На крыльях

Окрест — дорог извилистая сеть. Молчание — ответ взывающим. О, долго ль будешь в небе ты висеть Мечом, бессильно угрожающим?

Была пора, — с небес грозил дракон, Он видел вдаль, и стрелы были живы. Когда же он покинет небосклон, Всходили вестники, земле не лживы.

      Лес проносится под его тяжелой тушей: колеблется волной, ломается под тяжестью обрушающихся перьев на ледяные кроны, заметенные снегом. Крылья устали — дрожат, подгибаются от ветра и налипшего снега, прижимаются к туловищу. Кренится вниз острая сталь хвоста, цепляясь за ветки. Бороздой проносится по заснеженному полю, случайно прочерчивает на льду глубокие линии.       Он летел много времени, а чертовой метели не было ни конца ни края. Небо давно уж потемнело, заслонило тучами луну и звезды. Он летел куда глаза глядят, ведомый тупым животным инстинктом.       Укрыться бы. Холодно.       Мысли струились в огромной башке — то одна, то другая прыгнет в сознание. Надолго не задержится — вспыхнет ярко-ярко и сразу же потухнет. Звериное сознание неохотно уступает человеческому.       В метели он теряется. Мечется беспорядочно — без цели и без разума, высунув язык, пробуя морозный воздух на запахи. Под лапами — человеческое поселение. Большое, мерцающее тысячами огней — красных, желтых, зеленых, синих. Он забыл, что это значит, когда… Огромное множество людских запахов бьет по обонянию, и он мотает башкой.       Здесь? Он зависает над ними, изредка поднимая крыльями. Здесь остаться? Нет, он слишком большой, его заметят. Мысли выбивает холод, и он забывает о Превращении, гонимый инстинктами куда-то туда, где нет людей.       Холодно. И пожрать бы. Чертова зима.       Невыносимо бьет гул по башке. Печет в Том- Самом-Месте. Сильно печет, отчего в глазах вспыхивает образ красной тени с кроваво-алой пастью и его рукой между клыками. Он снова мотает головой, закрывает на миг глаза… Рукой задевает ветки — трещит кора под тонной мышц и костей, приближается земля к нему замершему в пустоте. Почему она бежит? Он фыркает — не она бежит, а он — падает. Он цепляется пластинами на шее за ветки, машет крыльями — одубевшими, неповоротливыми.       С изумлением хватается за свои волосы, выплевывает мешающие пряди. Наматывается на шею тяжелый сырой плащ, сжимая его в тисках. Сшибая все на своем пути, он валится в снежное полотно и долго лежит, раскинув конечности, пока не засыпает.

