not good enough for truth in cliche

— Долго ещё будешь с ним встречаться? Чонсону лень повернуть голову на звук чужого голоса. Он заранее устал от возможного разговора, не хочет искать оправданий, потому что его всё равно не послушают. Никогда не слушают. Нет смысла распинаться перед тем, кто свои принципы ставит выше чужого стиля жизни, да ещё и осуждает. Хисын, не отвлекаясь от своего конспекта, многозначительно вздыхает в ожидании ответа. — Мы не встречаемся, хватит вздыхать, — огрызается Чонсон; подобное поведение всё же заставляет его сесть прямо, ведь в свешивающемся с кровати состоянии к голове приливает слишком много крови, что начинает стучать в ушах. — Объяснял уже тысячу раз, что за доёбки? — Это всё неправильно, — спокойно отвечает Хисын — ему точно так же интересен этот разговор, как и выводить аккуратным почерком буквы в конспекте, который понадобится только ему одному. — Мне похуй, веришь? — Хватит материться. — Ли Хисын! Чонсон вскипает не на шутку — рука уже сама тянется к подушке, что по праву может считаться единственным тяжёлым предметом под рукой, чтобы кинуть в старшего. В груди кипит пламя праведного гнева, но не совсем такого праведного, как у Хисына — тот любую ситуацию рассматривает с точки зрения морали и это бесит до невозможности. Но своё желание Пак не претворяет в жизнь — всего лишь укладывает подушку к себе на колени и сильнее сжимает в пальцах самый край. Костяшки белеют, желваки гуляют под кожей, сдерживая от очередной гневно-защитной тирады ради себя любимого. Может быть, Хисын и прав, но соглашаться с этим Чонсон не планирует. Точно не в этой жизни. Хисын снимает очки, сразу же укладывая их в футляр, чтобы ненароком не смахнуть со стола, и разворачивается на крутящемся стуле к Чонсону. Чужая ярость его иногда забавляет и ему совсем не страшно получить тумаков — он всегда сможет поделиться произошедшим с комендантом и Чонсона переселят в другую комнату. Или Хисын сам спокойно съедет. Несколько молчаливых минут Чонсон разрешает Хисыну изучающе себя оглядывать, только ради того, чтобы поймать его ухмылку и вновь впериться взглядом в чёрную макушку, когда Ли молча разворачивается обратно к столу. Чонсон готов рвать и метать. — Всё? Больше ничего не скажешь? — с надрывом спрашивает Пак, уже занося руку — ещё чуть-чуть и он с удовольствием треснет подушкой по чужой голове и ему ничего за это не будет; совсем ничегошеньки. — Толку разговаривать с тобой, если ты даже правила приличия не соблюдаешь. — жмёт плечами Хисын проводя пальцем по написанному в толстой тетради; лист податливо прогибается под небольшим весом и даёт прочувствовать ямки от стержня ручки. Собственные старания никогда не приносили столько удовлетворения, как сейчас. — Ты сам это начал! — не унимается Чонсон. — Сначала обвиняешь меня во всех смертных грехах, заставляешь стыдиться и злиться, а потом уходишь, как будто ничего и не было! Нормально тебе так к соседям своим относиться? — Чонсон, — Хисын вздыхает, складывая руки поверх тетради, словно самый прилежный на свете ученик, — прекрати орать, это во-первых. Во-вторых, я просто хочу понять, почему ты совершаешь те или иные поступки, если они в корне неправильные. Мне интересно знать, что тобой движет. Ведь есть определённые нормы, устоявшиеся традиции, которые ты не соблюдаешь, хотя обязан. И только бесишься вместо того, чтобы объяснить, и по возможности исправиться. Чонсон от возмущения хватает ртом воздух. Сказать нечего, злость всё ещё клокочет где-то в грудной клетке, желая вырваться наружу потоком нецензурной брани, но в конце концов, Чонсон понимает. Его просто-напросто провоцируют. И если не это самое обидное, что могло произойти с ним за сегодня, то он уже и не знает тогда, что другое может. Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает, поднимаясь с кровати, а потом всё же кидает подушку в своего соседа по комнате со всей имеющейся силы. Та забавно отлетает, отрекошетив от хисыновской макушки, и приземляется на пол рядом с чужим стулом. — Иди нахер, Хисын. Чонсон со всеми остатками гнева хватает с раскрытой дверцы шкафа свою куртку, обувается и, громко хлопнув дверью, уходит, оставляя Хисына не понимать, что же он сделал не так. Но прежде чем подумать именно об этом, Ли недовольно цокает. — Даже к старшим обратиться уважительно не можешь, — говорит он уже закрытой двери и раздосадовано качает головой. Так продолжается из раза в раз, словно по отработанной схеме: Хисын задаёт вопрос, вполне имеющий место на существование в собственной системе ценностей, Чонсон бесится, не отвечает и уходит, хлопнув дверью. Близлежащие комнаты уже привыкли к этим звукам — тонкие стены имеют уши с более хорошим слухом, нежели в обычной квартире — и даже комендант не делает выговоры после очередного происшествия. Хисын — образцовый студент, и к нему никто не имеет претензий. Кроме Пак Чонсона. Подобный разговор случается и на следующий день. Уставший после трудных пар Чонсон падает прямо в одежде на кровать и вымученно стонет, пока Хисын сидит на своей и увлечённо читает книгу. Чужой холодный взгляд из-под очков Пак даже не замечает — не до этого ему совсем, хочется простого человеческого… — Сними верхнюю одежду. …отдохнуть. Или оглохнуть, чтобы не слышать чужих просьб и вопросов. — Я ведь только что зашёл, имей уважение, хён, — стонет Чонсон куда-то в плед и демонстративно не двигается. — У меня был тяжёлый день, целых пять пар подряд, а у тебя всего две. — Давно выучил моё расписание? — Ли прячется за книжкой, переворачивая страницу. — Нетрудно его запомнить, когда вся комната увешана листами с ним. — Интересно, — Хисын дочитывает абзац и вкладывает меж страниц тонкую бумажную закладку — заламывать уголки, как это постоянно делает Чонсон, ему чуждо. — А я думал, тебе интересно только читать в интернетике, как проходить свои любимые компьютерные игры. Чонсон сваливается на бок, забираясь с ногами на кровать, и буравит взглядом Хисына. Вот опять эта открытая провокация, опять по поводу увлечений и, разумеется, не без намёка на его не отношения. Пак не знает, как ему удаётся уже год выживать со старшим в одном маленьком пространстве, но зато за это время он уже научился отличать, когда Хисын спрашивает серьёзно, а когда нагло провоцирует на очередной эмоциональный всплеск. Можно подумать, Ли Хисын — эдакая разновидность энергетического вампира, что питается исключительно чонсоновским гневом. Если это и правда так, то Чонсону лучше бы подать заявку на переезд в другую комнату, но весь этот процесс слишком муторный, чтобы в него вникать. У Чонсона и без этого дел навалом. В кои-то веки, Чонсон решается пойти в лобовое наступление вместо обычной тактики защиты гневом. — Почему тебя так интересует, встречаюсь ли я с кем-то? А, Хисын-а? — Чонсон дёргает бровью и всеми силами старается сдержать усмешку. — Почему интересует то, чем я увлекаюсь? К кому хожу что делать и во сколько возвращаюсь? Почему? — Потому что ты ведёшь себя как маленький несмышлёный ребёнок, за которым вечно нужно приглядывать, — Хисын сползает с кровати; в пару шагов преодолев небольшое расстояние до своего письменного стола, он складывает книгу поверх аккуратной стопки учебников и прижимается бедром к мебели. — Я в няньки не нанимался, мне нужно учиться. Я хочу получить хорошую работу, когда окончу это место, а ты мне вечно мешаешь. От тебя слишком много проблем. Настаёт момент, когда Чонсону самое время от души оскорбиться и вновь включить защитный режим, но сегодня что-то идёт не так — точно так