зверьё

      Тьма лениво сползала по стенам и роилась по углам, всецело забив собой комнату, принеся озноб, головокружение и тревогу, противно щекочущую пятки. Освещающие улицу фонари никак не могли коснуться ее светом, и она недовольно ворочалась взаперти, в тесноте, как инопланетное чудовище, по воле случая попавшее в дом, росла и наступала на сердце, надеясь если не вырваться, то выдавить все попадающееся на пути прочь. Это была такая совершенная, концентрированная тьма, как в заколоченном наглухо ящике: душная, мутная, искусственная, серо-черная, высасывающая кислород и подернутая пылью, назойливо кружащейся у носа, вот-вот готовящейся улечься вокруг, словно пенопластовые снежинки внутри потревоженного снежного шара. Как в ящике или как в гробу, к примеру, – выбирайте что больше приглянется, как говорится, разве же это не круто – когда есть полноценный выбор?       А дышать и правда становилось все сложнее…       Тяжелые и плотные, будто портьеры, висящие на окнах шторы не пропускали ни капли света через себя подобно металлической заслонке. Днем они придавали обстановке больше уюта и даровали теплое ощущение защиты от всего, что происходило снаружи, песочно-желтые, длинные, собирающиеся в гармошку на полу, – но сейчас теснили, нависали, вылавливаемые боковым зрением, и вместо прежней защиты намекали на плен.       Рик словно оказался замурован в собственной комнате.       Он не смотрел на время, но догадывался, что была глубокая ночь. Тишина, оглушая, звенела в ушах и обволакивала тело, настолько густая, как патока, что осязалась на коже, и вязкая, и мертвая, словно болото – засасывающее его в трясину. Он сидел на краю кровати с ладонями на коленках, не имея возможности пошевелиться: что-то незримое, но сильное – держало его на месте. Нечто не поддающееся разъяснению. Поэтому он был вынужден сидеть и смотреть на шкаф, пока пыль продолжала реять в пространстве, сбоку на него напирали шторы, а в груди – гудело и жужжало, как в пчелином улье.       А вот так Рик уже оказался замурован в собственном теле.       Как вдруг от зернистой тьмы отделилась Роберта.       Она просто выросла перед ним – с до того невозмутимой неподвижностью позы, будто стояла там уже давно. Он и правда не мог сказать, почему и как сестра оказалась в его комнате – он не слышал, чтобы она заходила или… Подождите… С ней что-то не так. Время сгинуло во тьме, секунды проглатывались тишиной, Рик с трудом осознавал происходящее, и он не мог сказать, что конкретно было не так. Мир точно сломался незаметно для него. Однако он, будто зверь, нутром чувствовал подвох. Даже родная комната чудилась ему чужой. А Роберта… О Господи! Проявившаяся в глазах картинка заставила его задержать дыхание. На ней что – не было никакой одежды?! Так или иначе, тут все еще слишком темно, чтобы утверждать, суматошным незрелым мыслям в голове слишком тесно, а Рику – слишком… страшно, чтобы просто верить в то, что он видел.       Страшно?       Это дикое чувство возникло в нем с той же резкостью, с которой появилась у его кровати сестра.       Почему-то… что-то неуловимо не так.       – Роберта?       Рик смотрел на Роберту не в состоянии ее увидеть. Она была прямо у его ног, стояла как статуя, но что-то мешало ему подробно разглядеть черты ее лица. Интуитивно он догадывался, что это именно она, нечто в нем верно идентифицировало ее как сестру – однако сознание отвергало этот образ. Он чувствовал ее сердцем, полностью бессильным перед мозгом, что упорно склонял его к обратному.       Оттого, что произошло потом, вся кровь его тела вмиг смерзлась в большую ледышку, заменившую сеть сосудов. Болезненно онемели конечности до самых кончиков пальцев и закололо-защипало внутренности, так, будто что-то внутри него царапало и отравляло их ядовитыми укусами. Просто попробуйте представить, как внутри вас внезапно вырос куст крыжовника.       Голова Роберты беззвучно накренилась вбок: самостоятельно, вне ее инициативы повалилась в сторону, как если бы за пару секунд могла резко увеличить в весе, и – отломалась от тела. Без крови и чего бы то ни было, словно вместе с шеей представляла из себя что-то вроде суфле, расколовшегося пополам. Рик наконец увидел, во что одета Роберта: лифчик и белье. Следом он понял, что вся она сверху донизу была покрыта свежими швами, прямо как кошмарный монстр Франкенштейна: толстые, грубо стянутые рубцы, похожие на канаты, сдавливающие ее тело.       Рик уже видел подобное.       На отцовских фотографиях.       Так зашивают покойников.       Голова Роберты беззвучно упала на ее плечо и, сохраняя прежний порядок тишины, в конце концов пропала где-то внизу, исчезнув в пасти тени. Перед Риком стояло тело его сестры – обескровленное, словно мумия, перешитое, не двигающееся. Она мертва… догадался Рик, к несчастью для себя – гораздо раньше, чем заподозрил о неподвижности собственного тела. Она ведет себя так…       Ужас ошпарил его как кипятком – могильный холод, стекающий в разъедающую боль от ожога. В горле набухли волдыри. На крик не набиралось воздуха.       …потому что она уже мертва!!!       Он вздрогнул в кровати с полустоном…       – А-а-агх!..       …и, наконец, проснулся.       Боже… Опять кошмар. Второй за ночь.       Рик нашел телефон на кровати и с облегчением понял, что уже утро. Комната бедно освещалась жидким грязно-желтым светом, процедившимся сквозь ткань штор. Жуткий образ сестры все еще стоял перед глазами, и Рик до безумия желал увидеть ее перед тем, как уйти в школу, – живую и невредимую.       Он сел в кровати и вздернул плечи, с отвращением отлепляя от груди пропитавшуюся за ночь потом майку. Так-то лучше. Теплый влажный запах, испаряемый его телом, несмотря на не самое приятное впечатление, оставляемое им в носу, возможно, все-таки был единственным проявлением улыбчиво-вялой безмятежности, на которую Рик сегодня мог рассчитывать. Пожалуй, он хотел раствориться в этом запахе. Срастись атомами со своей кроватью. Лежать головой на полусырой подушке и просто наблюдать, как проходит день в его комнате: следить за изменчивым настроением света и тем, как плавает в лучах солнца пыль – будто крошечные стайки пузырьков воздуха в реке из карамели.       Быть может, он мог бы плюнуть на все – и остаться здесь. Лежать в кровати и сегодня, и завтра – и всю неделю. Упереться, как ребенок.       Как могло бы быть в детстве…       ...но как не будет уже никогда.       Бабушка лишь расстроится, надумав себе всякое, что надумать могут только старики, а Роберта не станет терпеть его капризы. Она хорошая сестра, справедливая и заботливая, но мало заботы в том, чтобы позволять кому-то хандрить в постели с утра до ночи. Рик мог быть таким с матерью, потому что мать до сих пор оставалась для него тем одним человеком, к которому он испытывал исключительные чувства нежности и ласки, и потому что мы и правда легко причиняем самую страшную боль тому, кого любим глубоко в своем сердце.       Рик нечасто думал о матери. Она умерла, когда ему было одиннадцать, следовательно, немногим меньше половины своей жизни он провел без нее. Читателям может показаться грубым или вовсе кощунственным такое сравнение, но, наверное, просто такова наша реальность, – и воспоминания Рика о матери стояли близко с воспоминаниями о его поездке в Диснейленд: те были яркие, красочные и по-калифорнийскому теплые, но застряли где-то в прошлом и неизменно вызывали приятную ностальгическую грусть своим появлением в свете памяти: «ого, я и правда там был; я отлично провел время».       Разве что Диснейленд никуда не делся, а матери больше нет.       Но Рик действительно не так много думал о ней, чтобы, может, осознать это в полной мере. Сначала ради целостности своей психики, а потом… думать словно бы уже и не приходилось.       Роберта практически не была на нее похожа. Внешностью она пошла в отца. Как и Рик. Никому из них не достались ее светлые глаза и русые волосы. Ничего от нее в этом мире не осталось, кроме горстки блеклых воспоминаний и вечного неопределенного чувства, тлеющего огарком далеко внутри, – будто неотстиравшийся след от черники на белой футболке. Ее словно никто и не хотел запоминать: отец, проживший не так долго после ее смерти, о ней не говорил, фотографии растеряны по всему дому или выброшены случайно, одежда, любые вещи, занимавшие место в ее обиходе, – в один момент как-то незаметно исчезли. Это было очень странно – ее лицо настолько размыто временем, что при таком явлении она должна была умереть не семь, а все пятнадцать лет назад, однако вместе с тем же – сохранялось какое-то парадоксальное ощущение, что совсем недавно мать ходила по этому дому. Довольно просто было представить ее присутствие здесь, наложить образ поверх обстановки – но абсолютно невозможно развить этот образ во что-то более детальное. Настоящее. Всего лишь… пятно. По причине, видимо, обреченной навсегда остаться загадкой, у Рика мать ассоциировалась с коричневым, зеленым и синим цветами, так что… да, это было коричнево-зелено-синее пятно.       Либо же все дело могло быть в марках. Сам Рик не знал о том, что у матери имелась пронесенная через бо́льшую часть ее жизни тяга к филателии, до того момента, пока, разбираясь с сестрой на чердаке, не нашел среди старых книг альбом. Едва он открыл его – в то же мгновение его затеряло в том, что он увидел. Марки. Животные, растения и рыбы, преобладающие цвета – коричневый, зеленый и синий соответственно.       Так получилось, что в Рике тоже взрастилась склонность к коллекционированию. В детстве, к примеру, он собирал жвачки: складывал в коробку по принципу, не дожившему в памяти до его нынешних лет, время от времени доставал их и разглядывал в руках. Что-то особенное было в том, как лежали между пальцев все эти пастилки и брусочки, завернутые в разноцветные бумажки. Приятно было щупать их грани, осознавать девственную нетронутость упаковки и слышать, как ласково хрустит и шелестит она под прикосновениями.       С марками была похожая ситуация. Периодически Рик лежал с альбомом в кровати и подолгу разглядывал его страницы. Больше всего ему нравились животные. В альбоме марки с ними разделялись на категории, описывающие континент или ареал обитания: Северная Америка, Австралия, Европа, Африка; лесные, речные, пустынные, степные; домашние животные и птицы. За не один год, что альбом находился в его владении, Рику удалось пополнить коллекцию всего парой марок, купленных на Ибэй. На Ибэй их имелось какое-то запредельное множество – всяких разных и на любой вкус, но омрачала все это многообразие трудность в том, чтобы найти марки той же, если угодно, масти, к которой относились те, что собирала мать, и выходящая из этого же трудность охватить их стоимость не столь крупными карманными деньгами (потому что эти марки были старых годов выпуска и уже являлись в некоторой степени раритетными). Так Рик приобрел марку с изображением собаки породы лабрадор, приписанную к Великобритании, тропической птицы колибри из Кубы и пестро разукрашенной утки из Сомалийской республики, название которой, к сожалению, никак не могло осесть в его голове.       Видимо, его отец тоже был своего рода коллекционером. И лежа в кровати, Рик смотрел на диковинных зверей. А запираясь в туалете – на обезображенные тела.       С вашего позволения, Рик не будет останавливаться на этом.       Между прочим, сегодня у него день рождения. Для вас это может быть такой же неожиданностью, как и для него. Он действительно забыл про собственный день рождения. Неудивительно, ведь за последние пару недель его мозг так ревностно пытался стереть серии эпизодов, с ним приключившихся, что стирал все подчистую, между этими эпизодами стоящее, – но только не их самих.       Обратным результатом этих экзерсисов его психики были, как вы уже могли подумать, кошмары.       Только в течение этой недели Рик увидел столько кошмарных снов, что всерьез задумался о том, чтобы прекратить спать. Он редко вспоминал о них по ходу дня да и чаще всего забывал уже к обеду, но в моменте они сводили его с ума. Они были чудовищные: ему снились дикие изуродованные кошки, за которыми он носился по дому впотьмах в лихорадочной попытке прибить (подсознательное стремление к спасению?), одержимые демонами куклы и младенцы, неустанно ползающие за ним по пятам (осознание своей виновности?), монстры, рыщущие по его комнате, пока он прятался от них под одеялом (не нуждается в толковании). Он просыпался обессиленный и разбитый, ходил в тумане прострации, не понимал, что делает – и проживал день на автопилоте.       Естественно – они ему тоже снились. Мертвецы. Уже об этом Рик не хотел бы рассказывать, потому что, понимаете, хватит с вас – и тем более хватит с него.       Когда раздался стук в дверь, все его великодушное желание найти Роберту и совершить в ее сторону парочку повседневно-теплых жестов – какие он делал находясь лишь в этом беззащитно-сантиментальном настроении, навеянном ночными кошмарами, – типа пожелания доброго утра и предложения сходить в кафе-мороженое в обед, разрушились последовавшим сразу после стука… в общем-то, ее повседневно-саркастичным голосом:       – Рик, если прошляпишь автобус, я не повезу тебя в школу. Помчишь на велике. Так что ноги в руки и иди завтракать.       По крайней мере, с ней все более чем в порядке.       Громко вздохнув и уместив в этот звук всю свою душевную дисгармонию, Рик ногами затолкал одеяло к торцу кровати и сел. Жесткая щетина ковролина заколола нежную кожу между пальцами. Только опустив ноги на пол, Рик узнал, что все это время, пока он нежился в нагретой ночной лихорадкой постели, внизу гулял продувающий до костей сквозняк.

