идущих на занятия.       Вот, кстати, тебе еще один совет: всегда осматривайся. Кто знает – что или кого ты можешь заметить. Даже если ситуация не предвещает ничего конкретного, ты должен оставаться начеку. Дьявол кроется в деталях. Твоя невнимательность может стоить тебе или кому-то, кто тебе дорог, жизни. На самом деле не существует никакого иррационального ощущения слежки, если ты хотя бы на какую-то долю не допускаешь эту слежку. Не возлагай ответственность на интуицию – все это бредни. Лучше направь все усилия на самоличное тщательное прочесывание местности – подмечай, изучай, анализируй, и тогда-       – Даров.       – Блять.       …И тогда – никогда не забывай, что на затылке глаз у тебя нет. Так что верти башкой во все стороны, как ебучая сова!       У Димо на секунду похолодела кровь.       – Ты нахрена так подкрадываешься?       – Я не подкрадывался, – сказал Чарли, но дернув бровями так, словно некий схожий умысел у него все же имелся. Хотя подобное ему совсем не свойственно. Так что это второй совет: фильтруй детали. – Пошли?       Димо поправил на голове ушанку.       – Ага.