Не who is born a fool is never cured

Улица встретила школьников прохладным свежим воздухом и пустыми дорогами. Джейсон понятия не имел, где и как живет Салим, поэтому сначала подождал, пока иракец накинет свое пальто верблюжьего цвета и поведет его в нужном направлении, а после поравнялся. Его самого согревали только серая толстовка и выпитое накануне спиртное, вон, кончик носа по температуре напоминал кубик льда, но Колчека, в принципе, практически все устраивало. Кроме блядского молчания. Хотя с Салимом молчание было комфортным, не колючим и неловким, Джейсону все равно хотелось болтать. Много, без перерыва, до стертого в кровь языка. Немного нервировала физиономия Османа, по которой он точно не мог понять, хочет ли тот тоже разговаривать. Наверное, если бы он хотел, сам начал беседу? Вспомнились их посиделки в библиотеке. Салима тогда было не заткнуть. Джейсон пораскинул мозгами. Нет, если бы не хотел, то не позволил бы себя проводить. Значит, ждет первого шага от Джея? Проблема была в том, что все вопросы, до которых мог допереть школьник, были какими-то банальными. Ну не спрашивать же у человека, какой у него любимый цвет, правильно? Это ж бред, блять. – Слышь, Салим, – вдруг позвал Джейсон. – А какой у тебя любимый цвет? Это лучше, чем ничего, – шептал ангел, сидя на левом плече. Теперь он точно знает, что ты идиот, – демон с ним согласен не был. Салим, судя по задумавшимся глазам и серьезному лицу, вопрос воспринял адекватно. Иракец помолчал еще немного, чем подогрел легкое беспокойство собеседника, и произнес следующее: – Мне очень нравится зеленый цвет. Он очень расслабляет и успокаивает, – Осман бросил на парня полный заинтересованности взгляд. – А тебе какой нравится? Настала очередь Джейсона думать о своих вкусовых предпочтениях, хотя, на самом деле, о главных вкусовых предпочтениях он узнал несколько дней назад. Мозг тут же сгенерировал дурацкую и почти честную фразу: Наверное, правильнее сказать голубой, потому что один из нас тоже такой? Шутку он озвучивать не отважился, только брякнул, что ему по душе приходится красный цвет. Салим как-то понимающе кивнул, видимо, расшифровывая этот ответ у себя в башке по-своему. Джейсон видел довольное "я знал" в карих глазах, так удачно подсвечиваемых уличным фонарем. Салиму, в отличии от американца, чужое лицо было разглядывать тяжелее. На улице не было ни людей, ни машин, потому Колчек шлепал прямо по дороге. Осман топал по тротуару, как нормальный человек, и поглядывал за верным спутником. В один такой момент в глаза бросились слишком румяные щеки и кончики ушей. – Ты ведь замерз, – Салиму сделалось стыдно. Нужно было подумать о погоде, прежде чем тащить с собой полуживого товарища в легкой одежде. – Неа, – упрямо пробубнел Джейсон, поежившись, и было не особо понятно, с чем связано это движение – с прохладой или с виноватым тоном Османа. Салим покачал головой, не веря ни единому слову юноши, но спорить не стал. – Лучше бы шапку надел вместо кепки. Прилив нежности и тепла разлился по телу от столь приятной заботы, которую иракец выражал словесно, ни разу не наседая на него, но даже внезапно посетившая его жизнь влюбленность не останавливала Джейсона от защиты своего головного убора. – Эту малышку не трожь, – южанин ухмыльнулся. – Кепка – это святое. Салим снова покачал головой, но на этот раз чувство вины немного отступило. На первый план вышли внимательность и любопытство. – Да, я уже понял, что у тебя с ней особые отношения. Джейсон тихо хмыкнул, немного опустив голову. Казалось, что он вдруг решил разглядеть асфальтированную дорогу под ногами и редко встречающиеся камешки, на деле же он глубоко задумался. Особые отношения? А то! Первыми детскими воспоминаниями были бабушкино ранчо и этот кепарик, доставшийся ему через кровь и боль. Разумеется, не свои. Парень нахмурился. Отчего-то вспомнилась ее пропажа длиной в почти неделю, затем в мыслях возник образ Салима, пришедшего к нему домой. Диалог тогда вышел коротким в силу