not good enough for truth in cliche

Багровая капля срывается вниз, звучно капая прямо на светлую манжету чонвоновской рубашки. В ушах звенит и перед глазами плывёт; ноги не держат — приходится сесть прямо на сырой трухлявый пол, доски которого вот-вот проломятся под собственным весом. Здесь, в давно заброшенном и скрытом от людских глаз доме, Ян Чонвон впервые в жизни ощущает такую ненависть, что даже физическая слабость не может её заглушить. Или уже — не в жизни? — Зачем ты это сделал? Голос дрожит, выкладывая эмоции своего хозяина на блюдце с золотой каёмкой перед единственным слушателем. Чонвон всегда умел контролировать то, что чувствует, не показывать лишнего окружающим, но с новыми ощущениями, которые распространяются по телу хуже смертоносного яда, невозможно сдерживать себя. Агония отступает, оставляя после себя место удушающей жажде, необъятной пустоте и. Чистой искренней ненависти. — Я не мог позволить тебе умереть. Хисын склоняет голову, словно провинившийся ребёнок. Он не чувствует стыда как такового, зато разочарование душит его примерно так же, как ненависть душит Чонвона. Принятое решение было со всех сторон правильным, но даже имея такую потрясающую способность, как предвидение будущего, он не мог знать, что Ян поведёт себя именно так. И что первые слова, которые он услышит, будут именно такие. Хисын надеялся, что воля случая выведет к положительному результату — ровно то, что он видел в одном из своих видений когда-то — но Чонвон рушит все устои сразу же после первого не_вздоха. Дышать ему уже не обязательно. Капли густой крови продолжают звучно падать на светлую рубашку, пачкая её до состояния, которое невозможно откатить к первоначальному; впитывается в каждое едва заметное волокно, расползаясь яркими пятнами. На плече ткань уже не выглядит светлой, а — тёмно-красной; стройные подтёки на груди под ключицами отливают чернотой в помещении, где ничего, кроме лунного света. На манжетах каждая капля расцветает багровым рубином. Чонвон бы посмеялся, если бы заимел способность превращать кровь в драгоценные камни — новая жизнь тогда бы была точно беззаботной. Он на ощупь проводит пальцами по шее, пачкая кожу в красном, и вытягивает руку к тонким лунным лучам. Переливается словно сотни бриллиантов под солнцем. — Кровь тебе к лицу, — Хисын позволяет себе опуститься рядом с Яном, упираясь коленями в скрипящие доски; где-то рядом опасно хрустит дерево и осыпается в подвал на сырую землю. — Ну же, Чонвон-а, скажи мне спасибо. Когда хисыновские пальцы касаются бледных щёк, Чонвон решает, что никто не в праве нарушать его личное пространство. Он отбивает чужую руку, но в следующее мгновение зажимает запястье и сдавливает. Кости опасно хрустят под напором чужой силы — Хисын болезненно кривится, но героически терпит. — Можно я лучше сломаю? — Чонвон подаётся вперёд, оказываясь к Хисыну совсем-совсем близко; разве что носами не касаются. — Тебе стоило узнать, хочу ли я этого прежде всего. — Ты так хотел умереть? — Хисын издаёт приглушённый смешок, другой рукой ловит в свою хватку чужой подбородок. — Глупости. Ты никогда не хотел этого. Даже не пытайся отрицать. Чонвон и правда никогда не хотел умирать. Любовь к жизни и нескончаемый интерес вечного исследователя не давали ему скучать даже в самые тёмные времена. Но меньше всего ему хотелось столкнуться с кем-то, кто будет решать за него, жить ему или умирать. Ян всегда хотел оставить этот выбор за собой — как и множество других — но Хисын бессовестно ворвался в его жизнь и нагло украл то, чем Чонвон больше всего дорожил. Свободой. Сейчас же, единственный выбор, который у Чонвона есть — это сломать чужое запястье к чертям или откинуть от себя Хисына с такой силой, что, вероятно, проломится стена дома. За ней посыпется как домино всё то, на чём этот дом вообще держится. Возможно, умереть под обломками — не такая уж и плохая идея. Если бы Чонвон мог в принципе умереть. А так — только покалечится и восстановится через денёк-другой. Такие мысли заставляют эмоции внутри бурлить и взрываться подобно лаве — как кинуть камень в жерло вулкана и наблюдать, что же будет дальше. В этом случае — камень просто утонет и расплавится от высокой температуры. В случае Чонвона — камень заискрит и взорвётся, задевая мелкими кусочками всё живое вокруг и выжигая местность. — Благодарить своего убийцу? — Ян хмыкает, беглым взглядом проходясь по чужой руке