🔪🔪🔪

      …Ее длинные, собранные в тугой высокий хвост волосы кокетливо поигрывали бликами под светом ламп, стройные, с легким загаром ноги мелькали среди спрятанных под джинсами и брюками ног прочих девчонок, а руки – о боже, ее руки… Тонкие, с нежно выпирающими косточками на запястьях и новеньким, незамысловатым, но подкупающим как раз своей простотой маникюром, – это были руки самой изящности, грации, женственности, как если бы она была их преданным амбассадором, посланным в это засилье неуклюжих коров и косолапых куриц. Хотя она наверняка знала о своем превосходстве над ними – она никогда им не пользовалась, но будто бы именно этим снисходительным безразличием только отчерчивала четкую грань между собой – и всем сбродом вокруг. Она была доброй, приветливой, инициативной, словоохотливой и каждого, кто с ней водился, заражала своим теплым живым светом. На «отлично» училась. И, естественно, – никому никогда не отказывала в помощи.       Кто там сказал, что идеальной девчонки не существует?       Челси Робинсон бы с ним поспорила.       Сегодня она в юбке. Очень короткой юбке. Кажется, даже зима не могла стать для нее помехой. А может, ей просто нравилось, как парни, да и некоторые девчонки тоже, смотрели ей вслед? Сворачивали шеи, чтобы увидеть, как покачиваются эти сладкие упругие булочки, обтянутые ярко-салатовой тканью мини-юбки. Если задержаться взглядом подольше, можно заметить отсутствие двух сходящихся книзу полосок – швов трусиков. Судя по всему, сегодня Челси надела стринги. Или же там не было совсем ничего? Только мягонькая, нежная, аккуратно выбритая киска. Вообще-то значения не имело – волосы Тоби не смущали, но он почему-то уверен, что Челси строго следила за этим.       На минуту Тоби представил, как коридор опустел и они остались наедине. Он бы взял складной нож, который носил с собой в рюкзаке, подобрался к Челси сзади, дернул ее голову назад за волосы и поднес его к горлу… Затем бы он сказал ей: «Не кричи». Не только потому, что в противном случае у них бы могли появиться ненужные свидетели. В его фантазиях Челси никогда не кричала, ведь Тоби это в жертвах не нравилось: пусть скулят, стонут, умоляют – но не орут. Громкие звуки раздражали его, провоцировали тики и, как следствие, лишали самоконтроля. Помнится, однажды он убил одну девчонку раньше положенного именно по этой причине. Ей было, может, лет десять, или чуть больше. Детей тяжело заставить замолчать, сколько ни угрожай ножом, топором – им все до лампочки, больше, чем секунд на десять, не затыкаются и взрываются визгом от каждого твоего движения – даже не им адресованного. Короче, Тоби не сдержался. Удар был такой сильный, что девчонку отбросило в сторону – будто ветром сдуло. Лезвие угодило глубоко в ее узкую хрупкую грудь. Она умерла практически мгновенно, и кое-кого, кто имел на нее определенные виды, это очень расстроило.       На Челси Робинсон виды имели все. Уже не первый год они за ней наблюдали и не одну ночь она изводила их во снах, являясь в самом своем волнительном обличье. Как ты мог бы уже догадаться, они – отнюдь не мечтатели и любые их планы рано или поздно становились известны милашкам подобно Челси в результате неизбежно настигающего их исполнения. В данной ситуации же банда столкнулась с проблемой, загвоздкой, херящей на корню любые профессиональные мысли касательно этой симпатичной шлюшки: мать Челси – ебаный коп. Они видели ее пару раз в школе: здоровая, рослая, крепкая бабища, хотя и лицом, признаться, довольно симпатичная – но в лицо ей посмотреть это еще надо себя заставить – с таким-то ее шармом.       Крис авансом наградил ее пятью баллами из пяти, но иных пассажей в эту сторону не заводил.       Потому что в их положении нужно быть полными кретинами, чтобы связываться с копами. А сама принадлежность миссис Робинсон к фараонам, несмотря на все ее внешнее очарование, разбивала любовный пыл в пух и прах. Вероятно, пока это не их уровень. Ага, нужно уметь признаваться в своих слабостях, друг! Это признак умного, психологически зрелого человека. Да и как приятно, когда есть к чему стремиться, правда? Вся наша жизнь держится на бесконечных стремлениях, сменяющих одно другое. В этом и есть прогресс. В этом и заключается смысл всего существования. Лучше уж быть обездоленным бедняком, чем иметь все и сразу. Все богатые люди несчастны.       Невероятный случай – в кого тогда Челси уродилась такой дивной утонченной красавицей?       Тоби стоял и пялился на нее. Ему хотелось зафиксировать каждое ее даже ненамеренное движение. Втайне он надеялся, что вот-вот она сделает что-то эдакое – и ему удастся увидеть немного больше: быть может, сейчас у нее упадет тетрадь и она нагнется за ней… или ей потребуется достать что-то с верхней полки шкафчика, она протянет руку – и в пройме майки промелькнет кусочек ее груди… На ней не было лифчика. Черт возьми – на этой сучке определенно не было лифчика.       В следующий момент Тоби пришлось снять рюкзак с плеча и начать имитировать бурную поисковую деятельность в его недрах. К несчастью, первым, что интуитивно нащупали его руки, был нож. Ощутив, как знакомо лег он в ладонь, Тоби горько сохмурился и вздохнул, прикрыв глаза. Сердце замерзло и затрепетало, а с ним дрожи поддалось и все тело. В брюках стало теснее.       Прозвенел звонок, и Челси Робинсон, на ходу переговариваясь с другой девчонкой, ушла. Через рекордные пятнадцать секунд коридор вымер полностью. Стоять на месте остался только Тоби, продолжая прижимать к паху рюкзак и стискивать в нем кулак с ножом. Карбоновая рукоять нагрелась от жара его руки, окончательно с ним сроднившись.       Сейчас бы он с удовольствием вонзил лезвие в чью-нибудь живую, пульсирующую, сочную, чвакающую кровью, слюной, спермой… горячую плоть.

