not good enough for truth in cliche

Выяснения не прекращаются, потому что однажды Чонсон возвращается в воскресенье вечером в необычном состоянии. Приглашённо расстёгнутые верхние пуговицы дорогой чёрной рубашки — на смуглой коже виднеются несколько тёмных меток; обычно дотошно уложенные волосы сейчас в беспорядке, а вид слишком уж счастливый для человека, который вернулся в ненавистное место. Хисын смеривает своим привычным холодным взглядом из-под очков — с глухим стуком что-то неприятно ударяется в груди, но на лице не мелькает и намёка на разочарование. Недовольно поморщившись, Хисын возвращается к своему проекту за компьютером, будто его совершенно не тревожит чужое возвращение. Чонсон откидывает свою сумку с вещами куда-то в сторону, а сам плюхается на кровать. Затишье перед бурей. — Что это? — безразлично спрашивает Хисын; щёлк-щёлк мышкой по нескольким браузерным вкладкам, чтобы закрыть, а сам даже не поворачивается. Чонсон жмёт плечами с довольной улыбкой и растягивается на кровати. — Я не понимаю, о чём ты, хён. — Весь твой вид кричит о том, что ты шлялся неизвестно где. — Я тебя уже спрашивал, но ты так и не ответил — почему тебя это беспокоит? Хисыновские пальцы на мгновение замирают, прежде чем начать ударять подушечками по клавиатуре, набирая нужный текст. И правда, неужели нельзя было проглотить этот вопрос и просто заняться учёбой, как он обычно это делает? Сам же первый начинает то, что разгребать потом целыми днями приходится. Но когда Чонсон не в духе, то хлопает дверьми, бросает вещи, в общем и целом — мешает Хисыну жить, и от этого нужно как-то избавляться. — Меня беспокоит, что от тебя перегаром несёт, воняет. — Так открой окно. Хисын ударяет по нескольким кнопкам сильнее положенного, что разносится тихим эхом по комнате. Он разворачивается на стуле, ещё раз недовольно оглядывая едва ли не сияющего Чонсона, и вздыхает. — Холодно. — Хочешь согреться? Хисына едва заметно перетряхивает. Не то чтобы он боялся или испытывал отвращение от такого предложения; на удивление — вовсе нет, а вот смущение спускается вдоль кожи и мгновенно согревает действительно замёрзшее тело лучше любого свитера. Щёки вновь краснеют. — Спасибо, обойдусь. Чонсон переворачивается на живот и подпирает ладонью подбородок, стараясь вглядеться получше в покрасневшее лицо напротив — Хисын действительно смущается таких простых слов, а ещё, кажется, злится. Злится на то, в каком виде Чонсон вернулся, прекрасно понимая, откуда он пришёл и чем занимался. Только сознаться в своём интересе к младшему никак не может. Значит, план Рики всё-таки работает. — А чего краснеешь тогда? — Паку стоит всех усилий на свете сдержать улыбку — ещё чуть-чуть и Хисын сам упадёт в его руки, сам того не осознавая. — Потому что жарко. — То тебе жарко, то холодно, определись уже, — с довольным смешком Чонсон перекатывается на кровати и садится. — Давай, есть ещё одна попытка. — Отвали, Пак Чонсон, ты мне мешаешь. Хисын отворачивается обратно к компьютеру и сжимает кулаки, чтобы в следующую секунду их разжать и с силой продолжить давить на клавиатурные кнопки. Голова не работает, чужое присутствие бесит и смущает одновременно больше, чем когда-либо, а время уже позднее и вставать на пары на следующий день рано. У Хисына много терпения — даже через край — но ему нужно ещё совсем немножко, чтобы собраться с мыслями и удержаться от комментария на новое неожиданное предложение. Которого, кстати, и не следует. Чонсон хмыкает, вставая с кровати — с грацией пантеры перед прыжком на добычу добирается до хисыновского кресла и опускает руки на плечи старшего. Хисын вздрагивает от испуга — настолько захлёстывает негатив, что он даже прислушаться к чужим действиям не успевает. А затем около уха звучит тихий вздох и пальцы проворно спускаются с плеч вниз, оглаживают край выреза свитера. Ли замирает, так и уставившись в экран ноутбука невидящим взглядом. Всё то, чего он так боялся и хотел, происходит прямо сейчас, и нельзя сказать, что это его радует. Скорее, пугает ещё больше, чем в мыслях. — Ты сам это начал, хён, — чонсоновские пальцы перестают навязчивое