обстоятельств, сухим даже, он друга толком-то не поблагодарил. Сейчас времени и уровня близости было достаточно для откровений. – Кстати, о том вечере, – Колчек пожевал губу, формулируя мысль. – ну, когда ты вернул ее, – длинные пальцы коснулись козырька. – Спасибо еще раз. Для меня кепка как рука. – Почему она тебе так дорога? – тихо интересуется Осман. – Она батина, – медленно тянет Джейсон, начав повествование. Слово вылетает изо рта как-то чересчур осторожно, трепетно. Салим заинтересованно стреляет темными глазами и терпеливо ждет, думая, что одним неосторожным словом может сбить весь настрой приятеля. Знал бы он, что сейчас Джейсону практически невозможно помешать выворачивать душу. – Он у меня морпехом был, постоянно на службе в ней гонял, по крайней мере, на всех фотках, – Колчек вдруг кепку с головы стягивает и разглядывает так внимательно, будто впервые видит. – А потом я ее стащил из мамкиного комода. Ей сначала не нравилось, а потом смирилась, что ли. Поняла, что для меня кепка как символ, не знаю, броня? Без кепки Джейсон чувствует себя голым. Словно он открыт для удара противника, а защитить его некому. Он мог бы сейчас снова спрятаться за козырьком, но почему-то с Салимом не страшно. С Салимом хочется быть искренним, простым. – А твой папа как к этому относится? Джейсон хмыкает. На этот вопрос, пожалуй, совсем просто было бы ответить матери. Все же, она лучше знала Артура Колчека. Школьник помнил историю их отношений смутно, совсем давно что-то рассказывала мама, в памяти остались только самые важные, по его мнению, куски. Знает точно, что это был крытый роллердром, потому что громко фукал, впервые услышав о роликовых коньках. – Ничего ты не понимаешь, балбес, – сказала тогда мама, совершенно не обидевшись. Рука ее, тогда еще совсем молодая и мягкая, потрепала мальчишку по голове. Темно-медовые глаза вновь мечтательно закатились. Это был лихой девяносто пятый год, который перевернул мир тогда еще Кэтрин Смит с ног на голову. Только-только выпорхнувшая из родительского гнезда девушка поступила на врача-педиатра, нашла подругу, с которой стала снимать квартиру и работать. С ней же – кажется, ее звали как-то на Л, но Джейсону эта информация ничего не дала – она впервые сходила на двойное свидание. Первое и последнее. Прошло несколько месяцев с открытия этого роллердрома, количество желающих прокатиться на чудо-колесах и перелопатить носом пол заметно поубавилось, но не свелось к нулю. Та самая подружка мамы на Л затягивала обувь туго, параллельно успокаивая студентку медицинского. – Они точно классные? – Кэтрин накручивала болтающуюся с синих джинсов нитку на палец от волнения. В голове пронеслась шальная мысль о том, что нормальные парни не опаздывают. Обычно этим занимаются девушки, слишком увлекшиеся макияжем или подбором наряда, но в этот раз представительницы женского пола пришли на место встречи заранее. Недовольная и смущенная Смит успела за это время выдвинуть еще несколько негативных предположений. – ...да брось. Если диалог не пойдет, то скажем, что нам нужно попудрить носик, и свалим, Кэт, – флегматично отозвалась подруга, применив, кажется, свой последний аргумент. Кэтрин такого отношения к людям не оценила, но последние деньги за напитки отдавать не хотела. Еще было бы очень обидно, если б на свидание вместо неплохих парней пришли какие-то похотливые гоблины или слишком холодные зазнайки. Мрачные фантазии Смит остались только мрачными фантазиями, потому что жизнь в тот вечер оказалась на удивление благосклонной. На встречу к ним пришли не гоблины и не зазнайки, а бравые парни – парень на Р и будущий отец Джейсона, Артур Колчек. – Приносим наши искренние извинения за опоздание, прекрасные дамы, – выдал свою первую в тот вечер фразу Артур, поцеловав тыльную сторону маминой ладони. Она подумала, что ждала такого парня, как он, целую вечность. Такого харизматичного блондина с широкими плечами и лучезарной улыбкой, природным обаянием и скрываемым за глупыми шутками интеллектом. Чувства