Какой?

♪ Нацист тихо прикрыл забор с заднего входа, что вел от дворца через сады на прямую песчаную дорогу, заезженную телегами. В сердце что-то теплело. После каждой встречи с другом, единственным другом, становилось как-то легче переносить эту жизни. Он был таким ярким и светлым, таким искренним, не таким, как все остальные. Немец ненавидел всех вокруг, но как только видел это белое кучерявое облачко, ненависть куда-то пропадала. Они встречались и играли вместе уже примерно два года, но эти года пролетели так, словно это было лишь пара мгновений. У Рейха никогда не было друзей, настоящих друзей. Конечно потому что его все ненавидели, но не стоит забывать, что и сам он не плюшевый мишка с цветочками. Однако, кажется, русскому было все равно на это, он всегда был спокойным и воспринимал капризы и вспышки агрессии парня как должное. Всегда помогал успокоиться и никогда не бросал. Брюнет был ему благодарен, хоть никогда не говорил об этом. Хотя наверное, РСДРП и так все знает. Мальчик тихо зашагал по саду, стараясь ходить ближе к кустам и не сильно стучать каблучками своих туфель о землю. Он аккуратно добрался до заднего входа и открыв дверь вошёл, оглядевшись. Скоро уже должен быть ужин, но колокольчик ещё не звенел, по крайней мере, он не слышал. Это значит, у него ещё было время, чтобы подготовиться. Брюнет тайком пробрался в свою комнату. Сняв одежду и запрятав её в сумку, а затем как можно глубже под кровать, подумывал о том, как потом простирает её. Отглаживая новую рубашку и шорты, натягивая новые гольфы и вычищая до блеска черные ботинки, Нацистская Германия выглядел словно живая куколка, идеально, как и требовалось. Оглядывая себя в треснувшее зеркало, он вздохнул, медленно и ровно. Зазвенел колокольчик. Значит уже пора. Мальчик остановился у двери и опустив плечи, расправляя спину, открыл её, уверенно зашагал вниз. В большом зале, за длинным столом, в одном его конце сидел его отец, расправляя салфетку у себя на воротнике. Он мельком взглянул на сына и улыбнулся ему. Глаза его были теплые и ясные. Сын кивнул, пройдя ближе к столу и присев за другой его конец, напротив старшего немца. — Как прошел твой день? — приступая к трапезе, спросил Империя. — Как обычно. — спокойно ответил нацист. — Занимался с учителями, что ты пригласил, читал, погулял по окрестностям, посмотрел природу и пейзажи, посидел немного в лесу. — Это хорошо, что ты занимаешься учебой. — утвердительно склонил голову к плечу Германская Империя. — Что ты читаешь? — Анатомию человека. Различных авторов. — проглотил кусок маленького стейка брюнет. — Ты все же не бросаешь идею стать врачём? — смутился отец, отрываясь от своей еды. — Я знаю, что мне уготована другая судьба, — кивнул мальчик, заметив как лицо отца расслабилось. — мне просто нравится медицина, как и живопись. — Похвально. — смягчился Империя. — Ты снова гулял один? — быстро переключил он тему. — Да. — коротко ответил нацист. — А как же друзья? — с надеждой в глазах, взглянул на сына немец. — У меня не друзей. — отрезал брюнет. Отец на этих словах кажется опечалился, его волнительный взгляд был направлен на сына, что спокойно доедал ужин. — Разве? — Германская Империя с виноватой улыбкой взглянул на сына. — А тот кучерявый мальчик, блондин кажется, кто он тебе? — нацист застыл. Душа ушла в пятки, конечности резко начало колоть.  Живот тянуло так, словно к нему привязали гири, лёгкие жгло от холодных вдохов. — Германия, дитя, — привстал Империя из-за стола, пока брюнет следил за ним тревожным взглядом, замерев на месте. — ты же знаешь, что можешь сказать мне что угодно, твой папочка тебя любит. — Да пап, я тоже тебя люблю. — словно заученно, повторил немец, не поднимая глаз на отца, что стоял сбоку, заложив руки за спину и улыбался. Молчание длилось вечно, это давило на нервы. Нацист так и сидел неподвижно, боясь лишний раз вздохнуть. Одним резким движением Империя схватил его за голову и с силой опрокинул её об стол, прижимая к еде. Стакан с соком опрокинулся, растекаясь по растрепанным черным волосам, тарелка раскололась, но Рейх молчал. — Знаешь, этот мальчик, твой друг, — приподнял голову сына Германская Империя. Нацист зажмурился, из носа потекла кровь. По лицу стекал мясной сок и кажется закрепилась пара листиков зелёного листового салата. — он мне кое-кого напоминает. Блондин, глаза, лицо, он ведь русский, да? — Он мне не друг. — чувствуя кровь на губах, прохрипел брюнет. Снова молчание. Брови отца удивлённо приподнялись, медленно взяв вилку в руки, Империя прокрутил её в руках. Нацист снова