Petrichor

С очередным раскатом грома где-то вдалеке Итэр замахивается и бьёт соломенное чучело деревянным мечом. Чучело опасно прокручивается вокруг своей оси, почти задевая его своими торчащими в стороны руками-палками. Парень делает шаг назад и едва не поскальзывается на размытой после дождя земле. Нога с хлюпающим звуком всё больше погружается в грязь, и он неприятно морщится. От наполнившего нос запаха сырой почвы, смешанной с терпким еловым ароматом, хочется чихнуть. Итэр неуклюже чешет нос и, устало выдохнув, оборачивается. За последние полчаса всё, чего он сумел достичь — это по колено грязные, промокшие ноги и онемевшая рука на непроизвольно болтающемся запястье, которое отвратно хрустит уже от любого малейшего движения. Со стороны, кажется, больше никто не испытывает подобных затруднений. Другие ученики держатся более уверенно, отскакивают от своих соломенных противников, пригинаются, наносят размашистые удары во все слабые места, которые ранее перечислил учитель… Всё, что удалось Итэру — однажды ударить чучело по голове. Деревянным «лезвием» плашмя. Шлёпая к тренировочной площадке по лужам, залившим всю лесную тропинку, парень долго воображал о том, как могут проходить уроки боевых искусств. Но точно не ожидал, что ему сходу всучат оружие, пусть и не настоящее, и заставят махаться с набитым сухой травой мешком. А он даже этого сделать не смог, прохватив пару оплеух от Страшилы. Однако сложности испытывает не только Итэр, что, к слову, немного утешает, но в то же время заставляет пристыдить самого себя за маленькое душевное ликование от чужой неудачи. Тарталья от подобных мыслей определённо не будет в восторге. Если узнает, конечно. Но он не узнает — Итэр ни за что не признается. Этот рыжий хвастун пол-утра слишком самоуверенно высказывался по поводу своих боевых навыков, заставляя задуматься: почему новенькие ученики школы и «старички», порой, оказываются в одном классе. Но в итоге представшая перед Гатри картина почти не меняется весь урок: очередная стрела, выпущенная из тренировочного лука Тартальи, пролетает мимо цели и с треском разламывается в щепки, найдя конечную точку где угодно, только не в чучеле. Завидев, как бесится парень, в голове всплывает лишь одна мысль: «Прошу, только бы мне не дали в руки лук». На самом деле, некоторые ребята могли выбрать оружие на своё усмотрение: видимо, уже давно приспособились к какому-то определённому виду или некогда тренировались с ним. Выходцев из богатых семей, вроде как, иногда отправляют заниматься фехтованием, и Итэр видел парня, похожего на сына аристократов. Он ни за что не признает, что поначалу принял того за девушку. Махи мечом незнакомца грациозные, такие, словно тот прекрасно осознаёт, как с ним обращаться и куда нужно бить, чтобы цель была повержена. Хочется так же, однако, скорее, его чучело грохнет, чем он адекватно полоснёт его своим деревянным подобием меча. Всего даётся четыре вида оружия: одноручный меч, двуручный, копьё и лук. У Итэра выбора по неведомой причине не было, посему он сейчас неуклюже бьёт одноручным мечом наугад. Он не особо понимает, как нужно им двигать, чтобы не заехать себе рукоятью в глаз или не покалечиться иным образом. И всё же, радует тот факт, что выданный меч не такой сложный в обращении, как двуручный — тот парень явно бы не поднял. Отбил бы задницу только. В очередной раз Итэр оборачивается, когда горе-лучник, наконец, не выдерживает. Откинув лук в сторону, он ведёт рукой в воздухе. Поначалу Итэр не понимает, что тот собирается сделать, но уже через пару секунд замечает парящие вокруг крупные капли воды. Они пляшут, извиваются, соприкасаются между собой. Их вальс ускоряется, почти скрывая юношу в своём вихре, пока не принимают в его руках форму пары водянистых клинков. В тот же миг Тарталья одним лишь рывком, не обращая внимания на чвокающую под ногами слякоть, подлетает к чучелу и одним лёгким, почти невесомым движением ведёт своими