в своей хватке — та начинает уже неестественно изгибаться, но на хисыновском лице ни капли боли. — Никогда в жизни. — Вот именно, — дёрнув руку к себе, Хисын одним движением освобождается от чонвоновского захвата и, едва запястье возвращается в первоначальное состояние, хватает Чонвона за горло. — В жизни. Только твоя жизнь уже закончилась. Чонвон бы хотел брыкаться и пытаться уйти от чужих настойчивых рук, да толку от этого никакого не будет — даже если силами он превосходит Ли, то в ловкости явно уступает. Помутнённый после обращения разум всё никак не может начать отдавать команды правильно, поэтому сила здесь явно не поможет. Не тогда, когда цепкие пальцы сжимаются вокруг горла, грозясь либо вдавить кадык, либо разорвать пополам. Может, Ян боялся бы этого, если бы не был насквозь пропитан собственной кровью, а на губах не было хисыновской. Может, тогда Чонвон ощутил бы настоящий вкус к жизни. Хисын, на удивление, очень быстро Чонвона отпускает. Младший тут же закашливается, хватаясь за пострадавшее горло, и судорожно вдыхает ненужный воздух. Боль сковывает всё тело, будто по нему бульдозером прошлись, и теперь Чонвон не может двинуться с места, как бы ему ни хотелось. Каждое движение, что приносит боль, ощущается Яном как предательство. Ли коротко усмехается, поднимаясь с колен, и одним движением прижимает Чонвона к полу при его слабой попытке подняться. Нога давит прямо на солнечное сплетение, вынуждая прочувствовать дополнительный спектр неприятных ощущений. — Я — твой создатель, Чонвон. Ты — моё творение. И ты должен быть благодарен мне за то, что я для тебя сделал. Пыльный след подошвы чужого сапога остаётся на окровавленной чонвоновской рубашке, когда Хисын отступает. Унизительно. Ян сдавленно стонет, переворачиваясь на бок и накрывая рукой пострадавшее место. Даже если это — ещё не вся чужая сила, он всё равно уже готов переломаться пополам от этого, несмотря на собственную силу новорождённого. От пола несёт сыростью и гнилью; Чонвон морщится, вдыхая ненавистный запах и коротко кашляет. На деревянных половицах остаются мелкие брызги тёмной крови. — Всего один вопрос, — едва слышно хрипит он, дрожащими пальцами на ощупь вытирая губы, — тебе надо было задать всего один вопрос, прежде чем ты сделал то, что сделал. И тогда бы тебе не пришлось проживать свою бесконечную жизнь с осознанием того, что твоё создание тебя ненавидит. — Ты не первый и далеко не последний, Чонвон, — Хисын подходит к окну, заглядывая в мутное стекло и сквозь него беспроблемно разглядывая ночной пейзаж на улице. — Я живу с этим бременем столетия и, поверь мне, точно не ты будешь тем, кто сможет заставить мою совесть проснуться. Чонвон сжимается, подтягивая колени к себе — теперь он похож на небольшой комок, нежели на живое существо. Укус на шее затягивается и уже не болит, зато всё остальное, что успевает повредить Хисын парой движений — ноет невыносимо. Ян шумно вдыхает, надеясь, что это поможет ему отвлечься от распространяющейся по телу боли, но на самом деле — это лишь усиливает её. Ли, вдоволь насмотревшись на тёмные деревья в непроглядной ночи, сжаливается и медленными шагами приближается к страдающему Чонвону. Подобный вариант был одним из тех, который мог и не случиться вовсе — настолько Хисын на него не рассчитывал, а слепо надеялся на чужое благоразумие. Но пресловутая свобода, запах которой он почуял от младшего ещё при первой встрече, испортила всё именно так, как и могла в теории. Именно за это Чонвон сейчас и платится. — Ты можешь ненавидеть меня столько, сколько захочешь, — спокойным голосом продолжает Хисын, помогая Яну занять сидячее положение; глухой стук от соприкосновения спины со стеной сильно режет по чонвоновским ушам. — Это ничего не меняет. Честно. Это никак не отменит того факта, что я спас тебя, потому что сам этого захотел. — Я даже не понимаю, о чём ты, — Чонвон слабо качает головой и медленно расстёгивает ещё несколько пуговиц на рубашке от верхних двух; ткань душит, даже едва соприкасаясь с ледяной кожей. — Никакой опасности не было. — Ты ведь не можешь заглянуть в будущее, — Хисын неторопливо закатывает рукав своей ещё не запачканной рубашки, оголяя бледное запястье; бросает быстрый взгляд на Чонвона. — А я могу. И я знаю, что с тобой могло произойти. Так что, я жду твоей благодарности. Чонвон медленно моргает, наблюдая за каждым чужим действием — всплеск силы, который