***

      Снаружи было хорошо. Эльза, оставив своего незнакомца в одиночестве, с решительным настроем наконец-то покончить с заданием, выдвинулась в лес, и долго кружила по нему, пока, наконец, не вспомнив о магическом чутье, не застыла у берега замерзшей речушки. Она должна была вспомнить об этом еще в самом начале, и теперь не могла поверить, что ей не пришла подобная мысль раньше. Все практикующие волшебники обладали определенным чутьем, позволявшим ощутить магию другого существа — неважно, человека или зверя.       Итак. Что ей нужно предпринять? Сосредоточиться и почувствовать? Эльза повесила меч на пояс и выпрямилась, прикрыв глаза. Будь здесь Нацу, он давно бы выследил всех опасных тварей. Его драконье чутье часто помогало команде, и задания по выслеживанию темных волшебников превращались в быструю рутину.       Равномерно дыша, она сквозь прикрытые веки смотрела вперед, не забывая о таившейся в недрах земли опасности. Попробовала почувствовать хоть что-то однако раз за разом натыкалась на непробиваемую стену. Ничего. Что-то мешало, и, казалось, это место было совершенно лишено волшебства. Несколько часов, иногда прерываясь на отдых, она рыскала между деревьев. И, в общем-то, было неудивительно, что вскоре она поступила как любой волшебник Хвоста Феи, несущий в себе хаос и… разрушения. Ну, терпение никогда не было ее сильной стороной.       Облачившись в доспех Огненной Императрицы, Эльза рассерженно обвела взглядом весьма надоевшие деревья, и крепко обхватила меч в руки. Комплект Императрицы позволял ей не только защищаться от пламени, но и благополучно применять оный. Стремительным рывком она вонзила меч в твердую, как гранит, землю, и припала к земле. Нагрелась рукоять, оскалилось огнем лезвие и, точно, маленькое солнце, разлились в воздухе оранжево-алые потоки. Эльза не пожалела магии — стиснув зубы и чувствуя, как плавятся перчатки, она твердо сжимала рукоять, не позволяя земле выплюнуть оружие. Жар достиг ее ног, и вскоре воздух вблизи так нагрелся, что вскоре обожгло легкие и лицо.       Так она стояла — в устрашаемой для врагов позе, с мечом в земле. С роющимися в голове мыслями о том, что все это — глупая затея в духе Нацу, а ей стоило поступить как-нибудь по-другому. Эльза вздохнула и разжала руки, бросив меч себе под ноги. Оружие, пропустив через себя прорву ее магической мощи, накалилось, расплавилось, превратившись в странную продолговатую абстрактную фигуру. Хорошо послужил, долго. А теперь — только ремонт, если найдется в Крокусе хороший мастер. Или на выброс, что более вероятно. Эльза снова вздохнула. Меч было жалко, однако поставленную задачу он выдержал с достоинством, даже слишком. Тем более, у нее в запасе еще десять таких.       Глупая затея удалась на славу, и будь здесь Нацу (что-то часто она сегодня вспоминает огненного драгонслеера; вероятно, все из-за прожорливости незнакомца — тот подъел почти все ее запасы сладкого, и даже себе Эльза не захотела признаться, что ее это очень взбесило. Когда еще она купит такой чудесный яблочный пирог?), он бы точно оценил старания своей подруги на все сто процентов. Метров на пятьсот, а может и больше, от нее простиралась выжженая чернеющая земля. Так и не скажешь, что здесь когда-то лежал снег и царствовала зима. Огненная магия сожгла все, и под начавшимся ветром стали медленно осыпаться пеплом кусты, ветки и кроны деревьев. Да, все прошло как нельзя лучше. И, возможно стоило к получившемуся результату прибавить фирменную фразочку Нацу «Я аж воспылал», однако Эльза еще не настолько опустилась до уровня своего друга и, пожалуй, чувствовала себя глупо и по-дурацки, глазея на учиненное пепелище. И зачем это все надо было? Риторический вопрос так и не сорвался с губ, а Эльза все равно дала ответ, показавшийся ей… по-детски наивным, и это мягко сказано. Выманить монстра — вот что она хотела. Прожарить землю мечом и запечь чудовище — чем не грандиозный ужин для волшебника S-класса? А на деле все обернулось нелепицей — бессмысленной и бесполезной.       Почва не тряслась, живые корни после такого шоу не спешили покидать укрытия бегством, угроза не чувствовалась. Ничего. Тишина стояла если не оглушаюшая, то весьма долгая. Эльза критическим взглядом обвела местность и фыркнула. В нее вселился Нацу, похоже. Как-то иначе объяснить свои действия она не могла, поскольку с упорством и изяществом носорога принялась прочесывать обожженную местность, прежде чем через полчаса снова призвать доспех Огненной Императрицы и вновь воткнуть оружие в землю…       Второй.       Третий.       Шестой.       Мечи ломались, словно в ее руках было не грозное оружие, а очередная тростинка. На восьмом она устало утерла пот со лба, немного побродила между деревьями и вскоре дошла до границы круга, где причудливо сходился черный пепел и серый снег. Она углубилась в лес, обращая внимание не только на подозрительные шорохи, но и на углубления в земле. Изрядно подуставшая, а время было уже глубоко послеобеденное и, по-хорошему, можно было бы и перекусить, Эльза вынула девятый меч и посмотрела на него с жалостью.       Да, определенно надо будет озаботиться поисками мастера. А лучше — поисками сразу десятерых!       Она практически и не надеялась на результат, но после девятой огненной волны, прокатившейся по округе, нечто тоненькое вылезло на поверхность и тихонько застонало. А потом еще одно. И еще. Крошечные зеленые корешки вырывались на поверхность, взрывая почву. Эльза торжествовала и обхватила двумя руками Алую Вишню, готовясь.       И тварь не заставила себя долго ждать. Из земли выползали, казалось, с кряхтением, зеленые отростки — большие и малые. От нее почерневшей, валил столб пара и дыма. И чем-то затхлым дохнуло Эльзе в лицо. — Ну наконец-то!       Она предвкушающе оскалилась.