клинками перед надоедливым мешком соломы. Для Гатри всё происходит слишком быстро. Он по-прежнему не понимает, что происходит или произошло. Тарталья опускает руки, но ничего не происходит. До тех пор, пока чучело вдруг не ведёт в сторону, и вся его верхняя часть не падает на землю, густо измазываясь в грязи. — Аякс! — внезапный громкий голос преподавателя, разлетевшийся по площадке, кажется, перекрывает новый раскат грома. Все ученики оборачиваются на рыжего бунтаря. — Сколько раз мне уже приходилось делать вам подобные замечания? Ещё одно испорченное чучело, и будете лично их набивать, вручную! Держите свои эмоции при себе и больше практикуйтесь. А теперь марш с площадки. И уберите за собой. Итэр почти подпрыгивает на месте, когда слышит раздавшийся за спиной чей-то громкий смешок. Он не успел заметить, как давно Скарамучча беззаботно развалился под деревом, накинув какую-то сухую мешковатую тряпку на огромные корни, выглядывающие из-под земли. — Отсчёт начался, — он драматично машет рукой и вдруг переводит хитрый взгляд на Итэра. — В прошлом году их было пятнадцать. В этот раз он как-то быстро с катушек съехал. Предлагаю пари: сделаем ставки, сколько чучел за этот год он испоганит? — На что пари? — без особого энтузиазма интересуется Гатри, решив сделать самовольный перерыв, чтобы размять ноющую руку, и подходит ближе. Неглубокая лужица хлюпает неприязненно под ногами, и парень ощущает, как его и без того сырой кроссовок наполняется жидкостью. Скарамучча пожимает плечами. — На бабки мне нет интереса играть. — А на желания — банально и по-детски? — хмыкает Итэр, но тут же прикусывает язык. По спине вдруг пробегает табун мурашек. Зря он это сказал, очень зря. Ухмылка Скарамуччи красноречивее слов. От неё прошибает холодным потом. Тёмная панамка на его голове чуть склоняется вниз, отбрасывая на его глаза тень, делая взгляд более зловещим. — А если и на желания. Это даже может быть забавно. — Я — пас, — тут же отзывается Гатри. — Фу, ну ты и зануда. Вряд ли это можно счесть занудством. Скорее, осторожностью. Мало ли, что может потребовать этот тип. А у самого Итэра нет ни одного варианта, который он мог бы предложить в качестве желания в случае своей победы в споре. В прошлом он часто терялся, когда речь заходила о придумывании чего-либо для своей сестры в играх. Поэтому он крайне редко участвовал в авантюрах близняшки, предпочитая занимать нейтральную позицию и наблюдать за всем издалека. — …и повторяю: будете лично собирать и набивать новые, — доносится до Итэра ворчливый голос мистера Рагнвиндра, вновь отчитывающего Тарталью, который уже покинул тренировочную площадку для лучников. Меча молнии из глаз, он, подойдя к парням, яростно цепляет с земли бутылку воды — одну из тех, на которые Итэр совершенно не обратил внимания, — и присасывается к горлышку, продолжая бормотать что-то крайне красноречивое, но непонятное — на родном языке. — Сам лук выбрал, так с хера ли возмущаешься теперь? — фыркает Скарамучча, с лукавой ухмылкой наблюдая за тем, как бесится его друг. А Итэр лишь хлопает глазами: Скарамучча понимает русский язык? — Не, ну а хули? — прилетает ответный аргумент, и их темноволосый знакомый заливается раскатистым смехом. Подхватив другую бутылку, Скарамучча, не глядя, протягивает её Итэру. Гатри не просил, но и отказываться не собирается. Полчаса драки с воздухом и соломенным мудаком его порядком измотали. От одного лишь взгляда на воду он чувствует, как в пересохшем рту тщетно пытается накопиться кисловатая слюна. — Выбрал бы копьё тогда, раз для лука руки из жопы растут. — Завали, пока к праотцам не отправился. Эти двое, возможно, так и продолжали бы, но обоим приходится замолчать, когда Дилюк Рагнвиндр привлекает всеобщее внимание. Он устало проводит рукой по огненно-красным волосам, и Итэр уже почти инстинктивно перебирает в голове всевозможные способности, которые только может придумать, подставляя их учителю боевых