движение, зато тихий голос проникает в самое сознание и заставляет продолжать нервничать. — Я вот тебе ни слова не сказал, а ты начал докапываться, и теперь я ещё и виноват. — Чонсон, прекрати. — Прекратить что, хён? — Пак выделяет голосом уважительное обращение и совсем немного отстраняется. Под крепкими руками напряжённые плечи чуть опускаются. — Не надо меня трогать, — Хисын набирается смелости и сбрасывает чужие руки, но не разворачивается. — Мне нужно доделать проект, пожалуйста, не мешай. Сходи в душ, с тобой правда невозможно рядом находиться. — Только ли из-за этого? — искренее удивляется Чонсон; наглые руки продолжают без предупреждения касаться, на этот раз — пальцы забираются в тёмные волосы на макушке. — Я не хочу об этом говорить. — А я хочу. — Значит, поговори сам с собой. И не трогай меня, пожалуйста. — Хён. Чонсон раздосадованно вздыхает, убирая руки. Ему стоит лишь секунду потратить на то, чтобы отодвинуть хисыновский ноутбук у него из-под носа и опереться на освободившийся край стола. Находиться лицом к лицу нервно, но Чонсон настроен серьёзно и полон решимости довести начатое до конца. Если бы Хисыну было всё равно, он бы ни за что в жизни не был таким внимательным к Чонсону, ведь всё, что Ли неинтересно — попросту не попадает в поле его зрения. — Пак Чонсон, немедленно верни всё на место и иди вон отсюда. — Хён. — Чонсон! — Хисын! Хисын складывает руки на груди, словно обиженный ребёнок. Его реакция забавляет и одновременно с этим заставляет Чонсона вновь задуматься о настоящей причине такого поведения. Только времени на раздумья больше нет, а ответ и так слишком очевиден — Хисыну очень нравится Чонсон, но он боится в этом признаться. Рики был прав со всех сторон, как ни крути. Пак вытягивает руку, на что Хисын молниеносно реагирует — отталкивается ногой от стола и немного отъезжает на стуле, увеличивая дистанцию. Поведение маленького ребёнка проявляется ещё в большей мере. — Хисын, послушай- — Не хочу ничего слышать. Ли встаёт так же резко и пересаживается на кровать. Плюхается на подушку, накрывается с головой пледом, делает вид, что Чонсона здесь вовсе нет, и это веселит до невозможности. Даже не совсем вышедший из чонсоновского организма алкоголь здесь совсем не причём. Пак тихо смеётся, стараясь задавить звук прижатым ко рту кулаком, но получается совсем никудышно. И даже на этот крохотный поступок Хисын реагирует слишком бурно для человека, которому всё равно. — Смешно тебе? Смешно? — Ли разве что не выпрыгивает из своего кокона; волосы неопрятно ерошатся и электризуются от синтетической ткани. — Мне вообще не смешно. Я пытаюсь учиться, занимаюсь важным делом, вообще-то, а ты заявляешься в таком виде в воскресенье вечером, отвлекаешь меня, провоцируешь своими смешками, и я ещё должен тебя слушать? Какого хрена, Чонсон? Я железный, по-твоему? Думаешь, у меня много сил, чтобы терпеть твоё поведение? Понаставил себе засосов пылесосом, напился пива и думаешь, что я тебе ничего не скажу на это? Промолчу про то, что ты ведёшь себя как мальчик по вызову? Чонсон заинтересованно слушает чужую гневную тираду, кусая нижнюю губу. Не от волнения — всё так же пытается удержаться от смеха, потому что Хисын такой смешной и нелепый в своей скрытой ревности и влюблённости. Чонсону это правда нравится. И дело даже не в том, что ему скучно жить без их обычных перепалок. Хисын Чонсону нравится. Пожалуй, даже больше, чем Нишимура. — Пылесосом? — прыскает Чонсон, отлипая от стола. — Ты Рики зовёшь пылесосом? Будь у Хисына крышечка как у чайника, она бы прямо сейчас взлетела до потолка от потока пара. Закипел. — Это единственное, на чём ты сделал акцент, чёртов ты идиот? Чонсон не отвечает. Сдерживать смех становится невозможно и он поддаётся, смеясь в голос; расстёгивает ещё несколько пуговиц рубашки, пока идёт до хисыновской кровати, чем пугает старшего до задержанного дыхания — мельком показывается линия пресса — и садится рядом. Жарко. — У пылесоса есть зубы, да? — сквозь смех выдавливает Чонсон, оттягивая воротник рубашки — засосы почти аккуратным рядом протягиваются до плеча. — Смотри, какие красивые. Пока