захлестнули с головой, вскружили голову и женское нежное сердце, они же разожгли внутри какой-то огонек. Мама честно призналась, что флиртовала как в последний раз – на правах врача убедила будущего лейтенанта армии США провести осмотр, когда Артур шлепнулся на копчик. Хохочущий парень подкат оценил, и в эту ночь не только его задницу тщательно осмотрели, но об этом Джейсону рассказывать, почему-то, не стали. Свидание прошло успешно и для Кэтрин растянулось на целых три года. Их отношения начались внезапно, были огромным шоком для всех, в первую очередь для самой девушки. Артур, в принципе, тоже был удивлен – романтик умирал в нем, когда женщины убегали врассыпную, узнав о том, что он военный. Артур понимал их, знал, как тяжело строить серьезные отношения с человеком, который уезжал далеко и надолго с риском не вернуться домой вообще, и не осудил бы Кэт, если бы та отказала ему сначала в пятом свидании, потом в статусе возлюбленной, затем – в сожительстве. Но Кэтрин убегать от него не собиралась. – Почему ты все еще со мной? – пробормотал светловолосый мужчина, крепко обняв подушку. Нос его уткнулся в застиранную наволочку в голубой горох. В их спальне было темно. Настенные часы периодически еле слышно постукивали, уведомляя о пробившем часе тихим, особенным хлопком. По подсчетам Артура, пролежавшего в кровати некоторое время, прозвучало хлопка два-три. Значит, почти одиннадцать. Девушка нырнула в постель, случайно замочив еще влажными после принятия душа волосами простынь. Кэтрин не думала, что сегодня вообще обнимет своего возлюбленного – несколько часов назад они поссорились из-за какой-то мелочи, было даже непонятно, кто первый завелся. Но, тем не менее, сейчас женские руки обвили крепкое, подтянутое тело. – А ты почему со мной? – шепнула Кэтрин, уткнувшись лицом в чужие лопатки. Парень легонько дрогнул, но не повернулся. – Потому что я люблю тебя, Кэт. Вопреки озвученным словам, девушка не счастливо заулыбалась, а лишь нахмурилась. Ее ужасно смущал тон, которым Артур произнес свое признание в чувствах. Такой тон свидетельствовал о том, что сам мужчина сомневался, что его могут любить вообще. Он и вправду сомневался. Не может быть такого, что с ним в кровати находилась девушка, которая принимала все: вонючие разбросанные по углам носки, глупые шутки, его самого, гребанного вояку. Не могло, но было так. Прохладная ладонь скользнула вверх по предплечью, крепко сжала и настойчиво потянула на себя. Разморенный мужчина не сумел толком сообразить, как на нем сверху оказалась Кэтрин. Девушка поудобнее устроилась на чужих бедрах, припарковала руки на чужой груди и немного согнулась, приблизившись лицом к лицу. – А я люблю тебя, – мягко проговорила она, будто бы донося простую истину ребенку, и влажные кудри, упавшие Артуру на щеки, совсем не отвлекли любовников от глубокого, нежного поцелуя. Пока его прошлые партнерши сверкали пятками, она крепко прижималась к нему своей грудью, отдавая все тепло и ласку. Этой безоговорочной любви хватало сполна. При всем желании можно было соткать из нее гигантское теплое одеяло и укрыться им, но поверившему в чужую искренность Колчеку этого не нужно было. Все, что ему требовалось, у него уже было – дело всей жизни и верная возлюбленная, поддерживающая его во всех начинаниях. Кэтрин было тяжело прощаться с любимым на несколько лет, но иначе было нельзя. Любить человека – это ставить интересы партнера выше своих, уважать и принимать их. Она не уходила в крайности, помогая собирать ему сумку и оставляя последний горький поцелуй на губах. Просто любила и выражала участие. Они оба хотели помогать людям. Просто Кэтрин это делала бы, находясь в медицинском халате со стетоскопом в руках, а Артур – с винтовкой в руках и брякающими жетонами на шее. Настоящей неожиданностью стали две полоски на тесте на беременность. Да не только неожиданностью, но и какой-то насмешкой свыше, со светлых облаков и ангельского мира. Кэтрин точно помнила, что они предохранялись все