Нелепость

У Юнги каждая секунда на счету. Он носит сворованные у зазевавшегося господа карманные часы на цепочке со встроенным хронографом и холщовую сумку, в которой обязательно хранится блокнот с пожелтевшими листами, графитовый карандаш и свисток. На правой руке, под несколькими слоями одежды, прячет спусковой механизм, выкидывающий острый ножик в ладонь, а в голове мысль, что каждое слово имеет свою цену. Он искренне убежден, что любая новость найдет своего слушателя, а понятие «правды» давно устарело. У каждого она своя, и, отдавая очередную сенсацию в издательство, муки совести никогда его не посещают. Людям давно пора научиться отвечать за свои поступки. Где-то сзади по булыжной мостовой гремит омнибус. Собравшийся народ кутается в тканевые куртки, выпуская белые облачки пара в грязный воздух, и ожидает. Каменные здания полукругом опоясывают главную площадь, с медной статуей мэра посередине, а гордая осанка черноволосого паренька, в потрепанной коричневой одежде, привлекает к себе всеобщее внимание. Юнги сидит на втором этаже какого-то элитарного магазинчика одежды, свесив ноги с парапета, и пытается согреть замерзающие руки. Блокнот лежит на коленках, карандаш заточен, а ещё непроизнесенные слова хранятся на кончике графита. Праздники всегда были благоприятными для всех — у людей становится больше времени на всякие развлечения. Возможно, сегодня они поучаствуют в очередном революционном движении, вечерком забегут в какой-нибудь магазинчик, вспомнив, что забыли купить подарки дальней родне, а завтра сходят в театр. Огромные часы на главном здании мэрии, громыхают шестеренками, передвигая стрелку, бегущую за временем. Когда пробивает ровно два часа дня, толпа словно по сигналу начинает реветь. — Мы не допустим произвола в нашем городе! — Чон Чонгук, глава революционного движения, обливает статую машинным маслом, и начинает подбадривать толпу, бросая в нее все новые и новые лозунги. Распаляет, припоминая старые ошибки вышестоящих, и подводит народ к главной мысли: лучшее окончание тирании — выстрел в голову из паровой пушки. В этот раз они борются за уменьшение цен на прием отходов. Городские трущобы тонут в своих же миазмах, не способные заплатить необходимую пошлину, чтобы завод по переработке мусора выпустил ещё больше яда в проходившую мимо речку, где бедные набирали воды. Средние же слои общества, почуяв выгоду, просто борются за вариант сэкономить. И у Юнги сверху отлично проглядывается явственная полоса разделения двух сословий. Как иронично. В целом, протест протекает мирно и это даже скучно. Через пару минут со стороны мостовой слышится сирена стражей правопорядка, а Чонгук тут же на глазах испаряется, будто его изначально и не было на площади. Толпа резко перестает быть заинтересованной, медленным спешащим шагом удаляясь в магазины и узкие улочки. Юнги недовольно цокает, отсвечивает стеклом код для Хосока, чтобы тот побродил и расспросил очевидцев, — может хоть что-то дельное и найдет, — а сам аккуратно прыгает в распахнутое под ним окно, оказываясь в теплом помещении. Здесь по-новогоднему расставлены свечи, — неэкономной кучкой сгрудившись в углах, и опоясанные красной лентой, — ощущается явственным запах запылившихся тканей и хвои, а Чимин до сих пор возится в одной из примерочных. Он садится в испачканных штанах прямо на дорогую обивку дивана, игнорируя неприязненные взгляды со стороны обсуживающего персонала, и даже успевает выпить чашку крепко заваренного апельсинового чая, когда Чимин наконец появляется из-за красных штор. — Ну как? — он нервно крутится из стороны в стороны, в новехоньком твидовом костюме, пошитым специально на заказ, а Юнги думает, что для владельца магазина, продающего гогглы, Чимин несметно богат. А впрочем, про его неудачную попытку сокрыть свое уже бывшее высшее происхождение они поговорят позже. Когда тому будет комфортнее. — Тебе очень идет, — честно говорит Юнги. Он уверен, останься Чимин в столице, то определенно бы стал любителем прессы. Но, пожалуй, только из-за потрясающей внешности. Юнги своих коллег по цеху недолюбливал. По крайней мере, которые работали в городских издательствах. Люди считали, что разруху приносит желтая пресса, совсем не замечая главного монстра. Те не искали двустороннюю монету, не ныряли в масляные баллоны и не пытались покрутить шестеренки. Смотрели на поверхностную мутную пленку, в то время как Юнги и его товарищи готовы были задохнуться смогом, но дорваться до сердцевины. И он прекрасно видел за несомненно блестящей внешностью Чимина большее. В основном нечто печальное, с горьким привкусом одиночества. Наблюдать за столичным гостем первое время было забавно. Свалившись в новый год как подарок, Чимин быстро был раскрыт и проверен по всем доступным источникам. Соривший деньгами направо и налево, юноша не был даже мало-мальской загадкой, но следить за отходящей на второй план жеманностью отчего-то было интересно. Юнги натурально преследовал Чимина месяц, а потом ещё неофициальные два, которые он не признает, а Чимин уж слишком сильно на их существовании настаивает. И, возможно, Юнги немного переборщил, засматриваясь на прямую осанку, тонкую талию в корсете и длинные ноги, обхваченные гартерами . Возможно не немного. Но он пропал, когда обезоруженный и растерянный сидел на маленькой уютной кухне Чимина, одетого в свободную рубаху и такие же штаны, и слушал мягкий пленяющий голос, рассказывающий о прошлом. Чимин знал многое. Он читал бесконечное число книг, видел практически все известные представления в театрах, был образован и имел собственное мнение. Юнги не мог не влюбиться. Особенно, когда находил в таком совершенном Чимине несовершенства. Это неизлечимо сближало. Чимин не умел готовить, не понимал как пользоваться бытовыми механизмами и не был готов к простому человеческому уму среднестатистического класса. Юнги, по своему скромному мнению, считал, что он для Чимина был спасением. — Хорошо, тогда, будь добор, примерь и свой костюм, — Чимин оправляет цилиндр, напоследок бросив критический взгляд на свое отражение, и удаляется обратно за шторы. — Я себе ничего не присмотрел, Чимин-а. — У тебя отвратительный вкус, я выбрал тебе сам, — доносится из примерочной, и Юнги немного заминается, не желая произносить на потеху консультантов, что у него нет таких денег. Да и зачем ему эти пижонские тряпки. Образовавшуюся неприятную тишину прерывал только натужный скрип механизмов. Чимин высовывает свою голову через пару секунд, смиряя притихшего Юнги взглядом, и как может чопорным голосом произносит: — Бери пока дают, — Юнги хмыкает и с враз повеселевшим настроением думает, что это буквально его лозунг по жизни. — У нас представление начинается через три часа, напротив есть отличное заведение, я как раз видел вывеску о том, что у них готовят глинтвейн. — Какое представление? — Мы идем в театр, Юнги, — Чимин снова ныряет обратно за штору, по-видимому, примеряя что-то другое. — У меня был лишний билет на Щелкунчика. Юнги подскакивает резво, кивая величественно скривившемуся консультанту, и несется в соседнюю примерочную, чуть не сбив охапку свечей. Ох, уж эти лишние чиминовы билеты, ломающиеся чайники, часы, и сердце Юнги. Как же он это все любит. До Нового года всего неделя.