заполнял его вместе с лютой ненавистью при первом вздохе, исчезает в мгновение ока. Теперь Ян сильнее ощущает и боль в пострадавших местах, и душащую жажду, но никак не может с этим бороться. Он слабеет на глазах, вместе с чем улетучивается и энтузиазм в споре — он почти сдаётся. Хисын, несколько мгновений наблюдая за тем, как Чонвона силы покидают почти физически, сдерживает победную улыбку. Спорить можно сколько угодно, но в первые минуты новой жизни силы нужно сберечь для того, чтобы задушить голод до первой трапезы, иначе. Голод задушит тебя. Чонвон, по натуре своей спокойный человек, после обращения тратит свои первые эмоции на всплеск ненависти и это Хисына забавляет. Он мог сделать буквально всё, что угодно, но выбрал именно этот путь. Возможно, именно этим Чонвон и отличается от всех тех, кого Хисын обращал раньше. Ян не ведёт себя как ребёнок — злится вполне обосновано — но в плане контроля эмоций ему до старшего ещё очень далеко. И Ли сделает широкий жест — акт доброй воли, чтобы научить Чонвона справляться с этим и быть действительно благодарным за подаренный второй шанс. Звук разрывающейся плоти звучит слишком громко для Чонвона. Сначала он даже не понимает, откуда он берётся, но стоит перевести взгляд чуть в сторону и всё сразу становится понятно. Некогда пострадавшее хисыновское запястье, которое Чонвон так желал сломать, теперь оказывается прокушено и такая же багровая кровь сочится по руке к локтю. Сам Хисын недовольно кривится — Ян даже видит, как дёргаются плечи от стайки неприятных мурашек — и коротко облизывается. Своя кровь на вкус самая отвратительная, но. Хисын готов пойти на это ради Чонвона. Он резко, но почти не ощутимо прижимается к чонвоновским губам своими, оставляя на них собственную кровь. Не поцелуй, но близко; Хисыну бы хотелось, чтобы это был поцелуй, на самом деле. Чонвон не может удержаться от того, чтобы тоже облизнуться — горечь вперемешку с отдалённой сладостью словно разжигает пламя где-то в груди. Он сейчас задохнётся, если Хисын не сделает что-нибудь ещё. Хисын и делает — подставляет своё запястье к чужим испачканным губам. На этот раз, он даёт Чонвону выбор. Принять или отвергнуть. Чонвон, не в силах противиться специфическому, но желанному вкусу, принимает. И тогда мир начинает играть другими красками. Лунный свет больше не кажется таким тусклым и бледным — начинает слепить; зато сырость гниющего дерева в нос ударяет сильнее чужого запаха. За нескончаемой болью в теле образуется подозрительное облегчение, приятно скручивающееся узлом где-то чуть ниже кадыка. Чонвон судорожно прижимает хисыновское запястье ко рту, делая непозволительно жадные глотки. Хисын сначала шипит, но потом добродушно усмехается. Это — то самое будущее, на которое он рассчитывал. — Не увлекайся, — пальцы скользят по растрёпанным тёмным волосам, оттуда — к щекам, и снова к подбородку, вынуждая немного отстраниться. — Станет плохо. — Я и так больше не могу, — чонвоновские губы проходятся рядом с разодранной плотью и мягко сцеловывают каждую убегающую по коже каплю; ему кажется, будь хисыновская воля — тот бы и вену разодрал до конца ради него. — Я ненавижу тебя. Но спасибо, что не дал мне умереть. Тихо усмехнувшись, Хисын качает головой. С Чонвоном ему предстоит провести целую вечность, и даже если Ян будет каждый день проклинать его за произошедшее, всё равно факт останется непоколебимым — Чонвон зависим от Хисына. И в своей жизни, и после неё. Просто иногда, имея чуть больше власти, чем можно, хочется этим воспользоваться, а Хисын не привык себе отказывать. Чонвону он не расскажет об их человеческом прошлом. Зато как вампиры они — теперь точно вместе до скончания веков. — Будь ты проклят, Ли Хисын, — шепчет Чонвон, отводя хисыновскую руку от лица; чужая кровь ярким запахом забивает ноздри и перекатывается пьяняще горьким вкусом на языке, но Ян соврёт, если скажет, что ему это отвратительно. На самом деле — это именно то, чего Чонвон желал уже несколько часов. Но это не значит, что, удовлетворив свои потребности, он стал меньше ненавидеть Ли. Хисын же проводит пальцами другой руки по чонвоновским приоткрытым губам, размазывая остатки; касается подушечками самого кончика языка, не позволяя забыть специфический вкус. Он готов подождать Чонвона столько, сколько требуется. Даже если это будет включать в себя подобные ежедневные страдания. — Мы теперь вместе прокляты, Ян Чонвон.