разы, но под ребрами все равно затрепыхался фантомный ребенок, хотя срок был неприлично мал даже для эмбриона. – Я не могу ему сказать, – истерично замотала головой девушка. Адекватных причин для такого стресса не было, но сейчас не до логики. Девушка чувствовала, что просто-напросто не сможет сообщить эту новость в лицо. Непонятно почему все сжималось от липкого страха. Кэтрин глубоко внутри хотела малыша, даже нескольких, хотела построить с Артуром семью, но ей было до безумия страшно – и рожать, и отвлекать от службы мужчину. Иррациональная тревога шептала неприятные вещи на ухо. Смит казалось, что как только он узнает о беременности, то сразу отвернется и уйдет. Вмиг позабылось все счастливое, что для нее делал возлюбленный – настолько сильной была паника. Но и не говорить было нельзя. Артур периодически срывался домой, скорый двухдневный приезд маячил на горизонте, и тут либо молчать до победного, либо признаваться. И если выбрать первое, то потом уже придется встречать военного с огромным пузом. Самой первой о беременности узнала та самая подруга на Л. Она же сидела напротив, успокаивающе поглаживая подушечками пальцев ладошку будущей мамочки. – Не можешь сказать – напиши. Все гениальное – просто. Так девушка и поступила. Разумеется, узнавать о первенце через письмо, находясь от дома в тысячах километрах, было не слишком приятно и здорово, но другого варианта не было. Беспокойство пропало в тот миг, как американка отправила запечатанный конверт, и не появилось с того момента ни разу. Не пришло и в день получения ответной весточки. У тревоги не было и шанса – Артур был на седьмом небе от счастья. Омрачал лишь тот факт, что время неумолимо текло, и мужчина пропускал часть важных моментов. Он не держал волосы, когда Кэтрин тошнило, не клал руку на ее живот при первых пинках, не выбирал в живую детские пеленки. Все это помогали делать ее лучшая подруга и мать. Артур вернулся домой спустя два года контракта и наверстал упущенное время. Баюкал плачущего Джейсона, названного в честь дальнего родственника, рассказывал байки про армию, которые понимала одна только Кэтрин, если в это время бодрствовала, а в один из спокойных вечеров вдруг встал на одно колено и вытащил из кармана коробочку. Когда она была шестилетней Кэти Смит и грезила о принце, она никак не представляла его в домашней футболке, слегка заляпанной зубной пастой, с коротким ежиком волос и хриплым, немного прокуренным голосом, но сейчас это была уже двадцатитрехлетняя Кэтрин почти Колчек и реальность ее полностью устраивала. Отгремела свадьба, прошел пятый день рождения Джейсона, впереди их ждала комфортная уютная жизнь. Артур был порядочным мужем и старательным отцом, все действительно хорошо шло. Пока в их жизнь снова не постучала война. Эту дверь истинный патриот Артур Колчек не мог не открыть. Две тысячи третий год стал переломным. Как для Америки, у которой были напряженные отношения с Ираком, так и для их семейства. Несладко пришлось всем: маленькому Джею, вновь оставшемуся с одной матерью, Артуру, который с тяжелым грузом на плечах отправлялся в жаркую страну далеко не на курорт. Кэтрин, внезапно узнавшая о второй беременности, по ощущениям жевала землю без возможности запить ее водой. Джейсон помнил мало. Ему было слишком мало лет, чтобы понять абсолютно все происходящее, но вполне достаточно для того, чтобы сообразить, что плачущая мама на кухне – плохо. Мама плакала осторожно, тихо всхлипывая и прижимая ладонь к лицу, дабы заглушить рвущиеся наружу рыдания. Обычно она уходила в другую комнату, на всякий пожарный закрывая дверь на замок от сына. Джейсон ломился лишь поначалу, позже начал чувствовать жгучую досаду и стыд за грустные мамины глаза и стертые на скорую руку дорожки слез. Мальчику казалось, что проблема была в нем. Мама улыбалась, широко и не очень, но улыбалась, когда в доме был еще один мужчина. Сейчас его нет, и Джейсон не справляется совсем. Ему пять, ему страшно и грустно, ему хочется походить на своего