искусств. Дождавшись, когда все утихнут, мистер Рагнвиндр выдыхает. — Кто-нибудь видел, куда подевался Кэйя? Кто-то оглядывается, кто-то возвращается к своей тренировке, пожимая плечами, кто-то вдалеке отвечает что-то невнятное. А Итэр, приложив горлышко бутылки ко рту, бездумно оглядывается, не имея даже представления о том, кто такой Кэйя. Но впервые за долгое время он решает хотя бы взглянуть на людей, с которыми учится в одной школе. И через минуту забывает об имени «Кэйя». Его взгляд невольно останавливается на ученике, с невероятной скоростью и силой крутящего в руках деревянное копьё. Подобные движения он уже наблюдал на выступлениях уличных танцоров на фаер-шоу, когда ходил с сестрой на городские ярмарки, но… Нет, ни одни из тех танцоров не смогли бы повторить подобные движения. Ни один из них бы не сравнился с ним. На пару секунд копейщик замирает, проводит рукой по тёмным волосам, собранным на затылке в небольшой хвост, облизывает нижнюю губу, а после подбивает копьё ногой, ловит одной рукой и продолжает выписывать в воздухе виражи. Чёрная майка с высоким воротом без рукавов идеально облегает его тело, выставляя на показ бледную, почти что белую кожу рук. Крепкие мышцы натянуты как жгуты, всё тело напряжено. Он двигается слишком быстро, так жестоко не давая возможности рассмотреть, как копьё перелетает из руки в руку, как он выворачивает запястья, как одновременно плавно и резко переставляет ноги. Взгляд Итэра мечется по размытому силуэту, и едва ли успевает уцепиться за узор на правой руке. Незнакомец замирает ещё на несколько секунд, и Гатри мажет взглядом по татуировке, издалека показавшейся ему неким подобием чешуек. Что-то мимолётно привлекает внимание копейщика, и он отворачивается так быстро, что Итэр едва не давится от досады, не сумев разглядеть его лицо. И только сейчас замечает, что вода давно уже катится тонкой струйкой по его подбородку, мимо рта и на землю. А Скарамучча заливается звонким хохотом. — Только гляньте: уже потёк, — издевается он, смахивая с ресниц солёные капельки слёз и продолжая ехидно хихикать. — Падок на мальчиков, дружок? Итэр вытирает рукавом подбородок, не зная, куда спрятать взгляд. Кончики ушей горят. — Это просто… — мнётся он, стараясь правильнее сформулировать предложение, чтобы два изверга не перекрутили всё в свою потешную форму. — Он так управляется с оружием… До такого уровня мне далеко. — Ну так, ручки рабочие, — Скарамучча хищно зыркает в сторону Тартальи, — да и ножки тоже. Видел бы ты, как он отпинал рыжего в том году. — Слышь! — возмущается тот, пнув размякшую землю и отправив в друга несколько влажных комочков грязи. Скарамучча вновь заходится в приступе смеха: — Просто ввожу новенького в курс дела. Школа должна знать своих героев в лицо. — А к-как, — тихонько вклинивается в перебранку Гатри, спасая раздражающего парня от очередного грязевого потока в его сторону, — его зовут? — М? — Тарталья на секунду зависает, словно не понимая, о чем речь. Но прослеживает траекторию взгляда Итэра и ухмыляется. — Ты про Мяо? — Мяо? — тут же переспрашивает блондин, выгибая бровь. — Серьёзно? Его так зовут? — У тебя есть какие-то сомнения? — от взгляда Скарамуччи и вовсе становится не по себе. Но следующая фраза заставляет оступиться в своих сомнениях: — Можешь подойти к нему, проверить сам. Итэр поджимает губы, но замолкает. Его пальцы непроизвольно сжимают бутылку, и вода фонтаном брызжет на сидящего под деревом парня. — Бля! Ну ты и скорострел, конечно! Все его штаны оказались насквозь промокшими. Он поднимается на ноги и безуспешно старается стряхнуть уже изрядно впитавшуюся в тёмную ткань жидкость. — Скорострел он, а штанишки мокрые у тебя? — пришёл черёд Тартальи поиздеваться. — Мудак кожаный, — бурчит Скарамучча, елозя рукой по мокрой штанине, и Гатри удивляется тому, что поток ругательств летит отнюдь не в его сторону. — Нет бы помочь, а. Повиляй-ка пальчиками, ты ж можешь отсосать её. Ну, давай. Тарталья