***

      Тишина.       Пожалуй, это было единственное, что он еще ценил в своей, к слову, бурной жизни.       Тихо дрожали окна от налетевшего ветра. Тихо капала вода. Тихо потрескивал камин.       Да и сам он — был тих.       Акнология перевернулся на другой бок и отбросил одеяло. Было жарко, почти невыносимо. С минуту он лежал, не шевелясь, упорно пытаясь заставить себя провалиться в сон. Но не спалось, и Акнология раздраженно разлепил глаза и сел.       Он отбросил волосы назад, за спину, мимоходом заметив, что его жуткая волосня уменьшилась в объеме. Можно было и покороче обкорнать. Прижал одно колено к лицу и долго так сидел, уставившись в окно, казавшееся ему светлым расплывчатым пятном.       Глаза чесались жутко и Акнология поднялся и наугад схватил со стола что-то похожее на чайник. Тут же нащупал рукой кружку, сжав между зубами которую, вышел на улицу. Кружку он утопил в снегу, а вот чайник с подостывшей водой развернул к себе носиком и принялся промывать глаза от сажи, коей он подводил глаза. Умывание заняло у него добрые пятнадцать минут — нелегко жить безруким. Он, конечно, попривык уже, но особой радости ему увечье не доставляло. Он протер глаза холодными пальцами, фыркая от затесавшейся в носу воды, а после налил себе в кружку воды и начал цедить ее, не обращая внимания на крепкий мороз.       Вскоре ему надоело стоять на холоде, и он вернулся в дом. Закрыл дверь на засов, не желая, чтобы его беспокоили, отошел к столу и стащил пирог с клубникой. Потом, вспомнив кое о чем, жуя на ходу, отпер дверь. Нашел в чужих шмотках спички, немножко повоевав с которыми, разжег поленья в камине и поставил снег топиться.       Сев на ковер, огляделся и хмыкнул. Наряжено было все — будь здоров. Все мерцало, мигало, светилось. Праздник, значит, какой-то. Ну хоть не пищало, а то он бы выкинул это барахло к чертям собачьим.       Дождавшись, когда нагреется вода, Акнология налил себе крутой кипяток и принялся исследовать чужие шмотки. Не то что бы ему хотелось шариться в вещах, но питаться чужими харчами всегда сладко. Принюхиваясь, он открыл один из карманов и угадал: друг на дружке лежали консервы и сушеное мясо, а во внутреннем кармашке обнаружилась банка кофе, которую он не преминул утащить и сразу же добавить в кипяток. Сахар еще поискал, но не нашел, довольствуясь и так.       Лезть он больше к рюкзакам, котомкам и мешкам больше не стал, хотя, бывало, озадаченно поглядывал то на один, то на другой. В башке не укладывалось, зачем тащить по зиме столько провизии на своем горбу. После кофе даже полегчало: нагрелся желудок и заурчал, подействовали лекарства. Он снова поел, особенно, налегая на сладости и вновь налил кофе. Так отъедаясь, он провел остаток утра. А после, сморенный пирогами, сам не заметил, как уснул.       Проснулся… от запаха. Протирая глаза, поднял голову и сонно оглядел комнату. Принюхался — воняло чем-то паленым, сгоревшим, и сперва Акнология решил, что недоглядел за огнем в камине, однако спустя какое-то время понял, что вонь тянулась снаружи, теряясь где-то между деревьями. Он придвинулся лицом к оконному стеклу и, щурясь от слепящего света, от скуки устремил взгляд на деревья, изрядно поредевшие и почерневшие. Чуткий слух уловил звуки боя — далеко, но ему были прекрасно слышны звон оружия, визги и ругательства. В носу засвербело от запаха гари. Пахло, правда, не только огнем. К пламени примешивался знакомый человеческий запах, который он впервые учуял еще ночью, когда ненадолго просыпался и отходил отлить. Тогда, очнувшись, он даже не сразу увидел это сопящее нечто, являвшееся человеком. Не обратил внимания и посчитал поначалу, что в зверином беспамятстве, в болевой горячке, все же смог набрести на первую попавшуюся ночлежку. Но нет, не смог.       