🔪🔪🔪

      Рик сидел на скамье, приложив намоченное холодной (уже едва прохладной) водой полотенце ко лбу. Волосы взмокли, капли текли по разгоряченному лицу и скатывались под одежду – ворот футболки противно налип на кожу, там влага заново остывала, и Рик ежился от периодическими вспышками разбредающихся по телу мурашек. Ему казалось, что его начало знобить. Он с дотошностью прислушивался ко внутренним ощущениям: стихает ли головная боль, верно ли доходят звуки, не тошнит, осознает ли он вообще, что происходит перед ним сейчас. Вероятно, все обошлось без сотрясения, но Рик не мог определиться, рад ли он такому везению: скорее всего, в случае серьезных последствий его бы отпустили домой, а не всего-то посадили на скамью до окончания занятия. К тому же до звонка осталось минут пятнадцать, не более.       А вот всего пятью минутами ранее Рик на правах легкого форварда находился внутри трехочковой линии в непосредственной близости от кольца своей команды. Он следил за мячом со всем возможным при его нелюбви к баскетболу вниманием. Мяч вошел в игру из-за боковой линии, стремительно последовал бросок из центрального кольца, ознаменовавший начало матча, во мгновение ока мяч оказался у Мелвина, атакующего команды противника, снова бросок – блок-шот, пронзительно прозвучал свисток тренера, у Рика от него едва заложило уши – а затем       резко его накрыла тишина, распухающая далее стрекотом цикад; между этим – медленно потекла кипящим маслом в голову тупая, распирающая боль;       и в какой-то момент, не закрепивший за собой точного места во всей этой безумной хронологии, наползла откуда-то сверху знакомая удушливая тьма…       Рик невольно закрыл лицо руками и крепко зажмурился, пытаясь выжать невыносимую боль из черепа. Появившийся в глазницах дискомфорт чуточку отвлекал. Как только кто-то схватил его за плечо и потянул в сторону – боль взорвалась с новой силой, никак не уступающая по болезненности предыдущему приступу. Он застонал. Приземление на скамью затянуло в его голове очередной тугой узел. Мучимый этой, наверное, вечность длящейся пыткой, он пропустил пару вдохов. Как раз после этого его осадила тошнота. А мозг будто бы свободно болтался внутри черепной коробки, смещаясь от каждого легкого движения. Рик застыл на какое-то время, пока все же не нашел в себе смелость сменить позу, начал с малого: убрал наконец ладони от лица. Посидел недолго с закрытыми глазами, свыкаясь с изменившимися ощущениями, и только после смог разомкнуть веки.       Баскетбольный мяч весит около полутора фунтов, покрыт синтетическим композитом и имеет грубую шероховатую текстуру.       Рику никогда не нравился баскетбол, как, впрочем, и все остальные виды спорта. Он не видел ничего достойного в том, чтобы носиться с мячом по полю, наворачивать круги на стадионе, в конце концов, пытаться попасть мячом в металлическое кольцо, одним глазом настраивая прицел, другим – высматривая потенциальных нарушителей всего процесса, а ногами – готовясь вот-вот пуститься в преследование, если нарушителям все-таки удастся добиться успеха. Вообще-то, если и случалось такое, что мяч оказывался под его влиянием, он старался как можно быстрее от него избавиться путем, на первый взгляд, вполне легальным: броском в кольцо. О, в этом было что-то от инстинкта самосохранения. Факт обладания мячом мог бы заключать его в ловушку света прожектора с теми событиями, что разворачивались потом.       На него все смотрели.       До происшествия, о котором вам, надеется Рик, напоминать не нужно, у него не было никаких проблем с посторонним вниманием к своей персоне. Сказать честно – у Рика, по сути, как таковых проблем не было совсем. Он ходил в школу, гулял с немногочисленными друзьями, разглядывал коллекции обоих родителей и помогал сестре по дому. Жизнь текла размеренно и тихо, как дикий ручей, спрятанный в непролазной лесной чащобе. Так было до тех пор, пока Рик не совершил свою главную ошибку: он согласился стать соавтором Тоби Эрина Роджерса в написании школьного проекта.       Вот тогда все и пошло, извините, по пизде.       Неуместные, неловкие откровения, фотографии мертвецов, знакомство с уебками. Помнится, впервые обменявшись с Тимом парой слов, Рик подумал: хм, неплохой парень.       Меньше месяца спустя этот самый неплохой парень зашел за ним в туалет и изнасиловал в одной из кабинок.       Первый раз был ужасен – наверное, в любом деле первый раз может сопровождаться не самым удачным опытом? Ну да, Рик все еще старался быть оптимистом. Есть вероятность, что только поэтому он не свихнулся – либо свихнулся не так основательно, ведь, очевидно, уточнение «первый» намекает на повторение инцидента. «Инцидент» – так точно, неплохое определение случившемуся.       Раннее утро, школьный туалет, резкий, сырой запах плитки, сцепившийся с запахами химикатов и мочи в невыносимом смрадном танце, – и отражение Тима в зеркале. Рик его сначала не узнал, и это, кстати, были лучшие за тот день три секунды: в школе Тим залачивал волосы назад и носил очки. Рик глянул на него через зеркало, безумно испугался, но все-таки от неожиданности, все же его нервная система уже изрядно свистела пробоинами в своем теле. Только затем испуг начал истончаться, чтобы освободить место первородному ужасу. Стоит уточнить, Рик не настолько наивен, чтобы не понимать, что однажды могло произойти нечто подобное, он к тому же парень довольно сообразительный – но все еще себе во вред. Рик в прямом смысле ходил и оглядывался. Ожидая увидеть Тима – после каждой вхолостую сожженной нервной клетки Рик, сам того не осознавая, нагнетал атмосферу. Поэтому тогда, в туалете, он уже был промаринован собой лично настолько, что не потерял сознание лишь по какому-то невероятному стечению обстоятельств. Вместо этого он почувствовал, как сами собой расширились его глаза; как сдавило ужасом грудную клетку и поледенели руки, поливаемые горячей водой. Он развернулся – и испытал все то же самое, но в двойном объеме. Спросил (мучительно выжал из себя, как колючую занозу):       «Что?»       «Ничего», ответил Тим, снял очки и пошел на него.       Его руки потянулись сразу куда-то вверх – схватить за волосы или горло, ошпарило осознание. Рик тут же оттолкнул его от себя и рванулся то ли вперед, то ли вбок – он, честно говоря, так и не понял, не успел – ни понять, ни, собственно, сбежать, как Тим поймал его за одежду и до боли сжал плечо, впиваясь пальцами в него наугад – продирался через хаотичные сопротивления все выше и выше, пока не добрался до ворота кофты – где ногти жгуче царапнули кожу. Рик, не помнящий себя от паники, сделал что-то, он все еще нихрена не понимал, Тим цеплялся за него намертво как когтями, он не бил его, но он без конца пытался поймать его за руки и, вне сомнений, действовал с намерением повалить, но Рик упирался пятками, выкручивался из все повторяющихся захватов, пыхтел, пару раз в этой нелепой немой борьбе они наступили друг другу на ноги, и вскоре позади Рика – места для маневра не осталось вообще, ведь Тим целенаправленно теснил его к раковине, и Рик, чувствуя, как теряет равновесие, преисполнившийся в безвыходности, – да, он сделал что-то.       Что-то необдуманное.       Это он – попробовал его ударить.       Кулак сжался запоздало, замаха как такового не было, на то, чтобы собраться с силами, не нашлось ни времени, ни самих сил. Ну, он вроде как простер руку вперед. И его уронило следом за этим движением – на Тима. Тим же в свою очередь ловко поднырнул под его плечо и неожиданно ударил в живот – боль неописуемая. Быть может, у него было что-то в руке? У Рика упала душа; тотчас ожили внутренности и закопошились в брюшине, от ушибленного места поползя к горлу, – он начал выкашливать воздух, тогда как разумеющаяся потребность совершить восполняющий вдох наносила по телу новые и новые удары. Так он вышел из строя и Тим сделал все, что планировал: схватил и за волосы, и за шею, и повалил, и потянул за волосы же с места. Рик наконец-то попробовал закричать, но каждый раз что-то прерывало его: боль в животе, вынуждавшая истратить весь скудный воздух в легких на стон, нараставшая боль в голове – под впечатлением от которой он издавал любые звуки, но никак не мог закричать. Только скалился, дергался, снова поперхивался всевозможной болью и снова скалился.       Так они добрались до кабинки.       Тим оставил его, чтобы закрыть дверь на шпингалет, и впитавший дозу кислорода мозг Рика помог ему додумать вероятность неизбежного, если он немедленно не предпримет хоть что-то до того, как Тим снова обратит на него внимание – но это уже до логического разрешения. Рик молниеносно подорвался и бросился на Тима. Вообще-то к двери – но настиг только его. Рик выше, он, может, даже сильнее с той взвесью адреналина, что метался в его венах наперегонки с эритроцитами, – и он упускал во всем этом что-то фундаментально важное, промахиваясь в каждой попытке вырваться прочь. Тим без особых ухищрений толкнул его плечом обратно, и Рик отлетел к туалету. Удар спиной об угол сливного бачка будто бы сломал его пополам – и заодно чуточку надломил волю. Он осел на крышку унитаза, потерявшись в происходящем, и далее захрипел от боли, опоясавшей живот, когда его стащили на колени. В тот момент Рик преждевременно подумал, что все – лучше уж он умрет прямо сейчас и как есть. Пусть Тим не продолжает. Пусть просто убьет его. Услышав быстрый «щелк» и заметив непосредственно нож – Рик вмиг взглянул на возможность смерти с другого края и в оперативном режиме пересмотрел свое мнение. Чуть помедлил в навеянной страхом растерянности, но когда перед лицом появился член, а сверху донеслось недвусмысленное «соси, сучка», не успев опомниться, Рик уже обнаружил себя самолично насаженным на член ртом.       О, ну, сначала Рик держался бодро. Ему почти удалось отгородиться от сути акта самовнушением. И он упорно уверял себя, что во рту у него – что угодно, но не член. Он закрыл глаза и задержал дыхание, чтобы не оставить реальности ни единого шанса в виде картинок и запахов. Вымученное счастье продлилось аж двенадцать секунд. После этих двенадцати секунд в груди сдавило от удушья и пошла кругом голова, в результате чего Рику пришлось отказаться от одного из своих методов отвлечения. Следом он заморгал, потому что глаза зазудели от выступивших слез. Таким образом реальность все же настигла его, с лету огрев по темечку неотвратимостью своего явления. Рик жмурился, раскрывал рот и пытался отдалиться хотя бы капельку, чтобы полноценно вдохнуть и дать передышку челюстным мышцам, но его держали за голову с ножом в одной из рук, повернутым лезвием навстречу щеке – и под опасным углом: «дернись, Рик, и попрощайся с куском лица», вот что это означало – даже без дополнительных подсказок от Тима.       Тим трахал его в рот и отпускал только для того, чтобы отхлестать по щекам. Не всегда ладонью.       Один раз он приобнял рукой его затылок и так надавил на себя, что член залез в горло – и, если судить по ощущениям, преследовавшим Рика еще пару часов после, вполне мог там что-нибудь повредить.       Остальные подробности, пожалуй, можно и опустить. Что вы хотели услышать? Как он кряхтел и как текли по его лицу слезы и слюни? Ну, вот вы это и услышали.       Перемотаем к финалу.       Тим вытащил член у него изо рта и додрочил на лицо, залив спермой глаза и ноздри. Зачем-то снова толкнулся в рот, двинул бедрами взад-вперед и… и замер. Кислая горечь спермы засвербела в глотке, и Рик начал содрогаться в рвотном рефлексе. К этому моменту он был уже не способен двигаться самостоятельно – в первую очередь – из-за кольнувшего нежелания жить вообще, – но Тим, в силу дальнейшего – неизвестно, с целью ли, эм, помочь, за волосы дернул его голову в унитаз – и аккурат в это мгновение желудок Рика выдавил прочь из себя все содержимое. Выкашливая завтрак, царапающий без того саднящую глотку, с хлюпом втягивая носом сперму и ее же одновременно пытаясь стереть с ресниц, он думал, что это все – последнее, что ему придется стерпеть в той кабинке тем ранним утром, но он ошибся, пусть и всего-то в перспективе, – хотя все это уже и так подозрительно сильно смахивало на некую тенденцию.       Сквозь звуки своих потуг Рик услышал следующее:       «Знаешь что-нибудь про пытку водой, Ричи?»       Вытаращившись перед собой и увидев только унитаз, где у фаянса рыжим кольцом отметила кромку воды блевота и плавали кусочки полупереваренной пищи, Рик… начал блевать усерднее.       Но все-таки нашел в себе силы вцепиться в унитаз дрожащими руками. Хоть и сконцентрированный лишь на накатывающих спазмах, он понял, к чему подводил Тим.       Благо этого не случилось, потому что в туалет кто-то зашел, а затем прозвенел звонок. Ублюдки придерживались статуса ответственных учеников и старались не привлекать внимание окружающих к тухлому запаху овечьих шкур поверх своих волчьих, поэтому как только начался урок – Тим ушел, перед этим задрав к себе его голову и прошипев в висок жуткое «увидимся». Рик просидел еще какое-то время, его уже не рвало, но он повис на унитазе и никак не мог уговорить себя не то что подняться, а хотя бы сплюнуть, и жидкая, уже пресная слюна капала с его горячих, припухших губ. На шальную секунду он подумал, как хорошо ему было у того унитаза: после приступа, без Тима. Словно весь мир со всеми своими обширными неописуемыми горизонтами сократился до понимания обоссанной кабинки, законы физики существовали только для того, чтобы объяснить, почему дерьмо не тонет, а главный вопрос, интересовавший человечество, – действительно ли в Южном и Северном полушариях земли вода при сливе закручивается в разных направлениях. В утвердившемся запахе грязной канализационной воды время остановилось, Рик – мог бы просидеть так, вероятно, сколько угодно, пока не почувствовал бы отчетливое желание уйти. Вскоре он очнулся – то есть почувствовал то самое желание, так что действительно неясно, сколько он пробыл там после того, как Тим его покинул, – встал и вышел. Наверное, хорошо, что он не смотрел в зеркало. Увидеть себя было бы сравнимо с тем, чтобы вложить эпизод с унижением в ленту реальности. Рик называл это оптимизмом, но это, в общем-то, самообман.       Он умыл лицо и пошел в медкабинет. Сказал, что неважно себя чувствует, и школьная медсестра отчего-то сразу ему поверила и разрешила отлежаться. Возможно, он и правда выглядел на это «неважно».       Рик лежал на кушетке, разглядывал кабинет и невольно следил за работой медсестры.       