застыл, чувствуя как страх сковал все тело. Ухмыльнувшись, старший немец резко воткнул её в правую кисть сына, он чего тот пискнул, зажмурившись и прерывисто выдыхая, чувствуя как кровь течет по столу. — Не надо мне лгать! — оттянул волосы мальчика немец, приближаясь к его лицу. — Он ведь русский! Сын этого мерзкого монарха, Российской Империи! — Я не лгу… — прошептал Нацистская Германия. — Да?! — прикрикнул Империя. — Я не лгу. — закивал мальчик, сжавшись в комочек. Германская Империя прищурился, поглядев на сына, он так же резко выдернул вилку, заставив нациста снова пискнуть, и отпустил волосы, мягко погладив дрожащего немца по голове. Рейх вцепился в руку, чувствуя эту неимоверную боль. Кисть пробирало крупной дрожью, кровь стекала по ладони. — Конечно, — вновь улыбнулся отец, заставив мальчика вздрогнуть. — ты не можешь лгать своему папочке. Ты ведь любишь меня? — Я люблю тебя, папочка. — на одном дыхании, произнёс нацист, боясь обернуться на отца. — Пойдём. — мягко проговорил Империя, приглашая сына с собой. Мальчик аккуратно вылез из-за стола, понимая, что права отказаться у него нет. На дрожащих ногах и сдерживая слезы, он взялся здоровой рукой за руку отца и поплелся вместе с ним по давно заученному пути, опустив голову вниз. Тихо проходя по коридорам они вышли на лестницу, что вела вниз. Проход был темным, окон там не было. Подземелье этого дома не славилось своей теплотой и гостеприимностью. Аккуратно спускаясь по лестнице, ребенок едва сдерживал тошноту, что подкатывала к горлу. Запах гнили постепенно заполнял глотку, заставляя мальчика сглатывать. Дойдя до большой деревянной, слегка потрёпанной, двери, старший немец постучал в неё. — Я войду. — запах стал невыносимым. Они оба вошли внутрь. Нацист оцепенел, снова. Каждый раз, как только он перешагивал порог этого помещения, он застывал на месте, не в силах сказать или сделать хоть что-то. — Здравствуй, сын мой. — тепло произнёс Германская Империя, отпуская руку мальчика, от чего та безвольно повисла. У стенки, по середине сидело тело. Давно мертвое. Когда-то нацист звал его братом, когда ещё не знал, на что способен его отец. Веймарская Республика, помнится они не всегда ладили, но мальчик ему доверял и любил, и правда любил. Он защищал его от того, что делал отец, до того, как был убит. Империя собственными руками задушил его, приговаривая как любит, ведь он его любимый сынок. А потом привел младшего в этот подвал, поиграть с синим трупом, что безжизненно лежал у стенки. Кажется тогда брюнет впервые сломался. Он не мог уснуть ночами. Он узнал, что же такое, его отец. — Как твои дела? — Республика молчал. В его глазницах не было глазных яблок, губы скукожились, местами проглядывались кости, сквозь почти сгнившую синюю кожу, личинки извивались в его теле. — А у нашего Нацисткой Германии появился друг, представляешь? — труп молчал, как и брюнет, не двигаясь в дверном проеме. — Да, да, друг. Он русский, знаешь чей сын? Российской Империи, того, кто презирает и ненавидит нас. — он присел к старшему сыну, погладив того по практически лысой голове. — Что, что ты говоришь? Наказать его? Да ты прав, он не должен дружить с этим жалким выродком. Спасибо, сынок, ты у меня такой умный. — Империя легко поцеловал парня в щеку, от чего брюнета пробрало дрожью. — Пойдём дитя, не будем мешать твоему брату отдыхать. — Германская Империя протянул нацисту руку, тот кивнул и взялся за неё здоровой рукой. Выйдя на поверхность Рейх вздохнул облегчённо, отгоняя этот ужас. — Раздевайся. — прозвучал ровный и спокойный голос отца. Брюнет вздрогнул. — Что? — тихо обернулся он с полными глазами ужаса на мужчину. — Раздевайся. — тот опустил на него взгляд. — Догола. — глаза отца были холодными, словно лёд. Нацист со страхом кивнул, потупив взгляд и начал дрожащими руками расстёгивать рубашку. Одна из них едва работала, выходило медленно. Запачкав её кровью, он всё же снял предмет одежды. — Теперь низ. — Рейх снова кивнул, сжимая зубы, услышав этот голос, сняв туфли и гольфы, он встал босыми ногами на чистый паркет. Начал расстегивать пуговички на шортах, от чего они тут же спали с худого тела. Мальчик вышагнул из них. — И трусы тоже. — Нацист сглотнул. Стыд и страх разливались по телу, но если не выполнить приказ, то будет только хуже. Сняв их, мальчик сжался в комочек, низко опустив голову. — Несите плеть. — брюнет вздрогнул, умоляюще смотря на отца. — Ну ну, — улыбнулся ему Империя. — ты же любишь, папочку. А папочка любит тебя. Он не сделает тебе больно. — немец услышал торопливые шаги прислуги и испуганно