папу. Ему пять, когда он обнаруживает в мамином комоде серую кепку, ношенную не один год. Ему пять, когда рядом он находит стопку слегка пыльных писем и жетоны. Время лечит раны, Кэтрин теперь уже навсегда Колчек постепенно приходит в норму. Сердце все еще покалывает, когда ее маленький мальчик начинает взрослеть, походить на отца некоторыми деталями и таскать кепку везде, но болит в разы меньше. Мама снова улыбается, улыбается Джейсону, улыбается двухмесячной Элисон, о которой так и не решилась писать письмо, но мальчишке этого недостаточно. Он приходит к выводу, что с самых малых лет его гложит то, что на отца он не похож. Не похож совсем, даже характером. Словно назло и внешность у него мамина. Мама у него красивая, от нее ему достались карие глаза, тонкие губы и россыпь светло-коричневых вкраплений на лице, но это все равно не то. Все свои переживания он копит в себе, так и не осмелившись ни разу поделиться навязчивой мыслью с Кэтрин, потому что точно знает, что она с ним не согласится. Кэтрин уже женщина, ей вот-вот стукнет сорок два, и жизненного опыта у нее достаточно для того, чтобы поспорить с малолетним дуралеем, который закрывает глаза на то, что лежит на ладони. Более того, она действительно лучше знала Артура, потому ей видны все их сходства, начиная с привычки чесать затылок при малейшем стрессе и заканчивая такими чертами характера, как доброта, справедливость и чуткость. И теперь, возвращаясь к вопросу Салима, ответ очевиден – Артур Колчек отнесся бы с толикой гордости и уважения, будь он жив. Осман, совершенно случайно открывший невинным вопросом этот ящик пандоры, жадно внимал слово за словом и, кажется, делал зарядку лица – слишком быстро и часто его брови то подпрыгивали ввысь, то возвращались в исходное положение. – Джейсон, – выждав некоторое время, осторожно начал иракец. – Прости, я не знал, что... – Все норм, Салим, – отмахнулся южанин, внезапно засмущавшись. Кажется, он рассказал слишком много личной информации. Джейсону, вдруг почувствовавшему себя пятилетним маленьким мальчиком, сделалось боязно. Мысли, словно рой надоедливых пчел, заворошились в черепной коробке. Ему казалось, что Осман изменит свое мнение о нем в отрицательную сторону, хотя мозгом юноша понимал, что такого не может быть. Салим, в подтверждении этому разумному голосу, положил свою руку на плечо спутника. Он забывает, что товарищ его, вообще-то, нетактильный, но Колчек ему напоминать об этом не спешит. Парень, так и не надевший головной убор за весь рассказ, немного затрясся и поплыл, когда теплая ладонь помяла его кожу через одежду. – Я ценю твою искренность, Джейсон, и хочу быть честным с тобой в ответ. Колчеку казалось, что равноценного обмена не может произойти, ведь, в отличии от Джея, новенький поделился некоторой информацией о семье ранее, часть Джейсон разузнал сам из чужой инсты, но Салим все равно сумел его удивить. Потому что на этот раз речь зашла о Зейне. – Я сказал, что Зейн ее, кажется, нашел, – слова вылетали с трудом, но иракец упорно продолжал говорить, бесстрашно таращась своими темными виноватыми глазами на Джея. – Это не совсем так. Зейн украл ее и спрятал под кроватью. Я неприятно удивился, когда обнаружил этот тайник. Салим не выглядел удивленным таким поведением подростка, он выглядел пристыженным и разочарованным. Позже вскроется, что это не первая кража, но обо всем по порядку. – Он хулиганил раньше, еще в Багдаде, но тогда ему было десять, – парень качнул головой, устремив взгляд в даль. – Мне казалось, что это из-за родителей и после переезда все наладится, но теперь он снова взялся за свое со своим новым другом Тариком. Повисло недолгое молчание. Они продолжали медленно идти до дома Османов, и было непонятно, в какой момент их темп стал настолько неспешным. Джейсона кольнула обида. Он до жути переживал, начав беседу с малым, особенно стыдно и неловко было извиняться, а по итогу что? Господи, да он же наивно полагал, что шкет ссытся просто находиться с ним рядом, а