Он думал: почему тут так тихо и спокойно, пока где-то там так больно и страшно? проветренный кабинет, светлые голубые стены, чистый пол. как в мире могут уживаться добро и зло? как так выходит, что один человек лечит меня, тогда как другой – мечтает замучить до смерти самыми изощренными способами?       чего в мире больше? зла или добра?       или почему вокруг меня столько кошмара?       а эта девушка? кто она? чего придерживается? интересно, а как бы она отреагировала, если бы я сказал ей, что около получаса назад меня орально изнасиловали в кабинке мужского туалета, угрожая ножом, и чуть не утопили в унитазе?       …И внезапно он, наконец, осознал: его, черт возьми, изнасиловали. С ним произошло то, чего он однозначно не хотел. Его просто взяли, как вещь с полки, расположили с заботой исключительно о собственном комфорте, без каких бы то ни было трудностей им подрочили – и даже поленились поставить на место; оставили в луже спермы и среди тоненьких нитей сортирных ароматов. Его приобрели. Как барахло на гаражной распродаже – почти за даром и не обременяясь аккуратностью в эксплуатации.       Медсестра глянула на него и мило улыбнулась. У нее была приятная, располагающая внешность, внушающая странное доверие. В своей ауре она была крайне похожа на его сестру, и Рик почувствовал теплое дуновение комфорта, как если бы то помещение было самым безопасным местом на всем белом свете.       «Как ты себя чувствуешь?» Сидя за незамысловато сколоченным столом из светлого дерева, она делала какие-то записи в тетради.       «Й-я должен вам кое-что сказать», голос у Рика дрожал, потому что ему куда больше хотелось, скорее, просто разреветься.       «Да, что такое?» Медсестра прервалась и немного развернулась к нему на стуле. Она была одета в розовый медицинский костюм, волосы собраны в высокий хвост.       «Я не уверен, что могу рассказать это полиции, потому что боюсь, что мне не поверят или еще чего похуже… Но, думаю, даже если вы тоже мне не поверите, вы все равно сообщите об этом кому-нибудь, потому что, наверное, вы не имеете права рассуждать об этом с позиции «верю-не верю». Мне все равно. Я просто хочу высказаться хоть кому-то, потому что я устал держать это в себе. Начну с того, что только что, в туалете, ученик одиннадцатого класса Тимоти Райт совершил в отношении меня принудительный акт иррумации, и это самое безобидное, что вы сейчас услышите. В общем-то, уже упомянутый мной Тимоти Райт собрал вокруг себя банду из старшеклассников, включающую в себя также Брайана Томаса, Кристофера Ларсона, Тоби Эрина Роджерса, Чарльстона Брикмана и Димитара Ра́дева. Они вшестером, на протяжении, быть может, пяти лет, калечат, насилуют и убивают людей. Я являюсь непосредственным свидетелем по одному эпизоду нападения, одному эпизоду жестокого обращения с животными, повлекшему за собой смерть собаки, и одному эпизоду группового изнасилования, убийства и поджога частной собственности. Также они признались мне в большем количестве совершенных ими преступлений. По крайней мере пяти жертвам, о которых я знаю, не было шестнадцати лет, троим не было двенадцати. В конюшне, принадлежащей Кристоферу Ларсону, было совершено как минимум семь убийств, сопряженных с пытками и изнасилованиями. Три жертвы удерживались там против своей воли длительное время, в течение которого их также пытали и насиловали. В той же конюшне есть прямое доказательство одного убийства – зеленая пластмассовая бочка, в которой находится тело некой Стефани, фамилии ее я не знаю. Кроме того, я могу рассказать вам кое-что конкретно о Кристофере Ларсоне, который избивает и практически удерживает в плену свою мать. Также он занимался подделыванием документов и распространением детской порнографии, потому что его бывшей девушке, Монике Палмер, она учится в этой же школе, на момент их отношений было пятнадцать лет. Кстати, Моника тоже может вам многое рассказать. Например то, что они домогаются ее. Возможно, она будет отрицать это, потому что ее запугали, но я надеюсь, квалифицированный специалист сможет заслужить ее доверие. Честно говоря, со всей этой информацией вы сами все поймете, если просто взглянете на нее. Неужели никто этого не замечает? Почему никто ничего не замечает?.. Да, простите. На самом деле это все. Все, что мне удалось узнать за три месяца, которые я с ними знаком. Предвосхищая ваш вопрос – мне приходилось принимать участие в нескольких преступлениях, потому что иначе меня угрожали убить. Меня до сих пор угрожают убить. Меня и мою семью. Мне страшно. Помогите мне».       «Ричард?»       «Что?»       «Я спрашиваю: как ты себя чувствуешь?»       Рик зажмурился, за этим почувствовав влагу, просочившуюся из-под век и закипевшую в углах глаз.       В то время он еще даже не догадывался, ч т о через пару месяцев спустя ему предстоит вынести в ночном кемпинге в лесу, при своей жизни носившем название «Лосиный остров». И быть может, ему действительно стоило признаться медсестре во всем. Потому что в дальнейшем он никогда больше не подбирался к желанию исповедаться настолько близко. Видимо, когда-то в нем было куда больше от человека, чем теперь.       «У меня болит голова…»       «Полежи еще минут десять. Я сообщу твоему учителю. У тебя нет никаких хронических заболеваний?»       «Кажется, нет…»       «Давай на всякий случай измерим температуру».       Медсестра выдвинула ящичек своего стола и достала оттуда градусник. Встала и подошла к Рику. У него засбоило дыхание, когда она приблизилась.       «Знаешь, как им пользоваться?»       «Конечно…»       «Ну мало ли». Медсестра передала ему градусник и небрежно усмехнулась, как-то слегка нахально, совсем по-девичьи беспечно.       Она действительно была похожа на его сестру.       Ей было в районе двадцати пяти. Господи боже, да она, возможно, из колледжа только выпустилась, подумал тогда Рик. И вот он смотрел на нее, пока она, вернувшись за стол, снова что-то писала, переписывала, сверяла с другими записями, царапала ручкой по бумаге и шуршала листами, и думал, как сильно она похожа на его сестру. Так сильно, что ему хотелось обнять ее и не отпускать, разрыдаться у нее на плече, повиснуть на ней, как малыш коалы на своей матери. Одновременно с этим ему хотелось что-то вроде погладить ее по спине и сказать: «Прости меня, пожалуйста. Я не заслуживаю этого, но я хочу, чтобы ты знала, что я искренне раскаиваюсь, даже если ты меня ненавидишь». В последнее время Рику очень часто хотелось извиняться. И это желание не приносило ему ничего, кроме боли, потому что он понимал, что его извинения в масштабе произошедшего не значили ровным счетом ничего. Он даже не уверен, так ли искренне он раскаивался. Сидя сейчас на скамье в спортивном зале, он вспоминал ту медсестру, заглядывал ей в лицо в этих воспоминаниях – и видел в нем то, чего так боялся. Он видел ненависть и презрение, хотя она, конечно же, ни разу не посмотрела на него подобным образом. Но он представлял, как легко она бы изменилась в своем к нему отношении, если бы он рассказал ей о том, что сделал. Даже если бы он рассказал ей лишь то, что сделали те ублюдки, – она бы все равно пронзила его этим взглядом, заряженным злобой и отвращением, будто бы вина Рика была равнозначна вине прочих; словно он – такой же; он ничем не лучше, он, если задуматься, вероятно, в чем-то даже хуже. Потому что он с точки зрения свидетеля, имеющего возможность сообщить о многочисленных преступлениях практически в любой момент, молчал. Он молчал вот уже почти полгода. Каждый день от него откалывалась по кусочку его человечность. Он черствел, чтобы в конце уподобиться зверью. Наверное, тогда, в медкабинете, все дело было не в том, что он неожиданно разглядел в медсестре свою сестру, а в том, кого он изначально разглядел в самой Роберте. Как оказалось, все девушки – одинаковые. Не поймите неправильно, он ни в коем случае не имел в виду то, о чем вы могли бы подумать, но попробуйте войти в его положение и, как бы тяжело вам это ни давалось, все же наберитесь мужества и вспомните тот день. Хэллоуин. Вспомните ту девушку. Теперь понимаете?.. Отныне все девушки, окружающие Рика, а в школе они окружали его тут и там, были той девушкой. Она была их неким началом. Иногда Рику казалось, что абсолютно все они были с ней знакомы. Ведь что тогда их связывало? Почему он видел одно и то же лицо – в таких разных лицах? У них было что-то общее, что-то недоступное взгляду. Рик чувствовал эту их связь. И он мог бы утверждать, что она имела запах. Эфемерный запах крови.       Она также имела символ. Им было тело. Обнаженное в отсутствии одежды – или незначительно прикрытое нижним бельем, как… как тело Роберты из его кошмара.       Представляя в уме оголенное девичье тело, а это то, что он невольно и к собственному сожалению делал всякий раз, как видел девушку, Рик не мог отделаться от ощущения, будто его зрение сужалось в точку и фокусировалось лишь на отдельных участках этого тела. Это было похоже на макросъемку, потому что он видел каждую мельчайшую деталь: текстуру кожи, покрытую тоненькими волосками, как чуть шелушится и собирается в мелкие складки кожа на локтях, где помимо этого проступают очертания кости; он видел бугристость коленей, упругую плоть над ними, переходящую в бедра, все неровности, все случайные ссадины, все поры, родинки, царапинки, прыщики, полупрозрачные шрамы – все, все, все, все подробности географии женского тела.       …Сморщенные на холоде ареолы, набухшие в горошины соски, мясистость груди, как стискивают грудь пальцы, как они оказываются в любом месте, которое выберет его воображение; мягкие животы, пупки, лобковые волосы; из последних сил сжимающиеся ноги; кровь, размазанная по коже адским лосьоном; впивающиеся ногти. И как же много… мяса. Скорее всего, у этого есть более корректное определение, но треснутое сознание Рика было способно пояснить это лишь так. Это все… тело… оно живое!.. оно движется… оно трясется… оно… голое!.. оно… сочное?       Рик скривился от своих же ассоциативных умозаключений.       У этого точно есть более корректное определение.       И они – все там такие. Под одеждой. Вот почему они одинаковые. Потому что над ними нависает одна и та же угроза.       Рик думал об этом, смотря на девушек, сидящих на скамье на противоположной стороне зала. По ушам время от времени било пронзительным скрипом подошв. Он представлял, как просто было причинить им всем боль. В конце концов, словно их тела – и созданы лишь для того, чтобы причинять им страшную, невыносимую боль.       Завершила эти мысли встреча его взгляда со взглядом Криса. Крис ударил мячом об пол – в предательской ностальгии у Рика в голове сгустилась осадком боль – и посредством чего-то схожего с телепатией отправил ему ответ на не оглашенный, вообще-то с трудом подбирающийся, но так много смысла в себя вмещающий и все это время – виснущий сгустком неопределенности в воздухе вопрос. Если попытаться сформулировать его популярно и кратко, он мог бы звучать так: «Они все – в опасности?». И такой был ответ: «Само собой».       Кстати говоря, о Крисе. Теперь уже полноценно вернемся в настоящее время, или по крайней мере совсем чуть-чуть отмотаем его назад. Рик сидел на скамье, куда его посадил тренер, потому что в голову ему прилетел бейсбольный мяч. Удар был чудовищно сильный, настолько, что на секунду выколотил из Рика осознание себя самого. Можно было бы задуматься: как это могло произойти после свистка тренера, оповестившего о позиции мяча вне игры? Можно – но в этом нет никакой необходимости, ведь удар такой силы несоизмерим со случайностью, а значит, гораздо более значимый вопрос: кто?       Значимый ровно настолько, насколько прост в разгадке.       У Рика не было никаких сомнений в том, что это сделал Крис.       И целая прорва вопросов тогда, вроде «зачем?», с лету отметалась за бесполезностью.       «Потому что я могу».       Все до единого действия ублюдков совершались под покровительством этого лозунга.       И это «потому что мы можем» не встречало на своем пути никаких преград, сметая все кряду.       А могли они много чего.       И Рик подкреплял их возможности под стать полноценному соучастнику, имеющему свою особую роль.       Ведь Рик все еще молчал.       – Ну как ты?       Рик повернул голову. Его сердце сделало привычный особенный кульбит, который совершало, когда он видел кого-то из ублюдков.       Однако Чарли не то чтобы хотелось называть ублюдком… Он был им, но также делал и определенные подвижки в сторону приемлемой нормальности – пусть очень неочевидно и чаще незначительно. Но его уже стоило выделить просто потому, что он не издевался над Риком, ему словно бы не нравилось, когда над ним издевались другие, он, если подумать, даже защищал его от нападок Димо, несмотря на то, что они являлись лучшими друзьями. Это его странное отношение, которое, может, издалека и вполглаза можно было бы даже принять за человечное, остро контрастировало с тем, как вели себя с Риком другие члены их звериной братии. Если общение… Нет, давайте называть это все-таки «взаимодействие», потому что слово «общение» намекает на что-то адекватное, что ублюдкам, разумеется, чуждо. Так вот – если взаимодействие Рика с ублюдками можно было бы перевести на язык метафоры, то это было погружение в кипящую воду; с добавкой в виде сахара, разъедающего кожу, если говорить персонально о Тиме. Взаимодействие с Чарли… Начнем с того, что в этом случае Рику уже больше импонировало слово «общение». И вот в чем была разница: Чарли мог просто поговорить с Риком. Он даже спрашивал его о чем-то повседневном, вроде домашней работы или самочувствия, как сейчас. И под этими вопросами не таилось никакой поддевки. Чарли нравился Рику хотя бы по той причине, что был честным. Он был банальным – и это в лучшем понимании слова. Он делал все то же самое, что делали ублюдки, Рик видел это, он слышал от одного только Чарли столько жути, что вы бы потеряли сон на пару ночей, но, видимо, в этом и есть вся задумка контрастов – если возвращаться к метафорам, то Чарли – это терпимое жжение от горячей воды на коже. Наиболее сносная альтернатива.       А быть может, Рик чудовищно заблуждался в своих выводах касательно принадлежности Чарли к ублюдкам. И он воспринимал его по-другому при тех же данных лишь потому, что Чарли и правда был слишком честным. И с этой стороны вся его банальность принимала ужасный оттенок. Он был как все они. Он не выказывал мотивов – быть как они. Он просто был таким, будто это его врожденная характеристика. Такое жизненное предназначение – нести смерть. И по своему обыкновению – к этому он тоже относился крайне просто. Не злоупотреблял демонстрацией своей звериной природы, как обычный человек не кричит на каждом углу о том, что он – человек. Слепое принятие своей судьбы.