делает пару мелких шагов назад, держа руки перед собой. — Ну, нет уж. Ничего я там у тебя отсасывать не буду. Скарамучча замирает, вероятно, прокручивая в голове сложившийся диалог, и злобно таращится на Чайльда. — Тут занято, — фыркает он и, внезапно выхватив из рук Итэра бутылку, направляет струю воды в своего заклятого друга. Но тот не успевает среагировать и уже спустя секунду стоит с совершенно идентичным мокрым пятном на своих брюках. — Ай-яй-яй! На шее Тартальи вздувается вена. Одним рывком он несется на Скарамуччу. Итэр уже было приготовился к тому, что вот-вот завяжется драка, однако, вопреки его ожиданиям, эти двое лишь начинают беситься, силясь в бессмысленной борьбе отобрать друг у друга несчастную-злосчастную бутылку воды. Гатри пригибается, старясь скрыться от летящих во все стороны капель, а на его губах впервые за очень долгое время появляется тень задорной улыбки. Но и та быстро исчезает от резкого крика мистера Рагнвиндра, который на секунду принимает за очередной далёкий громовой грохот: — Альберих! Барбатос! Какого дьявола вы тут устроили?! Те, кто стоит ближе к преподавателю и хикикают, разумеется, видят и понимают, в чём дело, но всё, что замечает издалека Итэр — как Дилюк Рагнвиндр стоит и орёт на пару густых зелёных кустов. И стоит только подумать о том, чтобы подойти и взглянуть, Тарталья и Скарамучча, о чём-то тихонько жужжа между собой, подкрадываются ближе. Гатри приготовился увидеть всё, что угодно: от зарытых в землю бомбочек до рисунков фаллических символов на земле и стенах небольшого домика около тренировочного поля, или даже целый комикс с Дилюком в главной роли, но… Но совсем не ожидает того, что среди тех самых кустов развалятся два тела, обложившись тремя бутылками алкоголя, две из которых уже полностью опустошены. Совсем молодой на вид парень с тёмными волосами и парой косичек с бирюзовыми кончиками громко икает и почти заваливается на бок. И Итэр готов поклясться, что замечает за его спиной пару белоснежных крыльев. Буквально. — Оааа, — парень раскрывает руки, будто ждёт крепких объятий, — мистер Рангвиднр, не же… ик… лаете с нами по стопочке? Второй напившийся в дребезги ученик выглядит старше. И он значительно выше. Захмелевшие раскосые глаза острыми льдинками впиваются в Дилюка. Вернее, глаз — Итэр не сразу осознаёт, что правый глаз смуглого высокого молодого человека скрыт под чёрной повязкой, а не ширмой иссиня-чёрных волос. Мистер Рагнвиндр определённо отчитывает двух отбившихся от рук своевольников, сбежавших посреди занятия, да ещё и успевших наклюкаться до «свинячьего визга». Но Гатри почти не слышит его слов из-за всеобщего галдежа и смеха. А учитель тем временем даёт несколько указаний кому-то из учеников. — Вернитесь все на свои места, — грохочет он, уже обращаясь ко всему классу. — Я вынужден на время отойти, но это не означает, что занятие окончено. Продолжайте тренировку. Он бормочет что-то себе под нос, перекидывая руку высокого пьяного ученика через плечо, в то время как крылатого паренька уже сопровождает другой неизвестный из класса. И Итэр невзначай ловит себя на мысли, что от силы успел познакомиться лишь с единицами «однокашников», и тех пересчитать можно по пальцам одной руки. — Спорим, они спят вместе, — прыскает Тарталья, глядя вслед учителю, уводящему, как оказалось, именно потерянного ранее Кэйю Альбериха, к тренировочному домику. — Интересно, а кто с кого пример взял? Итэр не совсем понимает, что имеет ввиду Скарамучча, но решает не уточнять, завидев очередные переглядки двух парней, понятные только им же двоим. — Как думаешь, он вернётся? — Чайльд решает быстренько сменить тему. — Без вариантов. — Предлагаю свалить. — Только «за». Итэру права выбора не предоставляют, и просто тащат его за собой. Прежде, чем они успевают скрыться за ближайшими деревьями, Гатри оглядывается на тренировочную площадку. Но копейщика с необычным и забавным именем уже давно и след простыл.