Хисын от злости и негодования набирает воздух в грудь, чтобы высказать Чонсону наконец всё, что копится всё это время непосильным грузом, Пак хватается за ворот чужого свитера и с силой тянет на себя. Губы встречаются в неловком чмоке, Хисын заваливается на младшего, но успевает упереться одной рукой куда-то в его бедро. Не встретив особого сопротивления, Чонсон мягко целует сначала верхнюю, потом нижнюю губу, добирается до уголка, и только после этого отстраняется. Чонсон уже готов встретить щекой хисыновскую ладонь, но это его совсем не пугает — заслуженно ведь. — Ты что вытворяешь, — севшим голосом спрашивает Ли, но интонация совсем далека от вопросительной; касается пальцами свободной руки собственных губ, но не в попытке стереть чужое прикосновение, а ощутить. — А спросить нельзя было? — А ты бы согласился? — Чонсон чуть склоняет голову набок. Раскололся. Хисын не знает, как нужно ответить на этот вопрос. Он никогда не попадал в такую ситуацию, обычно — это прерогатива Хисына заваливать Чонсона вопросами, на которые младший не может ответить. Когда ситуация поворачивается на сто восемьдесят, Ли не успевает заметить. — Иди в жопу, Чонсон, — выдыхает наконец Хисын, усаживаясь ровно. — Правда, достал уже. — К Рики, то есть? — уголка чонсоновских губ касается лёгкая ухмылка. — Да хоть к Чонвону с первого курса, мне всё равно. Пусть эти малявки тебе засосы продолжают ставить, раз тебе это нравится. — Причём здесь вообще Чонвон? — Пак выпрямляется, непонимающе хлопая глазами. — Ещё раз — это единственное, на чём ты сделал акцент, да? Чонсон на секунду зависает, будто он действительно упускает что-то важное. И хотя Рики потратил уйму времени на то, чтобы раскрыть глаза Чонсону на происходящее в ущерб собственному отдыху с хорошим другом, а Хисын только что почти признался во всём том, чего так долго пытался избегать, Пак чувствует, что и вправду какого-то элемента в произошедшей ситуации не хватает. — Господи, почему ты… — едва слышно взмаливается Ли, не получив ответа; опускает голову и хватается за неё руками. — Потому что противоположности притягиваются. Хисын поднимает измученный взгляд. — Мы одного пола. — Вот видишь, и ты не на том акцент делаешь. — Я никогда, Чонсон, слышишь? Никогда не признаюсь в том, что ты мне нравишься. Потому что это неправильно. Услышав подобное, Чонсон опирается одной рукой на кровать и неоднозначно смотрит на старшего. Тот все ещё смотрит в ответ и во взгляде даже и намёка на понимание не появляется. Несколько минут пролетают в тяжёлой колюще-режущей тишине, и только после этого Хисына осеняет. Да так, что в Чонсона начинает лететь всё, что под руку попадается. Чонсон заливается смехом, добровольно встаёт с кровати, отбивается от немногочисленных летящих предметов, но сути произошедшего это уже не изменит. — Ты только что сделал это, — еле успокаивается Пак и садится на так вовремя оказавшийся рядом стул. — Тебе показалось, — сквозь зубы отвечает Хисын. — Нихуя, всё было очень чётко. — Ничего не было! Хисыновские щёки не перестают краснеть от обилия противоречивых чувств, переполняющих его, да и спрятаться уже негде — улетевший последним многострадальный плед и тот валяется где-то на полу. Чонсон разваливается на стуле и глубоко вздыхает — в груди теплится приятно-щекотящее чувство грандиозной победы после огромного количества мелких дуэлей. — Ладно-ладно, — сдаётся Чонсон, запрокидывая голову назад — будто с потолком разговаривает, — я подожду, когда ты созреешь на нормальное признание и, так уж и быть, не буду тебя дразнить. — Я тебе не признаюсь, — бурчит себе под нос Хисын, откидываясь на холодную стену позади себя. — Даже если я перестану проводить всё время с Рики? — А ты перестанешь? Этого вопроса для Чонсона более чем достаточно, чтобы подтвердить и закрепить полученную информацию. Намного интереснее, чем материал на парах. Спасибо за подсказку, Нишимура Рики. — Поговорим об этом, когда будешь готов. Хисын, может, и не сразу будет готов к подобным разговорам, но своё мировоззрение однозначно начнёт пересматривать, всё потому что чёртов Пак Чонсон не даст ему покоя.