Однако, не шибко этому расстроился. Людей он встречал если не часто, то и не так уж редко. Люди были везде, а после истребления им большей части драконьей братии, то совсем осмелели и, по всему свету, как грибы после дождя повылезали везде человеческие города и деревни. Куда ни глянь, а везде спотыкнешься о поселение. Оттого он предпочитал передвигаться на своих двоих, иногда обращаясь. Люди, по большей части, плевать хотели на своих соплеменников, так что и в города он иногда заходил, и разговаривал тоже — иногда. Главным образом, только для того, чтобы совсем не оскотиниться и совсем уж не позабыть человеческий язык, сильно изменившийся за прошедшие столетия. В его время употребляли другие слова. Поэтому, если к нему обращались, он отвечал односложно и нехотя, подолгу размышляя над длинными фразами нового языка.       Ему вспомнился Черный Колдун. Тот, вроде бы и тоже отшельничал, но как-то неправильно, и было видно, что общество его не тяготит, как бы он не отнекивался. Говорил слишком складно и правильно, на его взгляд. Так не говорят четырехсотлетние отшельники.       В общем, людей, если так можно выразиться, дохрена, и не слишком удивительно, что на него набрел человек. Упал-то он не в глуши. Хорошо хоть превратился. Шум Акнология не любил, а он бы точно поднялся, лежи совсем рядом с городом такая огромная туша…       Человек, «спасший» его (забавные слова, ведь, несмотря на некоторую калечность, вряд ли бы он замерз насмерть, учитывая его природу), был безобиден, пусть и отличался боевитостью и, по ощущениям, обладал волшебством, связанным с пространством. Человек владел мечами, таскал при себе вкусности, а еще был совсем беззлобным по меркам Акнологии, и оттого беспокоиться было не о чем. Ничего примечательного во внешности человека не было: уши, рот и нос на месте, голова тоже, конечности имеются. Притягивали взгляд лишь волосы — длинные, алым ручьем струившиеся по шее и спине. Нечасто такой цвет увидишь. Ну и что человек был женского пола можно отметить, пожалуй.       Задумавшись, он не сразу обнаружил, что звуки боя стихли. Его местные разборки не касались, однако от скуки и такое покажется интересным.       Через пару часов, когда время близилось к закату, а сам он пребывал в дремоте, вернулся аловолосый человек. Тяжелые шаги прокатились эхом по хижине, и шумное, прерывистое дыхание нарушило приятную тишину. В нос врезался яркий запах крови — это человек швырнул к камину запачканный чем-то красным тяжелый мешок.       Тяжело вздохнув, человек, нет, женщина, принялась разоблачаться. В огне гирлянд заблестела сталь меча, засияли доспехи. Она стряхнула с волос снег и перевязала их лентой. Смотрела она него устало и как бы сквозь него, поинтересовалась только, как рука, на что он просто пожал плечами. Раздевшись, она выпила воды и устремилась к своей койке, находящейся напротив него.       Она долго лежала, раскинув в стороны руки и иногда позевывая. От нее несло гарью, даже ее запах терялся на фоне дыма. И он, морщась, дышал через рот, чтобы сберечь чувствительное обоняние.       Было немного любопытно, что она там делала, однако Акнология старательно глушил в себе этот интерес, иногда скашивая глаза в сторону давно прогоревшего камина и мешка. Не его дело.       Вскоре, наверное, ближе к десяти вечера, она нехотя оторвалась от постели и потерла между собой озябшие ноги. Он тоже не спал — от нечего делать считал перемигивающиеся огоньки, мельтешившие прямо перед глазами. Поднявшись, она подогрела воду и, пошарившись в своих многочисленных шмотках, выудила на свет упаковку с черным чаем. Достала сахар. Потом повертела головой, нашла глазами свою кружку… его. Приблизилась к нему вплотную, на короткий миг встретившись с ним глазами, и забрала емкость. Он хмыкнул, ощутив, как неуклонно растет вверх его благодушное расположение духа.       И кивнул.       Давненько он не пил такое.       И стоило бы еще поесть.