тут получается, что тот просто боялся пиздюлей за кражу отхватить? Джейсону как будто в душу насрали. Реакция была на удивление спокойная, если закрыть глаза на гадкий ком разочарования. Была бы она такой же, узнав Колчек все сразу? Или узнав у себя дома? Наверное, он взбесился бы и рванул бы куда глаза глядят даже с переломанными ногами. Должно быть, правильно Салим промолчал. Именно промолчал, перенес разговор на попозже, а не соврал. – А что с родителями было? – Джейсон нахмурился, зацепившись за брошенную фразу. Салим повторил движение бровями за ним. – Они часто ругались, и этот период пришелся на начало подросткового возраста Зейна, – на твой, вообще-то, тоже, хотел было брякнуть Джей. – А потом мама ушла от нас в другую семью, и мы переехали сюда. В первую очередь Джейсон подумал о салимовских яйцах. Таких огромных и, блять, железных, если уж он реально ему сообщил абсолютно все в лоб. Затем уже пошел негатив в сторону младшего брата и даже мамы Салима, но американец ничего из вышеперечисленного не озвучил. Измена была равносильна предательству, а это было совершенно мимо всех колчековских понятий. У него в голове не укладывалось, как можно было поступить так с тем, кого ты когда-то искренне любил, и от этих рассуждений вдруг заболела голова. Вовремя вспомнилось, что Джейсон должен произнести слова поддержки в ответ, как хороший друг, а не просто прочувствовать момент и поматериться в мыслях. На языке не было ничего путного, и хмельной юноша просто остановился. Салим остановился тоже. Колчек подошел поближе, раскраснелся и мягко похлопал по чужой спине, выражая таким образом поддержку. Жизнь уже преподала ему важный урок: если не можешь языком – делай руками. Осману этого было вполне достаточно. Внезапно голова стала такой легкой, избавившись от надоедливых мыслей. Груз с плеч тоже куда-то испарился. Джейсон так и стоял рядом, держа руку на широкой крепкой спине, и совершенно не хотел отодвигаться. Не волновала прохлада, не волновало время, не волновали какие-то свои тараканы. Даже тему с кепкой он послал в пизду. С Зейном уже поговорили, максимум, что сделает обиженный до глубины души Колчек – припомнит отобранную в потной раздевалке зажигалку. – Бля, давай посидим, – вдруг предложил американец, заметив неподалеку лавочку с клумбами по бокам. Салим помолчал недолго, бросил взгляд вперед, безошибочно узнав крышу своего дома, и согласился. Несмотря на то, что Джейсон убрал свою руку и начал волочить ноги по направлению к лавке, Осман сохранял небольшую дистанцию между ними, готовый поймать хмельного школьника в любой момент. Ловить никого не пришлось. Парни нормально присели, разве что Джейсона немного клонило в бок, и ляжки их соприкасались, но никто не возражал. – У нас игра через неделю, – тянет школьник, некоторые буквы тонут в быстром зевке. – Придешь? Секунда. Пять. Девять. Восемнадцать. Восемнадцать секунд молчания становятся самой настоящей пыткой. За это время спортсмен успевает дойти до стадии принятия отказа и даже вспоминает какой-то видос седого психолога, который расшифровывал значения поз и взглядов. Вверх и вправо. Что это значит? Ложь, да? Точно откажется, щас отмазку придумывает. А потом Салим просто кивает и расплывается в улыбке. Колчек не догадывается, что все это время собеседник просто вспоминал, какой это день недели, да и, честно говоря, ему уже похуй как-то – он успокаивается и неосознанно зеркалит иракца. – Только это, еще точное время не известно, – вдруг вспоминает Джейсон. – я тебе за день точно скажу. Или напишу? Почему-то Джею казалось, что он давно протрезвел, но сейчас в башке такая каша, словно он только-только отлип от бутылочки чего-то очень крепкого. Парень надеется на то, что Осман думает, что он такой придурок из-за выпитого алкоголя. – Как тебе удобнее, Джейсон. – Заметано. На этот раз юноша проглатывает любые дурацкие вопросы по типу "кто сильнее, акула или медведь?" и "ссался ли ты по ночам в детстве?", которыми думал развивать разговор