(…Раз-раз… Ага, порядок. Привет! Прямое включение из стана… ну ты понял. Соскучился? Да ладно, мы только-только наведывались к Тоби. И Челси Робинсон! Ну что за горячая штучка… Очень хочется верить, что Рик еще не успел надоесть тебе своими унылыми рассуждениями и еще более унылыми актами угрызения совести. Вот тебе совет – забей хер. Ничего он не понимает. Не слушай его. Договорились? Не-слу-шай. Крис, наверное, переусердствовал с тем ударом, хе-хе. Будь уверен, сегодня Рик будет наказан. Вот так. Потому что Крис кое-что знает. Твои страдания окупятся этим вечером, ведь этим вечером намечается вечеринка! С бухлом, но без телочек, хотя одна все же найдется. Кто? Будь терпеливее, золотце. Еще немного общества Рика – и затем мы воссоединимся вновь. Черт возьми, что он наплел про Чарли? Да он даже представить себе не может, что пришлось пережить Чарли в прошлом. И ты вообще в курсе, что… Ага. Не-а. Всему свое время. Ладно. Дадим уже утырку слово. Мальчик от радости уписывается – столько внимания к своей трусливой жопе. Ты погляди как распизделся. Видит бог, мальчик ходит по краю.)

      Рик интуитивно отодвинулся чуть вбок. Как бы Чарли к нему ни относился – он ничего не изменит в отношении к нему Тима. Тиму не перечил никто. Рик убедился в причине эмпирическим методом, задействовавшим его лично.       – Все хорошо, – ответил Рик и неловко посмотрел перед собой.       – А голова не болит? – Чарли отпил воду из бутылки. – Прилетело тебе вроде жестко.       В этот момент Рика уколола обида. Как много видел Чарли? Он знал, что это сделал Крис? И что он испытывал от всего этого, если все же знал? Или зачем тогда вообще спросил?       Рик пересилил себя и еще раз неуверенно на него взглянул, словно бы надеясь обнаружить ответ хотя бы на один из вопросов, роющихся в голове, как тараканы за плинтусом.       У Чарли были сравнительно длинные волосы, сейчас забранные в хвост на затылке, из-за чего оголялись его выбритые виски (на самом деле уже прилично поросшие черным пухом). Он очень редко убирал волосы, предпочитая свободную прическу, и Рику было непривычно видеть его в таком образе. Это вкупе с относительно миролюбивым нравом Чарли – так и подмывало его довериться впечатлению, что рядом с ним сидел, в целом, обычный парень. Который просто проявлял бескорыстную заботу к своему…       А кто Рик для Чарли?..       Рик не успел ничего больше подумать, как Чарли сказал, видимо, рассудив, что так и не дождется от него ни единого слова касательно случившегося:       – Ты не хочешь… – но Рик сходу уловил нотки неуверенности в его голосе, – пройтись? Сегодня. Вечером. Либо можем просто… пойти ко мне.       – Зачем? – встревожился Рик. Он верил, что в Чарли было что-то без лишних эпитетов хорошее, но сразу подумал о том, о чем справедливо было бы подумать в его положении: Чарли может быть хоть самим Господом Иисусом так же, как и козлом Иуды – ведущим потерявшую в доверии бдительность жертву на бойню.       К тому же сегодня у него был день рождения, если никто еще не забыл. И по крайней мере в этот день он планировал отстоять свою независимость, чего бы ему это ни стоило.       Он мог бы сходить в кино с Робертой – она любит долбаные ужастики, поэтому независимость отстоять придется дважды, – или в кафе-мороженое, или они останутся дома, заказав всякой вредной еды, и нанесут сокрушительный удар по своим поджелудочным под просмотр какого-нибудь сериала.       Рик даже, может, предвкушал. Он почти разучился ожидать чего-то хорошего. Но он определенно угадывал мелкие вибрации каких-то струн его души, резонирующих светлой мелодией, разливающейся внутри, которые не было способно задеть ничто уже продолжительное время. Уютные семейные посиделки перед телевизором никак не помогут забыть все то, что было, но как пит-стоп – они непременно дадут возможность взять короткую, такую необходимую для него передышку.       – Просто. – Чарли как-то нетерпеливо нахмурился.       – Сегодня никак не могу, извини. У меня… – И тут без иронии очень вовремя Рика пронзило стрелой сомнение: никто из шайки Тима не знал, что сегодня за день, и интуиция подсказала ему, что лучше бы оставить все как есть. – Да в общем… правда чувствую себя не очень. Наверное, лягу спать сразу, как приду домой. Тяжелый какой-то день.       – Понятно. Ну ладно. – Чарли встал. Рик испытал ублюдочное, явно не здоровое, а переданное ему, как болезнь, чувство вины, растерявшись в мыслях по поводу реакции Чарли на его отказ. Естественно, в кратчайшие сроки он также с ужасом допустил, что только что пошатнул и без того их непонятно на чем держащиеся отношения, но затем Чарли повернулся к нему, и Рик убедился, что он не был раздражен или расстроен. Чарли был… да просто как Чарли. Шестнадцатилетний ученик старшей школы со своими подростковыми неурядицами. В одном из альтернативных измерений – не исключено, что и его хороший друг. – Может, увидимся еще сегодня. Но на всякий случай – до завтра.       – Пока.       …Когда Чарли ушел, Рик ненароком заметил Криса,       который внимательно на него смотрел.

🔪🔪🔪

      …И он все еще не сводил с него взгляда.       Встав со скамьи в зале, Рик продержался на ногах не более минуты, прежде чем упасть на скамью в раздевалке. Но он правда чувствовал слабость. Неясно, был ли это симптом сотрясения мозга – или его новый сопроводитель по нелегкой судьбе, он об этом даже не задумывался, нежимый размышлениями о предстоящем вечере. Лишь одно постоянно вырывало его из теплоты этих мыслей – Крис. Потому что он точно наблюдал за ним. Рик пытался его игнорировать, но в подкорке зудело понимание того, что внезапное обретение Крисом интереса… хоть к чему-то – надлежащая прелюдия к действию. Крис был охотником (эм, в контексте хобби, он действительно ходил на охоту в традиционном смысле) – и потому он знал, как загонять дичь. Рику не нравилось сравнение себя с дичью, однако он заглушил в себе этот протест и даже охотно принял правила, потому что, во-первых, как вы понимаете, все клали на то, что ему нравится, а во-вторых – эти нюансы не имели веса, будь он кем угодно – его первоочередная задача все еще заключалась в выживании с наименьшими для себя потерями.

(…Не просто охотник, Рик! Он, мать твою, хороший охотник! Лучше, чем был его отец! Продолжай успокаивать себя, Рик. Паника выбрасывает в кровь гормоны страха, и мясо теряет свои лучшие качества…)

      Какие там шансы у оленя пережить эту встречу?..       У Криса был тяжелый, давящий бетонной плитой, разбирающий на атомы взгляд, вразрез тому – безжизненный, равнодушный и скупой, своей бесцельностью и нечитаемостью поселяющий внутри такой дискомфорт, что у Рика к горлу подкатила тошнота и как будто бы в целом появилась запоздалая симптоматика сотрясения. Он поймал себя на том, что, раскусив слежку, теперь не мог угомонить свое тело – только вот-вот вялое, стало быть, сваренное в кипятке, если вы еще не забыли о той метафоре, – в истеричной потребности двигаться. Он просидел на скамье недолго, да и то беспомощно и бессмысленно затягивая-расслабляя шнуровку кроссовок, а потом взгляд Криса согнал его с места и вынудил увлечься своим шкафчиком. Была еще причина, почему Рик встал: он не собирался идти в душ, но ему все еще нужно было задержаться, чтобы переодеться, и что важнее – ему нужно было переодеться быстро и успеть до того момента, как раздевалку покинут… свидетели.       Когда он покончил с этим, он возликовал про себя: дальше лишь слиться с толпой, добраться до кабинета истории, снова слиться с толпой – и отправиться наконец до-       Кто-то толкнул его в спину. Не рукой – но встал прямо позади него.       Хотите верьте, хотите нет, за мгновение до этого Рик почти физически ощутил жжение на своем затылке – как от клеймения раскаленным металлом.       Он обернулся, и Крис подступил еще ближе. Рик рефлекторно уперся в него руками, но руки Криса скользнули под его запястья – и он парой экономных движений сначала сбросил его с себя, а затем скомкал в кулаках футболку, тряхнул и с грохотом оттолкнул к шкафчику. Рик едва не оступился, но удержался на ногах. Он в отчаянии жался назад, сделав в уме пометку не прикасаться к Крису больше. Он замер. Глаза Криса впрессовали его во все неровности металлической дверцы. Продолговатая ручка врезалась ему под лопатку жестким холодным углом. Смотреть на Криса было невыносимо, под его взглядом хотелось взвыть, так что Рик безнадежно следил за другими учениками – которые хоть и замечали их, косились, но боже правый – ничего не делали для того, чтобы это прекратить, лишь занимались своими делами, словно наоборот стараясь не привлекать внимания, и все уменьшались в численности…       Рик отмер и, прежде чем в этот процесс включилось осознание, предпринял попытку отойти. Это был настоящий проблеск паники. И естественно – желаемого результата не случилось. Кроме того, стало даже хуже, и на этот раз Крис удержал его грубой силой: надавил на грудь предплечьем поперек и сделал еще полушаг навстречу.       Краем уха Рик услышал чей-то приглушенный смешок и последовавшее за этим «педики». У него появилась рисковая мысль, которую, впрочем, он так и не сумел реализовать: бросить что-нибудь ответно колкое вроде «сам ты педик». Быть может, ему бы повезло – и начался конфликт. И Крису пришлось бы отвлечься. Что было бы дальше – дело десятое: Рик ясно понимал, что ему нельзя, ему откровенно опасно – оставаться с Крисом наедине. И что ему вообще, черт возьми, надо, раз он даже наплевал на то, что вокруг столько людей? Крис никогда не вел себя так – в смысле с Риком. Он не замечал его в компании ублюдков – и тем более не подходил к нему в школе, что Рика, разумеется, вполне устраивало. Это вообще первый раз, когда он подходил к нему. Рик впервые стоял с ним так близко. И ему становилось очень нехорошо… Обычно ко всему безразличного, едва заметного, тихого – сейчас Криса вдруг стало слишком много; его тупа много. Как удав, терпеливо и неподвижно выжидающий удачный момент на ветке дерева часами, он хватко бросился на подступившую в неведении к нему жертву и с хладнокровием сдавил тяжелыми кольцами. Он был буквально везде – и этим достижением не ограничивался, успешно напирая на разум. Крис не выделялся болтливостью и тем сильно отличался от Тима, который неровно дышал по тактике словесного устрашения. Когда же Тим внезапно становился молчаливым, компенсируя то повышенной активностью в адрес Рика, – у Рика все его естество мучительно съеживалось в компактный комок.       Но страшнее Тима, делающего что-то молча, мог быть только Крис, который молчал всегда. История с контрастами тут уже не срабатывала. Ничего должным образом не работало, если речь заходила о Крисе.       Рик стоял, онемев каждой мышцей, пялился в закрытую дверь и силой мысли пытался очутиться по ту ее сторону.       К этому времени раздевалка, кстати, уже опустела.       Он периферийным зрением увидел, как Крис приблизил к нему лицо. Одновременно с этим наросло давление на грудину.       Теплый выдох разбился о его висок.       – С днем рождения, – сказал Крис.       Рик перевел на него ошарашенный взгляд, который сразу был перехвачен левым глазом Криса, глядящим в упор; косящий правый же ввинчивался прямиком в душу.       Стоп! Блять! БЛЯТЬ!!!       – Ты о чем? – Это было слишком невероятно даже для блефа. Но Рик не нашел ничего лучше, кроме как прикинуться дураком. Только голос его был напряжен вовсе не в тон сказанному. – У меня летом.       Крис чуть отдалился, однако руку не убрал.       Рик по инерции посмотрел на вторую его руку, появившуюся подле лица.       И он смотрел как в замедленной съемке – на свои водительские права.       В это же время где-то на фоне мир начал вытягиваться в ниточку к херам.

1, 2 имя: Грейхам, Ричард Винсент Дата рождения: 03\04\1991

      – Я не думал, – Рик взял паузу, чтобы проглотить слюну; после этого он заново ощутил тошноту и легкое удушье. Удав, вспомнил он. Пришлось сделать глубокий вдох, от которого защипало потрескавшиеся губы и заныли десны, – что это важно.       – После школы у моей машины. – Игнорирование Крисом сказанного подбило крыло его птице спокойствия. Рик продолжал пялиться в ламинированную карточку, из последних моральных сил сдерживая панику; на свою фотографию, всегда казавшуюся ему идиотской. Он думал о том, что теперь Крис тоже видел эту фотографию. О том, что на самом деле это и есть его настоящее лицо: чуть опухшее, как после сна, с выражением легкого ошеломления, столь «удачно» пойманным фотографом, какое-то едва ассиметричное, с болезненным оттенком кожи… Неудачный, несуразный, нелепый Рик – такой, каким он извечно предстает в глазах остальных. И он не верил, что это происходит. Он считывал одну и ту же информацию по кругу, тщетно пытаясь найти признаки другого человека, не желая верить в то, что этот придурковатого вида парень на фотографии – он. Но это я, скрепя сердце понимал он. Это действительно я. И у него мои права. Они мои.       – Куда мы поедем?.. – каждое новое слово давалось практически с физической пыткой, но конкретно этот вопрос... Рик чувствовал, как в животе у него вздымались волны панического жара, от которого мерзко сохло в горле, а слюна приобретала стерильный привкус, какой приобретает незадолго до того, как желудок сожмется в рвотном спазме.       – К тебе. – Крис наконец-то отошел от него и направился, видимо, к своему шкафчику. Рик не мог оторвать взгляда от своих прав, по-прежнему находившихся в его руке. Да, кстати, по поводу ответа Криса: у Рика не было существенного комментария. Он выпал куда-то. Он осязал нереальность. – Подвезу тебя. Подарок.       Все. Это конец.       Крис положил права куда-то в шкафчик и снял майку.       Если бы Рик, говоря в частности о его восприятии внешнего мира, пребывал в более собранном состоянии, он бы заметил россыпь длинных алых пятен на его спине. А если бы он даже задержал внимание на этом открытии, он бы выявил в них следы от ногтей.       Но Рик ушел почти сразу, как высвободился из поля зрения Криса.       Стоя теперь в коридоре, он ни обещаниями, ни угрозами, ни ультиматумами с компромиссами – никак не мог заставить себя сделать больше ни шага.       Он не знал, куда ему идти. Или, скорее, он не испытывал потребности делать теперь хоть что-то.