же, как и хисыновские щёки идут румянцем после его небольшого монолога. Чонсон бы не заметил или списал всё на духоту в комнате, но отопление работает плохо и Хисын большую часть времени ходит в свитере, жалуясь на заледеневшие пальцы после конспектирования десяти-двадцати страниц. В голове Пака складываться один плюс один совсем не желает, зато стремление задеть старшего возрастает в разы. — Ты спрашивал ведь про Рики, правда? Того шумного японца с первого курса, — Чонсон считает до десяти, прежде чем подняться с кровати и подойти к Хисыну ближе — так лучше будет заметна чужая растерянность в момент личной чонсоновской победы. — Мы с ним занимаемся языком. Иногда японским, иногда — просто, а после этого болтаем и играем в нашу любимую игру. Отношения ли это? Вряд ли, ведь он мне помогает изучить японский, я ему помогаю познать себя, и мы вместе хорошо проводим время за общими интересами. Но вот возникает другой вопрос, — Чонсон опирается рукой на стол, зажимая Хисына в не самом выгодном положении, и заинтересованно склоняет голову набок, — тебе это интересно только потому, что тебе нравлюсь я? Или он? Скажи честно. Щеки Хисына сравниваются по цвету с его любимой красной толстовкой. Чонсон никогда не позволял себе так влезать в его жизнь и задавать вопросы личного характера, ведя себя при этом максимально нагло, совсем как сейчас. Именно это заставляет растеряться прежде всего. Хисыну не интересно, что именно Чонсон делает с Рики и как, не интересно, с кем ещё что он делает, это в общем и целом — неправильно, и если у Ли есть возможность вернуть человека на путь истинный, зная о всех его грехах, то его долг это сделать. Совсем как проповедник или родители. — Встречаться с младшими — неправильно, встречаться с парнями — ещё более неправильно, совращать их и кичиться этим — вообще выходит за рамки понятия правильности, Пак Чонсон, — Хисын сохраняет серьёзное лицо, тыкая Чонсона пальцем в плечо и стараясь отодвинуть от себя на пару лишних сантиметров. — Ты — ходячая проблема и я должен помочь тебе правильно жить в этом мире. — Ебать, да ты моралист проклятый у нас, хён, — усмехается Чонсон; ему в действительности весело наблюдать чужую реакцию, но небольшой шажок назад он всё же делает. — Запомни ту информацию, что я тебе сейчас скажу, хорошо? Мы с Рики просто трахаемся и играем в комп, только и всего. Это не отношения. Он не маленький и сам делает свой выбор. И не твоего ума дело, как он должен поступать. Не говоря уже о том, что тебя не должны беспокоить мои предпочтения. — Я уверен, общество навязало ему такое поведение. Твоё общество. Чонсон тяжело вздыхает — хотел задеть, но вновь получил разрывную гранату правильности прямо в главное здание корпуса собственной гордости. Может, горящие щёки были действительно не более, чем такой же сдерживаемый гнев, и Чонсону показалось. Может, Хисын и правда так сильно терпеть не может Чонсона — не зря же он постоянно делает акцент на чонсоновских действиях и решениях, а не на чужих. Не желая бороться с подобными проблемами на пустой желудок, что предательски урчит в момент полной тишины в комнате, Чонсон отступает, подхватывая свой сброшенный у кровати рюкзак. Сколько ещё его хватит на подобные перепалки? — Моралфаг ебучий, — зло бросает Чонсон, в очередной раз хлопая дверью их общей комнаты. Хисын шумно выдыхает, слыша торопливые удаляющиеся шаги и оседает на пол. Сдерживаемое желание отреагировать громче положенного, как и Чонсон, так и не вырывается наружу благодаря хисыновской стальной выдержке. Лишь только щёки его подвели в этот раз. — Еблан тупой, — выругивается Ли, пиная ногой стоящий у стола стул, отодвигая его от себя дальше. Ли Хисын тоже умеет материться и ему тоже, возможно, нравятся парни. Или один конкретный.