***

Тарталья полусидит на давно облюбованном им диванчике с мягкими круглыми подушками перед жарко горящим камином, а его окружением являются различные статуэтки и прочее историческое барахло, которому, кажется, совершенно нет конца. Покрытая шрамами ладонь лениво переворачивает шершавую страницу книги с неизвестными символами, пока другая проходится вдоль влажной штанины, собирая жидкость с ткани. Усталость сковывает тело, покалывает кончики пальцев. Ноги совсем ледяные, благо, он уже высушил их и, по идее, заболеть не должен. Рыжеволосый практически проваливается в сон, кое-как накрывшись уголком пушистого пледа горчичного цвета и раскинувшись-таки на животе, однако ожидание одного конкретного мужчины не позволяет его сознанию окончательно отчалить в царство Морфея. Вокруг пахнет елью и сандалом, отчего он ведёт носом и расплывается в лёгкой улыбке. Ароматы зажжённых свечей на столе убаюкивают и расслабляют, жаль, что не снимают усталость. Его тело давно привыкло к изнурительным тренировкам, и все же мышцы словно налиты свинцом, их неприязненно тянет, отчего хочется сходить к Бай Чжу за мазью или слюной. От последнего Тарталью всего передёргивает. Божечки, только не слюна! Тарталья без особого интереса пробегается взглядом по окружающему пространству, цепляясь за многовековые картины с немного облезшей краской. Все картины вставлены в позолоченные рамы, на которых и капельки пыли нет — человек, приобретший их, явно заботится об интерьере. Не то чтобы Чайльд увлекается искусством, нет, но то, как тысячи лет назад люди одними небрежными мазками могли передать всё великолепие человека, поражает. Конечно, большинство портретов проплачены, из-за чего черты лица искажены. Кабинет, в отличие от самой школы, выполнен достаточно изящно и не столь нагружено. Единственное, иногда мозолят глаза лишние элементы по типу рыцарских серебряных доспехов у входа, пахнущих порошком занавесок персикового оттенка над главными дверьми. Видимо, сделаны для того, чтобы директор мог скрыться от посторонних глаз, хотя для чего тогда было делать двери с окошками? Приподняв глаза вверх, Тарталья видит кессонный потолок и улыбается уголком губ. Посередине висит люстра, но без свечей, как удивительно бы это не звучало. Наверно, Чжун Ли не хочет заморачиваться над всем этим. Тарталья никогда не поймёт его любви ко всякому драгоценному барахлу, ей-богу, он как дракон, складирующий всякий хлам и охраняющий его. Зато подарки просто дарить — что-то дорогое и древнее. Порой, находить подобное тяжело, поскольку не каждый человек готов продать антиквариат, а если и продаёт, то за баснословную цену, от которой хочется повеситься на этой самой люстре. Но эта сумма ни разу ещё не опустошила кошелёк Чайльда до конца, спасибо связям родителей и подработкам в прошлом. Он всматривается в матрёшек, стоящих на камине, и еле сдерживает смех. Директору очень понравился его подарок, привезённый с Родины. И сделанный, между прочим, на заказ! Матрёшки представляют собой самого Чжун Ли, немного хмурого, но по-своему очаровательного. И несколько последних мелких фигурок — его приёмный сын, Сяо. Нет, это не попытка надсмеяться над ростом парня. Если только чуть-чуть. Мяо. Вот это он пошутил, конечно, над Итэром… Он очень надеется, что до самого Сяо эта информация не дойдет. Ему хватило того, как Ли-младший надрал ему задницу в конце прошлого учебного года. А что касается этого загадочного Итэра, кто он такой? До сих пор не проявил свою способность, однако же по какой-то причине Чжун Ли притащил его учиться сюда. Паренёк выглядит очень тоскливым, загруженным неким беспокойством, как в воду опущенным. Цвет его радужки сравним со светом звезд, однако отчего-то этот самый свет померк, затуманен дымкой скорби. Вероятно, Гатри потерял недавно близкого человека. Тарталья знает эту боль не понаслышке, поэтому смог разглядеть в нем толику его настроения. Тяжелые двойные деревянные двери раскрываются, и