🔪🔪🔪

      Понимаешь, некоторые вещи в нашей жизни происходят не просто так. Более того – они способны выдавить оттиск последствий, что обязательно будут проиграны по ходу жизни подобно мелодии, извлекаемой иглой патефона из грампластинки. Разумеется, совершенно все, что случается с нами, не проходит бесследно. Оно вносит поправки в характер дальнейших событий, которые неизбежно нас настигнут. Это может быть что-то на первый взгляд незначительное, как слова, сказанные между делом. А может быть и нечто вполне осознанное, сделанное не раз и не два – повторяющееся снова и снова, и снова; закрепляя и закрепляя результат. И отпечаток, оставляемый при этом, будет становиться все глубже и четче с каждым прецедентом. Чем больше таких прецедентов – тем выше шанс, что отпечаток вырастет в яму – либо упасть в которую, либо – преодолеть себя самого, чтобы затем преодолеть и ее.       Некоторые вещи в жизни лучше не усложнять.       Некоторые просты были лишь поначалу, но разрослись до необратимого, как незамеченная онкология.       Некоторые были предопределены судьбой.       А иногда нужно просто оглядеться вокруг себя, чтобы заметить доску – по которой яму можно пересечь.       Но по-прежнему остается актуальным вопрос – как долго еще ты будешь помнить черноту ее бездны, скалящейся под твоими ногами.       Бывает, что трагедии, пережитые когда-то очень давно, оставляют кое-что посерьезнее душевных травм. Они оставляют тебя – проросшего в них. Становятся такой же твоей частью, как рука или нога, вплетаются в генетический код, продиктовывают ток крови в артериях, объем кислорода в альвеолах, нарастают на сетчатку глаза и разбредаются нейронами по всем мозговым структурам. Они – это ты, ты – это они – все это не имеет значения, когда вы неотличимо сливаетесь в одно целое – при этом навсегда изгоняя из доступной жизни все понятия о целостности.       Порой Чарли догадывался, что с ним было что-то немного не так. Ему не хотелось верить в россказни об особенностях характера, потому что это, очевидно, был не его случай. Особенности характера не должны погружать человека в состояние стагнации, ведь тогда это уже самые настоящие проблемы. В некотором смысле – все было бы куда проще, если бы бо́льшую часть его жизни все вокруг не твердили ему, что у него нет никаких проблем. Об этом каждый день в порядке устоявшейся традиции любовно говорила мать, то же самое, но уже в качестве нерушимой строгой сентенции, повторяла мачеха.       Пейдж.       Долбаная ворчливая лесбуха.       Пейдж появилась в скромной, но вполне себе беззаботно существовавшей семье Чарли около четырех лет назад: уже немолодая, брюзгливая женщина с вечно угрюмым, не довольным всем белым светом лицом и закостенелым разумом. Чарли не любил ее, она – обоюдно сразу же невзлюбила его, придиралась по мелочам и проводила бесящие воспитательные кампании по законам старомодных лекал. Да кто она такая? А кто она ему? Какое вообще право она имеет указывать ему что, как и когда делать? Высокая, костлявая, мрачная страшила Пейдж Смит оказалась полной противоположностью его матери – маленькой, шустрой, моложавой вьетнамки Тхюи Нго.       Но как так вышло?       Не то чтобы нечто в матери Чарли хоть когда-то намекало на ее сексуальную ориентацию. Она не разглашалась о своем прошлом, будучи в отношениях с его отцом. Быть может, потому что Чарли был еще слишком мал для разговоров такого толка. А быть может, он просто кое-чего не замечал… Как бы он ни старался напрячь память, он не мог вспомнить никаких подробностей совместной жизни родителей. Кажется, все было как у всех. Мать сидела дома, воспитывала сына и следила за домашним порядком, иными словами, как это сейчас модно говорить, – хранила семейный очаг, а отец много работал и часто пропадал в командировках. Они даже почти не скандалили.       Лишь одно воспоминание сохранилось в памяти Чарли.       Осело там с долгом ила, выстилающего дно водоема, неизбежно вздымающегося вверх, если по неосторожности потревожишь воду.       Это воспоминание предшествовало разводу родителей и длительному судебному процессу, разрешившемуся сроком. Отца закрыли на двадцать пять лет.       Черт.       Мысли о нем систематически раздували в Чарли всесожжигающее пламя ненависти.       Всего лишь двадцать пять лет – и ты все еще смеешь заикаться о какой-то там справедливости?       – Опять крутишь там у себя да?       – Что?       Ветер сдул со стены снежинки прямо ему в лицо – до кожи это дошло будто бы плевком песка. Холодок тут же осыпался под одежду, а глаза заслезились. Чарли стер с шеи ледяную влагу.       Он натянул сильнее на кисти свитер, торчащий из-под рукавов куртки, чувствуя, как сырость и холод по крупицам все равно пробирались через узелки ткани, и хмуро взглянул на Димо, помимо рта улыбающегося ему глазами с беспечностью и доверчивостью опьяненного любовью домашнего кота.       – Думаешь о чем-то? – спросил Димо, почти мурлыча. Сегодня он казался особенно ласковым по отношению к ближним. У него вообще бывают плохие дни? Ходит и отсвечивает своим приподнятым настроением семь дней в неделю – строить рядом с ним мрачную мину хотелось хотя бы во имя поддержания вселенского баланса.       – Об отце, – признался Чарли почти из вредности. У него не было причин злиться на Димо, и в этой фразе, вероятнее, сквозила злоба лишь на него, его отца, мерзкого ублюдочного свиноеба, которая сейчас вдруг вскипела и забурлила в нем, выплескиваясь через край, ненароком обжигая всех, кто окажется рядом.       – А. Я понял.       Нет, ты ничего не понял, подумал Чарли, и смириться с этим – что-то за гранью возможного.       Потому что, как и ты, – Димо многого не знал.       Когда-нибудь… возможно.       Но как ему об этом вообще сказать? И надо ли?       В отцовской куртке, которая была ему чуть велика, ушанке и с дежурной жизнеутверждающей улыбкой на лице – Димо выглядел довольно аутентично. Он был первым, кто заговорил с Чарли в новой школе, и в самом начале их знакомства очень сильно того раздражал своими навязчивостью, активностью и ребячеством. Димо был громкий, резкий и без чрезмерных усилий в воображение – синонимизировался с мигренью. При нынешнем положении дел – уже и нелепо как-то от мысли, что Чарли не рассчитывал продолжать их общение в дальнейшем: просто тогда ему нужен был хоть кто-то, кто своим присутствием отвлек бы его от того говна, что произошло с ним, да и к тому же сам Димо выглядел как человек, с которым, казалось, нереально было поддерживать длительные отношения. Он, что ли, изматывал. Противоположности не притягиваются, но при должном стечении обстоятельств – заполняют прорехи друг в друге, как два совершенно разных по форме кусочка паззла, вместе, однако, создающих единую гармоничную картинку.       На данный момент Чарли назвал бы Димо человеком, который стал ему дороже и ближе семьи и ради которого он бы, наверное, пошел на многое, как бы тривиально и голословно это ни звучало.       За всеми этими мыслями он неожиданно понял, что слишком уж на него засмотрелся, – как если бы это было чем-то неправильным или даже… постыдным.       Димо просто пытался отколупать носом ботинка все примерзшие к земле льдины, что попадались ему на пути, и в этом действительно было мало из завлекательного.       Они зашли за угол школы, и на Чарли набросился очередной поток ветра, такой сильный, что сложно было вдохнуть.       Спустя еще пару шагов Димо крикнул кому-то впереди:       – Эй, пепельницы! – Чарли шел позади, у него все еще слезились глаза, куда более серьезная непогода бушевала у него внутри, поэтому он не сразу заметил, к кому он обращался, – вы че тут третесь? – а когда понял, что к чему, – ощутил это вновь. Злость. Гектары гремящего голодного огня, из азарта в который хотелось подкидывать все больше дров.       Пенелопа Карго – да с сигаретой в зубах. Акклиматизация, надо заметить, прошла для нее быстро.       А рядом с ней… Кимберли Бирд?!       На самом деле этот акцент на Кимберли и яйца выеденного не стоил. Как и сама Кимберли. Ты можешь даже не запоминать ее имя, ведь ты о ней больше не услышишь: Кимберли просто странная, забитая, слабая на передок девчонка, какая-то вся хмурая и нелюдимая – ее и так постоянно все шпыняли, и может, как раз из-за этого как о потенциальной жертве банда о ней даже не думала: ее же убивать было бы нисколько не интересно! Независимо от того, в убийстве Кимберли вообще не было никакой здравой логики: они старались не трогать девчонок из своего города и тем более школы – нечего лишний раз загаживать двор перед собственным домом, понимаешь.       Разумнее будет приберечь это исключение для Челси.       – А вам че больше покурить негде? – гавкнула Пенни. Она и правда смахивала на собаку в своей куртке – с излишне объемным мехом какого-то грязно-рыжего цвета, затканного светлыми клоками. Вид ее набирал все больше воинственности по мере того, как Чарли и Димо подходили ближе.       – Это наше место, – известил Чарли. Он не ожидал увидеть Пенни здесь. Мало того, что она бесила его одним лишь выражением своего лица, так еще и его настроение никак не подводило к мирному урегулированию назревающей стычки. Ему внезапно захотелось конфликта – того, чего он обычно всегда старался избегать. Что-то такое имелось в Пенни, что нельзя было нащупать враз, и это необъяснимо, но ощутимо задевало его. Суть могла состоять в том, как произошла их первая встреча: Чарли терпеть не мог, когда девчонки пререкались с ним и делали это настолько целенаправленно. После того дня он чувствовал, что между ними осталось незавершенное дело, и испытывал потребность поставить лобастую суку на место.       – На нем не написано, – буднично заметила Пенни.       – А ты проверяла?! – у Чарли словно лопнуло что-то в груди – звонко и с натугой, как цепь. Огонь пошел вверх к горлу – он сжал челюсти, и его глаза запекло от гнева. – Нет?! Вряд ли же ты блять это делала…       – Ну покажи, – без конкретных эмоций предложила Пенни. Едва не пожала плечами в своем притворном безразличии. Она будто издевалась… Губы ее подрагивали, но это могло быть и от холода, что можно было сказать с большей уверенностью: она не думала отступать. Потворствуя, она ловко парировала его атаки. Чарли на мгновение ощутил себя глупо, потому что не ожидал от нее такой реакции. Точнее – никакой вообще реакции. Та Пенни, с которой сцепился он в коридоре пару дней назад, отличалась от этой: словно тогда она лишь подыгрывала его раздражению, а сегодня была не особо впечатлена идеей подобной авантюры.       Она точно смеялась над ним. Считала его тупым. Никчемным. Уродом, не достойным того, чтобы она тратила на него свое внимание.       – Что? Ты чето хочешь мне сказать, лобастая?       – Да: пошел в жопу.       Закуривая, Димо с веселым интересом наблюдал то за этими двумя, то за Кимберли. Да уж, она та еще дурнушка, приятель: ее убогость передавалась даже ее движениям – лишним, нервным и незавершенным, – она наверняка и сама догадывалась, что выглядела как дебилка, – и ей было совершенно невдомек, почему Димо на нее смотрел. А ему всего-то хотелось поиграть с ее неловкостью и подразнить ее страх – не из конкретного интереса к Кимберли, а ради поддержания хищнических инстинктов в тонусе. И это того стоило. Обнаруживая на себе его взгляд, она затягивалась сигаретой, далее расфокусированно глядя вперед, и в этом действии было даже больше участия, чем если бы она просто посмотрела в ответ. Старалась не касаться взглядом она и Чарли. Если шестеренки в ее черепушке крутились так, как думал Димо, то прямо сейчас она чувствовала себя просто отвратительно, не зная, что сказать и как поступить. Ей оставалось лишь стоять и гадать, не двинется ли пламя в ее сторону. Ужасный расклад… Ужасный для нее!       – О, оу, а ты дерзкая девчонка, правда? – сказал Димо, в улыбке выдыхая дым.       – Следи за словами, – с холодной угрозой предостерег Чарли. Димо дернул его за рукав, когда тот сделал шаг навстречу к Пенни.       – А иначе что ты сделаешь? – наконец, Пенни вроде бы сдалась. – Ударишь меня? А знаешь по тебе ваще сразу видно что ты ебнутый. – То, что он предпринял попытку подступить к ней, оскорбило ее. Какую важную суку бы она из себя ни строила, ей по-прежнему не хватало выдержки сохранить фасад незаинтересованности надолго.       