вздрогнул. — Пожалуйста, не надо… — прошептал он, едва сдерживая слезы. — Я люблю тебя, папочка. Я люблю тебя. Не надо… — Что? — ледянки голос обернулся на мальчика отец. — Я люблю тебя, папочка. — Нацистская Германия отчаянно схватился за руку мужчины. — Я люблю тебя. Не делай этого… — Заткнись. — Империя выдернул руку из захвата и с силой ударил сына по щеке, от чего тот рухнул на пол, сжавшись. Прислуга покорно преподнесла плеть и смутившись, удалилась, прикрыв дверь. — Дитя, подойди сюда. — мягко произнёс отец. Ребенок дрожаще приподнялся на локтях и встав на ноги, подошёл к отцу, зажмурившись. Было больно. Он кричал, но кажется, никто его не слышал или не обращал внимания. На теле потом останутся увечья, напоминающие ему о его скотской жизни. А отец все приговаривал, как любит его, как бесконечно его любит. Он ненавидел это слово, ненавидел. Ненавидел отца. Этот дом. Эту жизнь. Но остатки гордости держали его хотя бы от самоубийства. Время тянулось словно вечность, уже обессиленный, весь в слезах и сломанный, он больше не мог кричать, когда отец наконец решил закончить. — Будешь спать сегодня на коврике под входными дверьми. — Тепло проговорил Империя, сворачивая плеть. Брюнет на шатающихся ногах дошел до входной двери и там же и рухнул, шепча эту давно заученную фразу словно на повторе: Я люблю тебя, папочка. Я люблю тебя, папочка. Я люблю тебя… Я не хочу это чувствовать… Почему именно он здесь, а не кто-нибудь другой? Почему именно его жизнь такая? Лучше было умереть, лучше было, не рождаться. Зачем он появился на свет? Кому он нужен? Слёзы потекли по лицу. Больно, физически, морально, всё вместе. Он ничего не хочет. Ничего. ♪ В комнате повисла гробовая тишина. Что Россия, что Германия потеряли дар речи, со страхом уставившись на Рейха, что прикрыв глаза, прикоснуться рукой ко лбу, закрывая часть лица. Было тяжело, но объяснить нужно было. Немец выдохнул, запрокинув голову. — Думаю, в тот вечер впервые появилась вторая личность. — он опустил голову на парней, уверенно всмотревшись в их очумелые глаза. — Я не помню как спал, я бы не смог уснуть, но кто-то был вместо меня. Я знал это. И я был благодарен этому кому-то. — Господи… — прикрыл рот рукой Германия, рассматривая серьезное лицо отца. Россия прикрыл лицо руками, выдохнув. — Не стоит. — покачал головой Рейх. — Это было в прошлом, это прошло. Не нужно сейчас жалеть меня. — Почему ни Нелиал ни ты пап, не рассказали нам абсолютно ничего? — нахмурившись, повернулся к отцу Федерация. — А что бы тебе это дало? — серьёзно взглянул СССР на сына. — Нелиал слишком стыдится этого. — покачал головой нацист. — Он бы не в жизни не признался о моем детстве. — А что насчёт тебя? — парни опять обернулись на Союза. — И что бы изменилось? — качнул головой Союз. — Мы бы постарались ему хоть как-то помочь. — всплеснул руками Россия. — Возможно, в 41 дело бы не дошло до войны! — оба взрослых вздрогнули, переглянувшись. — Война была неизбежна. — сухо произнёс СССР. — Личность Рейха, как и 2, были уничтожены. Я так думал до сегодня. — Почему именно эти двое? — с тревогой, но задумчиво проговорил Германия. — Я — основная личность, которая является главной, а 2 — это та личность, которая появилась в тот вечер. С тех пор мы все делили поровну. Я ничего не помнил, но чувствовал, что он рядом со мной и мне становилось легче, что я не один. Мы росли вместе. У него не было имени, поэтому мы с Союзом просто назвали его 2. — Рейх переглянулись с блондином. — Потом, по мере моего взросления, стали появляться ещё личности. Адам выражал мою и его ярость и гнев, желание убить всех вокруг за ту боль, что нам причинили. Он мужчина примерно тридцати лет, у него нет ни семьи ни детей. Он не любит всех. Нелиал был взрослым. Ему где-то 64. И по-моему он из девятнадцатого века. Стервозный, вредный, постоянно ворчит и не любит детей. Нолан это девятнадцатилетний подросток, что всегда сдается. Он мягкий как тряпка, постоянно плачет и прячется, всего боится. Мы все вместе взаимодействовали в разных ситуациях, но я и 2 сильнее остальных, поэтому именно мы управляли эти цирком уродов. — Когда ты узнал об этом? — спросил у отца Россия. Тот удивился, взглянув на него. — Со временем, я у знал, что отец Рейха с ним делает. Я обрабатывал и перевязывал ему раны, я старался поддержать его. Моя жизнь изменилась. Не сказать, что она была нормальной, но я быстро повзрослел. Я ещё задолго до того, как узнал, начал подозревать, что что-то не так. Он часто менялся в поведении, часто забывал вещи. Нам было по тринадцать… — начал было Союз.