Dreamland

      — Ты моя дочь. Я никогда тебя не брошу.       Слова, которые Джинкс слышит не первый раз, но почему-то именно сейчас они въедаются в сознание, как самая сокровенная, священная истина — веление ли это момента или еще чего, неважно; осознание следовало за Джинкс долгие годы, с самого момента смерти родителей, то приближаясь, когда сестра, неловко потирая руки, соглашалась со словами друзей о том, что Паудер мешает, то медленно удаляясь, когда Вайолет прижимала к груди крепко-крепко и говорила, что всё будет хорошо. Силко — её настоящая семья, а не Вай, что мечется от одной стороны, к другой; не может выбрать — сестра или миротворица, пытается воротить прошлое назад, вернуть маленькую и наивную Паудер, не принимая сторону Джинкс. Именно Силко был с Джинкс, когда Вайолет бросила, оставила одну среди развалин и полыхающего ядёрного пожара, обжигающего щеки; именно Силко обнимал так неумело-аккуратно, как найденное сокровище, которое перестал охранять злобный дракон; именно Силко сам того не осознавая подарил тепло семьи, ушедшее в ту роковую ночь вместе со звонкой пощечиной, и начал растить в Паудер Джинкс, появившуюся из-за неаккуратно жалящих, брошенных слов сестры.       Привязанная Вайолет что-то скулит, как псина, призывающая внимание к себе, не понимающая, что её не хотят слышать. Кейтлин, чьё имя Джинкс помнит только потому что нужно знать, кому хочешь вспороть глотку собственными ногтями («хотя-бы ради приличия, знаешь, » — глухо ворчит Майло, стоя за спиной), направляет пулемёт прямо на девушку.       — Я знаю, что Паудер внутри!       Крики. Жадные до мыслей, истерически пробивают сознание, пытаясь ухватиться за самое сокровенное. Выворачивают душу наизнанку, проходятся острыми когтями, разрушая все то, что было так старательно выстроено за долгое время.       Шёпот, что дьявольскими силками, опьяненными грязью нижнего города, сковывают руки, держащие пулемёт — Джинкс умеет переигрывать, особенно когда по венам течёт любимое Нижним городом Мерцание, пудрит мозги и ещё больше заводит жадных монстров, ждущих конца прекрасной игры под названием «жизнь».       Крики Вай раздражающие. Они раззадоривают монстров, что как тараканы, начинают выползать из самых недр. Майло скалит зубы, по-волчьи рычит, готовый броситься в атаку, пока Джинкс только и может тихо умолять: «прекрати-прекрати-прекрати».       Клаггор стоит рядом, смотрит бездонными глазами, давит присутствием смерти и молчит. Молчание удушает лучше любой проволоки, затянутой на шее, как у жалкой дичи. Джинкс — жертва, окруженная осуждением, насмешками и злостью, не способная вырваться из этого круга, ждущая смерти.       Вандер, что воет зверем от боли, поглощенный изнутри соками Мерцания. Джинкс знает, что тот просто не смог выдержать эту силу, бурлящую в крови, просящую действовать, заставляющую убиватьубиватьубивать, приводящую к сумасшествию.       Но Джинкс могла. До этого момента. До того, как вокруг неё мир преобразился во владения демонов, живущих в её голове. Они смеются, собираются кучками, дёргаются, тянут Джинкс на себя, словно та тряпичная кукла. Монстры не дают услышать окружение, они скалятся, пытаются достать девушку, откусить самый горький кусочек её души.       Резкий выстрел, последующая обойма, что вылетает на чистых рефлексах, дабы заглушить назойливые, сносящие голову крики, и не подающий признаков жизни Силко, что падает на спинку стула, направляя пустой взгляд куда-то в сторону, — вот, что отрезвляет Джинкс. Монстры отступают, решают посмеяться, посмотреть на очередное представление. Потеря семьи — это ли не интересная картина?       — Нет…нет-нет-нет!       Джинкс подбегает к Силко, падает перед ним на колени, отчаянно касаясь ладонями холодного лица. Небеса темнеют, как печальная страна грёз, что разрушается одним единственным кровавым вздохом-хрипом, тяжестью оседает на плечах, придавливая коленями к грязной земле.       — Прости меня… — скулит Джинкс, проклиная свою идиотскую затею собрать тех, кто ей был дорог, для того чтобы потерять всех.       Силко лишь взгляд усталый поднимает, ещё не потухший, но находящийся на грани жизни.       — Я бы никогда не отдал тебя им, — шепчет он то, что Джинкс прекрасно знает. — Ни за что на свете.       Слезы собираются в уголках глаз, скатываются по щекам к самому подбородку, не истеричные, как было в первый раз, когда Силко встретил Джинкс, а отчаянно смиренные, знающие, что будет после.       — Не плачь, — Силко пытается улыбнуться, показать, что всё хорошо. — Я буду ждать тебя в грёзах, моя маленькая совершенная звёздочка.       Джинкс способна лишь кивнуть, почувствовать на коже последний тихий вздох отца и только тогда уже жалобно завыть, хватаясь руками за голову.