Чарли мог бы возликовать, но на секунду ослеп от бухнувшей прямо в лицо ярости.       – Пенни, ну зачем, ты- – тихонько прощебетала Кимберли и обвила плечо Пенни рукой. – Мы вас не трогали, оставьте нас в покое, пожалуйста, – с мольбой в изломе бровей обратилась она почему-то к Димо. Димо – посчитал невежливым не наградить даму ответным вниманием:       – А хотели бы?       А потом что-то эдакое на него нашло, так что ему захотелось, ну, не пойми неверно, – сократить дистанцию. Он широко шагнул к Кимберли и сделал вид, что хочет ущипнуть ее за бедро, а она живо отскочила и взглянула на Пенни будто бы с некой надеждой. Снова вцепилась в нее клещом и прижалась. Видимо, пусть и недавно придя в школу, Пенни уже успела обзавестись кое-каким влиянием.       Дальше Кимберли стояла исключительно позади Пенни, словно хотела спрятаться за ее спиной. Можно понять. Пенни уродилась довольно крупной для девчонки, особенно в сравнении с Кимберли, в которой было не более пяти футов. А с учетом буйного нрава лобастой – да, очень умно, Кимберли.       – Не трогай ее, – рыкнула Пенни. Взгляд ее посерьезнел.       – Курить вредно, – усмехнулся Димо. Он все еще говорил с Кимберли. Она, разумеется, пустышка, но испуг в ее глазах, растерянность и смущение – вот его чай. По крайней мере, это куда лучше, чем грызни с Пенни. Да грызни с кем бы то ни было. Он на самом деле не понимал, зачем Чарли начал это все, хотя тот, естественно, рассказал ему об их с Пенни встрече в школьном коридоре. Ну точно: любая крепость, противящаяся осаде, пробуждает к себе только больше соответствующего интереса, и в этом Димо мог понять Чарли. Но Пенни? По первому впечатлению он мог бы сказать, что эта крепость не стоила даже мысли о покушении на ее стены. Что-то в ней, в Пенни, было такое, в силу чего от нее хотелось без лишних телодвижений и словосочетаний откреститься. Какая-то она… не такая. То есть – не как нормальные девчонки, сечешь? Во всяком случае, она явно не в его вкусе.       Димо раззадоренно оскалился.       Докуривали они на выдержанном расстоянии и в молчании – настолько старательном и многозначительном, что мог бы наэлектризоваться воздух.       Затем Пенни выбросила сигарету, и они с Кимберли, показательно обойдя Димо и Чарли, ушли. Разговаривая на ходу, будто делая вид, что только что ничего не произошло. Димо проводил их взглядом, а вот Чарли и бровью в ту сторону не повел.       – Хош покурить?       – Нет.       Чарли смотрел вверх, как сдувал с крыши школы ветер серебристые облака снежинок.       – Ну и прально. – Димо докурил свою сигарету и затушил ее о покрытую коркой льда стену. Бросил на землю и прикопал немного снегом. – Ты чего такой? Из-за манды этой?       – Просто нет настроения.       Внутри у Чарли что-то екнуло, сжалось и застыло в спазме, когда Димо внезапно прильнул к его боку, принеся с собой запахи табака – и свой собственный. Пахло от него всегда неопределенно-приятно, этот запах был стоек, ненавязчиво к нему примешивались ароматы геля для душа, шампуня или стирального порошка. Димо пах дерзостью и уверенностью.       Он закинул руку на его плечо и лег виском на его.       – Ты знаешь, куда мы едем сегодня вечером? – лицо Димо было так близко, что Чарли услышал, как щелкнула слюна на его губах, когда он улыбнулся.       – К Рику.       Димо отпустил его и довольно потрепал по другому плечу.       – Совершенно верно.       Чарли почувствовал… что-то около… желания уцепиться за эту тему, граничащего с жизненно необходимой потребностью.       Он сделал шаг, чтобы разорвать прикосновение, пусть и умаленное слоями одежд.       – Просто это-о…       Чарли мимолетом вспомнил о Рике, следом – опять подумал о Димо. Этим мыслям придал красочности и живости его запах, то ли натурально осевший в носу, то ли куда прочнее закрепившийся в памяти.       Нет, он определенно застыл на его куртке…       Скосившись на Димо, появившегося сбоку, споткнувшись взглядом о прямой греческий профиль его разордевшегося на морозе носа – Чарли испытал беспомощность. Ему сделалось дурно. Мысли о Рике бесконтрольно выскакивали то тут, то там, он старательно давил их в самом начале развития, играя в пределах собственной головы в гребанного «ударь крота». Эти мысли вылезали занозами и никак не ложились поверх образа Димо, который был так рядом сейчас… всегда.       Чарли все-таки сказал:       – Плохая какая-то идея.       – Почему?       Они направлялись обратно в школу, скрипя снегом и хрупая крошкой льда под ногами.       – А если там будет его сестра? Я не думаю, что они будут притворяться ради нее. Или это будет выглядеть тупо.       – Ну, я думаю, Рик мигом спровадит сестренку. А если нет – да и хер с этим. Лично я очень хочу посмотреть на эту крошку. Скорее всего она ничего. По крайней мере Рика еблишком господь бог не обделил.       – Обычный.       – Что?       – Обычное у него лицо.       – Скажем так: не уродское, но и не эталон красоты. Выше среднего. – Плечи Димо дрогнули в усмешке, когда Чарли зыркнул на него с нескрываемым подозрением во взгляде. – Чего?       – Обсуждать внешность парня это как-то. стрем.       – Пха, почему?       – Потому что нам должно быть плевать.       Димо захихикал.       – Так нам и плевать. Я вообще про сестру его говорил. Это… как его… Да неважно. – Он шумно шмыгнул носом. – Да и так-то на нее тоже плевать. – Следующие его слова отличились некой скорбной интонацией: – Лучше уж она окажется крокодилом каким-нибудь, чем глаза будет мозолить. Ее точно не тронешь.       – Поэтому идти к нему и плохая идея.       – К сожалению, чувак… Ну, к слову. – Димо остановился, хлопнув Чарли по спине и встав перед ним со скрещенными на груди руками; чуть нахмуренные брови придали непререкаемости и строгости его позе. Такой вид был не совсем привычен для него. Он напоминал их школьного сторожа: здорового сурового мужика, при всех его внешних качествах так и источающего ауру безобидности и общей бесполезности. Наверное, Чарли отлично понимал, что не было никакого смысла в этом их разговоре о Рике: они могли шугать его до самой ишачьей пасхи, но основной тон его жизни всегда будет задавать только Тим. И если Тим решил, что сегодня они пойдут к Рику, несмотря ни на какие риски, – с огромной долей вероятности так и случится. – Боюсь, Рик с нами еще надолго. До выпускного как минимум. А может у него появится этот хренов стокгольмский синдром и он сам останется с Тимом.       – Хера с два, – прорычал Чарли, сжав зубы. Он обошел Димо, чтобы случайно не сорваться на него. И зачем он говорил ему это все? Он наверняка знал, как Чарли отреагирует. В Димо бесперебойно цвел этот дух авантюризма – быть может, тогда он намекал на что-то? Или он как-то брал Чарли на слабо? Демонстрируя все не шибко радужные перспективы – он и желал вывести Чарли из себя, чтобы тот осознал горькую данность, а в дальнейшем – заручиться его поддержкой, когда… Когда – что?       – Я вообще-то тоже не слишком его жалую. – Димо в возмущении развел руками за его спиной. А после спешно направился следом, когда Чарли продолжил идти от него. – Ну правда. Веришь? Мы постоянно рискуем из-за него, – говоря это, он понизил громкость голоса почти до шепота. – Я бы его… ну ты понял. Отмудохал как следует.       – Почему Тим вообще до него доебался, – однотонно-мрачно буркнул Чарли. Не то чтобы ему было очень интересно – когда кто-то угоняет и, допустим, сжигает твою любимую машину, ты не задаешься вопросами, ведь тебе не важна причина. Важным для тебя становится найти этого человека, чтобы переломать все конечности.       Это… просто в качестве примера.       А – забудь.       – Я даже уже не помню. Просто учуял жертву? Это же Тим. Как тебе кстати теория, что каждый человек выделяет определенные феромоны, которые на некоторых людей воздействуют особенно сильно? Вот тебе любовь с первого взгляда и ненависть с полуслова. И ни-икаких чувств не существует, одни химические реакци-и-БЛЯТЬ!..       Когда Чарли повернулся к Димо – того не оказалось на прежнем месте.       Он глянул себе под ноги, откуда раздалось растянутое стоном «бля-я-я-я-я-я».       Корчась, Димо лежал на земле.       – Еб-бать… – выдохнул он, протянув руку.       Чарли помог ему подняться. Место, на котором они задержались, оказалось очень скользким, и помимо пресечения повторного падения Димо ему пришлось параллельно сконцентрироваться и на собственном равновесии.       Оказавшись на своих двух, Димо отряхнулся немного, поправил съехавшую ушанку и, продолжая держаться за Чарли, сделал пару неуверенных шагов, так и не разогнувшись полностью и хромая на одну ногу.       – Откуда здесь ебучий лед?       – Как ты?       – Нога пиздецки болит. Прямо на косточку, сука. Ебучая наука, Чарли. Бог делает мне предупреждение: не лезь сука в эту степь, там волки. Блять…       – Думаешь, не сломал ничего?       – Вроде нет. У-сука. Рик. А все из-за него, Чарли. Это из-за него я начал думать об этом всем.       Чарли цокнул и все-таки подал Димо свой локоть – в конце концов, чтобы тот и правда не навернулся еще раз.       Он ведь мог.       В своей разнузданности, зацикленности на главной цели и стремлении действовать здесь и сейчас – Димо часто упускал множество переменных. Порой он был крайне неуклюжим.       – Под ноги просто смотри.       Они прошли всего пару футов молча, после чего Димо брякнул:       – Слушай, Чарли. А ты че. Ты защищаешь его? – с интонацией елейной, хитроватой и приторной, как марципан, на которую только был способен в своем состоянии, пыхтя и терпя неутихающую боль.       – Кого? Рика?       – Да.       – Меня просто бесит, что мы возимся с ним. Ты же знаешь, я ненавижу всю эту херню.       – Ну понимаю, я тоже. С другой стороны – может, сегодня вечером все как раз и закончится.       Чарли так ошеломили его слова, что он встал, будто в один миг примерзший к земле.       – Нет, такого быть не может.       Димо проковылял вперед и вцепился ему в плечи, словно желая подбодрить, продолжив тише:       – Ну а че. – Заигрывающе склонил голову вперед и вбок, продолжая смотреть Чарли в лицо с глазами, приобретающими в тени бровей заинтригованно-звериное выражение. – Тем более в его день рождения. Да Тим на радостях убьется: в такой важный для него день – и все залить кровью, – предположил Димо с неподдельным удовлетворением.       – Он так не сделает, – убедил его Чарли, однако с каждой опадающей секундой – он сам верил в это все меньше. Так что дальше он начал убеждать, скорее, себя: – Творить такое в родном городе и с человеком, с которым нас всех наверняка не раз видели…       – На Тима нельзя надеяться, Чарли. – Игривость сошла с лица Димо. – Я хочу, чтобы ты запомнил это. Ни на кого из них не надейся, ладно? Тем более на Рика. Он трус. А трусы самые опасные из всех.       – Ты сейчас серьезно? – Как и когда-то давно в детстве, даже несмотря на прочно закрепившее свой статус тепло в их отношениях, иногда Чарли по-прежнему чувствовал это: как Димо его утомлял.       – Естественно.       У входа они заметили миссис Маклафлин: она вышла из школы, бодро отстукивая каблуками сапог сбитый ритм по каскаду лестницы. Все это время она смотрела вниз, чтобы не оступиться. На ней было темно-синее не застегнутое пальто, строгие брюки и свитер. Сойдя на землю, только после она заметила Димо и Чарли. Она торопилась, потому что, как и всегда, в машине ее ждал муж, который каждый день забирал ее с работы, но притормозила и заговорила – то ли встревоженно, то ли просто голос ее дрожал из-за холода:       – Господи Боже, Димо, что случилось?       Чарли сразу же взглянул на Димо, вместо минувшего страдальческого выражения увидев, как засияли его глаза от восторга.       Чудесное исцеление.       Ну кто б блять еще сомневался.       – Я упал, миссис Маклафлин, ну почему вы такая красивая?       – Головой приложился, – раздраженно пояснил Чарли.       Миссис Маклафлин состроила сочувственную гримасу, но не проронила ни слова, потому что, видимо, слишком уж рвалась к своему ненаглядному пихарю.       Поправила на плече сумочку – и была такова.       А спросить о самочувствии? А подойти и лично убедиться в состоянии ученика? И между прочим – Димо сделал ей комплимент, а она даже внимания на это не обратила! Как будто так и надо! Не-а, приятель. Вот тебе еще одна сценка-пример на тему, почему у женщин нет сердца.