раньше. Его собеседник тоже больше ничего не говорит. И теперь, в отличии от их посиделок в библиотеке и даже от самого начала их импровизированной прогулки, Колчек чувствует себя максимально уютно. Только мысленно в список людей, с которыми ему комфортно просто молча сидеть, добавляет Османа. Наконец-то кто-то может составить конкуренцию Рейчел и Нику. Надо бы не забыть завести будильник на завтра. И напоминалку, чтобы сообщить Салиму верное время. Время... Блять, время! – Ой, бля, – Джейсон резко вспоминает о времени и поднимается на ноги. – Твой батя тебя заждался, наверное. – Наверное, – только и произносит иракец, продолжая сидеть. Спортсмен удивленно вскидывает брови, от такого флегматичного тона даже приоткрыв рот. Расселся тут, значит, смотрит на него своими красивыми карими глазами, а папаня ждет? Салим точно портится из-за общения с ним. – Вставай давай, пожалей своего старика. Кепка в следующий момент оказывается на джейсовской башке, только из-за чьей-то криворукости села криво, козырьком поглядывая в бок. Осман, встав на ноги, смеется громко и по-доброму с чужой дурости, слегка сжимая плечо друга. Джей себя дураком почти не чувствует. – Какой же ты бываешь бестолковый, – произносит парень, успокоившись, и путь к дому возобновляет. Колчек на такое обижаться не решается. Только воспринимает его реплику как своеобразный комплимент и живенько переставляет ноги, чтобы ушедшего вперед Салима догнать. Дом Османа оказывается чертовски близко. Американец ожидал, что они будут плестись еще минут пятнадцать, но по итогу товарищ кивает головой на забор в трех метрах и замедляется. Отчасти потому, что Джейсон хватает его за локоть и дергает на себя, вынуждая стопнуться. Салим негромко акает, осматривает какого-то нервного Джея и делает свои выводы. Колчеку до этих выводов пизды, потому что у него в голове свой – хуй он ближе к его дому в таком состоянии подойдет, еще не дай бог салимовский батя увидит, кто его сынишку провожает. – Ты не хочешь остаться у меня? Просто боюсь, что ты один обратно не дойдешь, – честно признается иракец, склонив голову. Джейсон тихо млеет от такого вопроса и боится расплыться в лужу от переизбытка чувств, но упирается рогом в свое и качает головой. Ему кажется, что нужно быстрее свалить, иначе он точно все испортит. Или согласится. Или согласится и все равно все испортит, но уже у Салима дома. – Я дойду. – Точно? Ты уверен? Кивок. Джейсону неудобно и тяжело отказываться от такого заманчивого предложения, но иначе никак. Салим, словно увидев эту борьбу в чужих глазах, вдруг усмехается чему-то своему и тянется руками к кепке. Колчек соврет, если скажет, что не затаил дыхание в тот момент, покорно подставляя голову. – Зейн раньше тоже кепки носил, – неожиданно выдает Салим, аккуратно ухватившись за козырек двумя пальцами. – Только он вот так вот делал. Козырек, ранее гордо направленный вперед, в светлое будущее, сейчас глядит назад. Кажется, когда-то и сам Джейсон так ходил, будучи "крутым тинейджером". Слава богу, что его засмеял Мервин и поспособствовал смене имиджа. Салим улыбается, глядя на юношу с привычной теплотой, и Джейсон честно отвечает ему тем же, пока с губ иракца не слетает фраза, заставившая парня помрачнеть. – Вы вообще с Зейном очень похожи. Джей чувствует, что его будто бы окатило ледяной водой. Становится зябко и холодно, в первую очередь от собственных мыслей и пустоты внутри. Хочется накинуть на себя что-то, способное согреть и защитить, и парень хитрит, когда начинает имитировать дрожь якобы от холода. – Я пойду, наверное, – щебечет он, не дав Осману и рта раскрыть. – Пока, Салим. Колчек шустро разворачивается на носках и стремительно уходит, чувствуя колючий взгляд на лопатках. – Доброй ночи, Джейсон, – кричит вдогонку Салим, боясь, что тот его не услышал. Джейсон услышал все, он услышал достаточно. Парень идет по дороге уже практически твердой походкой, не подозревая, что в этот момент иракец уже пишет Рейчел и просит встретить пьяного подростка.