🔪🔪🔪

      Дурацкий батончик съелся за пару укусов, но жевать его оказалось внезапно нудно и почти тяжко, так, что в конце едва заныла челюсть. За его химозно-приторный вкус цепляться никак не хотелось – так что Брайан просто сосредоточил все мысли на том, какой же, блин, херней он забил желудок, насколько лень ему было сейчас все это делать и на что он потратил минуту своей жизни.       Если подумать, слишком много своего времени Брайан тратил на то, что в конечном итоге не привело ни к чему положительному. Взять, например, Тима: проведя столько лет вместе – они кульминировали лишь своим расставанием. Теперь, протрезвевший от чувств и всех эмоций, которые получал рядом с Тимом, обособившись от него, Брайан понял: какой же это был бред, растянутый на такое количество лет. Их первый секс был странен и формален, Брайану дали словно бы из какого-то одолжения – и их близость проходила по точно такому же сценарию из раза в раз. Они практически не говорили о себе в позиции пары, а слова о любви вовсе начали появляться в их разговорах только в последний год. Да Тим даже не предлагал ему встречаться! С чего тогда вообще Брайан взял, что они были парой? Что Брайан точно мог утверждать: Тим очень хорошо устроился рядом с ним. Он получал то, что ему было нужно, нет, он и смотрел на Брайана не как на равного себе партнера, а лишь как на верный, безотказный способ получить желаемое. Брайан, наверное, и правда позволял ему слишком многое в отношении себя… Но ведь это его первая любовь. Он, честно говоря, и не знал, как оно должно быть по-нормальному. Поэтому эту «нормальность» – нарисовал для него Тим.       То, что Брайану больно сейчас, – вполне объяснимо. Это такая же адекватная реакция его тела, как и появляющийся на фоне отсутствия никотина абстинентный синдром. Как и никотин – Тим делал Брайана счастливым, одновременно с тем – незаметно причиняя вред.       Любая ломка пройдет – стоит только дать себе время оправиться.       Уже с этим у Брайана были существенные проблемы.       Ему было бы куда проще забыть Тима, если бы тот не давал о себе знать каждый день. Непросто бросить курить, когда курят все вокруг тебя. Непросто отпустить Тима, если видишь его постоянно, волей-неволей контактируешь в условиях школы и повязан с ним самой кровью. Никто из них никогда и не задумывался о том, что однажды банда может распасться: наличие правила о невозможности выхода из дел живым говорило само за себя. Но пусть и так – опрометчиво и самонадеянно будет пренебрегать мыслью, что рано или поздно им придется обсудить тактику действий хотя бы на случай того, если они уже не смогут встречаться так часто, как сейчас.       «Если»? Скорее, «когда».       Ведь выпускной все ближе. Скрываясь за образом жизни обычных подростков, после окончания школы они должны будут продолжить обучение, а для этого им придется уехать в другие города, поменять круг общения, вероятно, даже обзавестись новыми друзьями – теми людьми, которые ненароком могут узнать то, чего знать бы им не следовало. Связь между членами банды может ослабеть, кроме того, не исключено, что, оторвавшись от привычной действительности, кое-кто из них решит, что называется, начать жизнь с чистого листа.       Говоря начистоту – у Брайана ни к кому из них не было доверия в проекции будущего. А теперь – даже к Тиму.       Брайан хорошо знал, что ему потребуется уехать после выпускного. Мать настаивала на колледже. Если это произойдет – между ним и Тимом точно все будет кончено. В этой мысли засела неправильная надежда на восстановление их отношений, и Брайан не станет отрицать того, что у него эта надежда сохранялась. Признаться… он часто об этом думал. Постоянно. Каждый день.       Особенно он думал об этом по вечерам, когда смотрел в окно перед тем, как идти в постель: там, в ярком свете фонарей, он надеялся увидеть Тима, направляющегося к его дому, разглядывал случайных запоздалых прохожих и, не обнаружив в них заветных черт, – просто представлял, как Тим шел по его улице. Брайан был способен угадать очертания его фигуры издалека, он знал, какая у него походка, знал, что куда чаще его можно застать с сигаретой, чем без нее. Вспоминая о том, как ждал его когда-то так же – и как эти ожидания оправдывали себя, Брайан падал на кровать – неправильно холодную для натопленного дома и излишне просторную для одного человека – и тонул в ее недрах, поверх одеяла накрытый бесконечной, серой, невыразительной тоской. Ему было плохо, но недостаточно, чтобы заплакать или типа того. Брайан не мог плакать, хотя ему, быть может, очень бы хотелось выпустить хотя бы какую-то часть боли слезами. Этот груз давил на него – но не раздавливал, сводя все к методичной пытке, в которой не предвещалось конца. Он ощущал перманентную грусть и одномоментно с тем не различал внутри ничего вразумительного. Он окончательно потерял для себя внутренние ориентиры. Он не знал, что чувствовал, но пару раз ловил себя на том, что не чувствовал вообще-то совсем ничего.       Ну, ему было, типа, пусто, если это считается.       Уже лежа в кровати, Брайан внимательно прислушивался к происходящему снаружи. К шуму машин, проезжающих мимо, останавливающихся неподалеку, к звукам заглушаемых моторов – потому что знал и то, как звучала машина отца Тима. Он смотрел на часы и думал: не достаточно ли это поздно? быть может, Тим все еще мог приехать?       Тим мог все. И может до сих пор – только уже, очевидно, без Брайана.       Он вспоминает о нем?       Все мысли Брайана были забиты Тимом даже тогда, когда тот был рядом. Буквально. Когда он спал, неподвижный и молчаливый, Брайан думал о том, как он двигался днем; как звучал его голос, в голове, в воображении, такой далекий, но вместе с тем словно бы взрывающийся где-то прямо над ухом и разлетающийся на осколки чего-то вроде эха после. Брайан вспоминал его привычки, манеру речи, и тогда Тим в его подсознании – стоял вполоборота к нему, но смотрел – прямо в глаза, как делал всегда, и курил практически на рефлексе, как делал всегда, и двигался по-акульи гипнотически-емко, едва заметно, как, черт, всегда, с мягкой, почти невесомой поступью приближался к Брайану, вкрадчиво склоняя вбок голову и поведя плечами, будто с нескрываемым безразличием пробираясь через все расставленные им невидимые ловушки. И только-только перед Брайаном появлялось это – слабый полупрозрачный образ на фоне остального мира, как потертая наклейка на стекле, – Брайан смаргивал все эти мысли, наказывая дурацкому воображению не делать этого вновь: не душить Брайана, не хватать его за ворот и не отшвыривать в самые колючие непроглядные дебри, какие только имелись в голове.       Ведь зачем Брайану нужен был такой Тим – если прямо под боком лежал настоящий. Живой, осязаемый, реальный. Брайан мог коснуться его, если бы только захотел, если бы почувствовал хоть один намек на это желание. Он мог обнять его и вдохнуть его запах; прижаться теснее, коснуться щекой теплой, размеренно движущейся груди. Даже, наверное, мог поцеловать – в подбородок, скулу, висок. В губы. Сухие и с линией обветренной кожи, но неизменно теплые и такие знакомо родные.       Отныне у Брайана не было никакого Тима.       Воспоминания убивали в нем что-то, что все еще характеризовало его как человека.       Сказать по правде – Брайану ничего уже не хотелось в этой жизни. На удивление, даже фантазии об убийствах и пытках не приносили ему радости. Возможно, это потому, что в какой-то момент его либидо внезапно умерло к хуям.       Ему бы просто незаметно испариться; исчезнуть в имплозии – не успев ничего осознать.       А вот у Тима, кажется, в жизни ничего особо не поменялось. Он продолжал существовать в своем ритме, общаясь на прежние темы, когда был в настроении поговорить, уничижительно поучая и унижая всех вокруг, когда был в настроении испоганить чей-то день, фоново транслируя общее свое ко всему презрение и в перерывах думая о делах, касающихся банды. Он не избегал Брайана, повседневно перекидывался с ним парой-другой фраз, как и раньше, однако не затрагивая их и в целом – будто бы обставляя все так, словно ничего и не случилось.       Но это была не очередная его игра, и Брайан впервые думал об этом с сожалением.       Брайан прекрасно знал Тима.       Для Тима – действительно ничего не случилось.       Тим слишком акцентирован на собственном комфорте, чтобы «делать вид». Даже ради того, чтобы вывести кого-то из себя. Тиму не было плевать на Брайана, он не хотел что-то продемонстрировать ему игнорированием их разрыва – просто Брайан в своей ипостаси, тот, которого Тим держал за руку, с которым лежал в одной кровати, целовал, которому единственному в его жизни позволял брать над собой хоть и мимолетную, эфемерную, даже, может, и ненастоящую, но похожую на себя власть, – исчез. Тим забыл его – легко, без всяческих душевных терзаний, он не раздумывая стер того Брайана из своего прошлого, оставив в настоящем… Да просто Брайана. Друга? Очень вряд ли. Рядового соратника?       Брайан вспоминал, как говорил Тим об остальных членах их банды. Больше всех среди них он ненавидел Криса: хотя тот полностью разделял философию Тима и никогда в открытую не говорил ничего против, он не брезговал действовать и по своему персональному маньяческому усмотрению, когда порой неким фантастическим образом интересы двух одинаково кровожадных головорезов не совпадали.       Зато милее всего Тим отзывался о Тоби. Даже улыбался в эти моменты. Он практически считал его своим учеником и часто хвалил, пусть и не нужно было сильно напрягаться, чтобы понять, какая все это лестная чепуха. Ложь тоже способна пойти во благо, не правда ли? Главное искренне поверить в нее.       Вообще-то зачастую складывалось впечатление, что Тиму просто нравилось не ненавидеть хоть кого-то из них.       Так и что теперь он думал о Брайане?       У Брайана не было рыжих кудрей, и он не мог прикольно дергаться. Брайан мог лишь скулить и ныть, и жаловаться, и быть не довольным всем, что его окружало и что с ним происходило. Мог ли Тим отыскать в этом что-то, что разнообразило бы его грандиозное представление длиною в жизнь?       Вопрос, на который не хотелось знать ответ.       Брайан был с Тимом вместе – невообразимых десять лет. Не каждая дружба выдерживает такой срок, в конце концов! А Тим был для него не просто другом и даже любовником – он стал ему ближе и ценнее семьи. Боже правый, да у миссис Олсон было больше прав называться его матерью, чем у Кристалл! В какие-то периоды – в лучшем из смыслов незабываемые – Брайан ночевал в их доме чаще, чем в родном. С Тимом они росли под присмотром друг друга, Брайан жил через него, он знал себя таким – только благодаря ему.       И поэтому теперь, когда Тим, как крайне важная составляющая, выпал из этой структуры, – Брайан умер.       Тим убил его.       Вот так просто.       Как ребенок, проживший еще слишком мало для того, чтобы придавать значение старым игрушкам, вместо этого быстро переключаясь на новые. Нельзя отметать вероятность, что у Тима всего лишь появился новый проект. Рик. С Брайаном у Тима обозначилось непозволительно много обоюдности, аллергия на которую была у него пострашнее, чем на шерсть. Рик – это огромная неизведанная территория, которую еще топтать и топтать, изучать, щупать, испытывать границы. Можно подумать, в глазах Тима расставание с Брайаном выглядело так, как нормальными людьми воспринимается выход из нездоровых отношений. С Риком же Тим явно чувствовал себя как в своей тарелке: его боялись, ненавидели, желали вечных мук в аду. С ним рядом Тим так и светился от счастья, и этот яркий свет отбрасывал глубокие тени на лицо Рика. Их отношения сейчас находились в высочайшей точке своего развития, ну, ты понимаешь: весь этот непроходящий страх за свою жизнь, боль как в первый раз, еще не вошедший в привычку шок, не устоявшиеся рефлексы. Что-то около конфетно-букетного периода, пока психопатская романтика не выдохнется.       Нет, Брайан будет рад, если Тиму хорошо, хотя и не с ним, но…       Все дело в Рике, которого Брайан поклялся себе если не убить, то как следует изувечить.       Что и мать родная не узнает.       Брайан, у Рика и нет матери.       Плак-плак, сука, о как мне жаль, хуесос.       Когда в столовую зашел Тим, Брайан поспешил оставить помещение.