прохладный воздух из коридора врывается в нагретый кабинет. Тарталья чуть поворачивает голову на звук, и сердцу словно становится тесно в груди. Он едва сдерживается от судорожного вздоха, однако лишь бормочет: — Я уже думал, не дождусь, — и встречается с узкими глазами напротив. В них отражается он сам и пламя камина за ним, и в самой глубине плавленой карамели парень видит нечто большее — тёплый и пленительный свет неизведанной эмоции. — Я отошел на десять минут, Аякс, — мужчина специально растягивает имя Чайльда, смакуя его на языке и довольствуясь растерянным видом парня. Одежда рыжего нарушителя порядка покрыта тёмными пятнами, вероятно, землёй. И эта грязная задница сейчас отсиживается на его любимом диване лимонного оттенка… Улыбка Чжун Ли становится едва ли не угрожающей: уголки дёргаются вверх, когда его брови, наоборот, близятся к самим глазам. Тарталья смеётся и как никогда сильно хочет коснуться её губами. Но он не смеет, помня и прекрасно зная, кем является, а потому лишь захлопывает книжку и откладывает на столик подле себя. Поднимается с места, оглядывает свою одежду, хмурится, однако улыбка не пропадает с его счастливого лица. Он направляется к директору, который уже сел на свой излюбленный мягкий стул, откидываясь на его спинку и вздыхая. — Массаж не желаете, сяньшен? — Тарталья не спешит подходить ближе к мужчине, поскольку тот весьма непредсказуем. Может как согласиться, так и выгнать из кабинета, пожелав отдохнуть и поразмышлять в одиночку. Взгляд невзначай переходит на двери позади Чжун Ли. Они всегда закрыты, а что за ними — известно лишь самому мужчине. Возможно, Сяо тоже. Или Ху Тао, которая любит нарушать все правила и запреты школы с помощью своей способности. Честно, Чайльд завидует ей. Частично, ведь его сила — крутая, комфортная и красивая. Чжун Ли припечатывает рыжеволосого к полу одним только суровым взглядом. — Позволь спросить, — медленно начинает брюнет, складывая руки на груди и оглядывая танцующие языки пламени на свечах. Его тон отдается рыком, призрачным и низким. — Почему господин Рагнвиндр вновь донёс на тебя жалобу о порче имущества школы? Вероятно, то, как Тарталья сглатывает вязкую противную слюну, слышно даже за стенами кабинета директора. — Это не входило в мои планы, случайность, знаете ведь, что так бывает, — рыжеволосый заводит руки за спину и хрустит костяшками пальцев, вспоминая утро. Чёрт бы побрал этого Дилюка с его замашками. Подумаешь, чучело порвал. Они ведь учатся боевым искусствам, самообороне, в конце концов. И такая оплошность не должна никого волновать. Мужчина выгибает одну бровь, явно не веря услышанному. Тарталья мысленно с ним соглашается. — Обсудим позже твою выходку. Как там новенький, которому я просил показать школу? — Осваивается потихоньку, — парень прикусывает язык, осознав, что он не до конца провёл экскурсию и бросил вчера беднягу один на один с Лизой. Раз блондин жив, значит библиотекарше пока не за что его четвертовать и казнить. А вот ему строго-настрого запрещено посещать библиотеку после событий прошлых лет. Как школа до сих пор не развалилась после того, что он успел учудить за три года нахождения тут? — Присмотри за ним, пожалуйста. — Он какой-то особенный? — интересуется Аякс, присаживаясь на край стола и выгибая спину. Хруст позвоночника как рай для ушей, хочется совсем выгнуться и распластаться на деревянной лакированной поверхности, снести всё отсюда и притянуть к себе директора, который наблюдает потемневшими глазами за происходящим. Нельзя. — Всему своё время, Аякс, — голос Чжун Ли опускается на октаву ниже, и он начинает снимать одну перчатку с руки. Тарталья видит, как бледная перламутровая кожа выглядывает из-под чёрной блестящей ткани, видит жилистые пальцы, прослеживает дорожки извилистых вен, кажущихся мелкими змейками, и затаивает дыхание. Боится даже пикнуть, наблюдая за встающим мужчиной. Другой ладонью брюнет зачёсывает свои волосы назад, чёрные прядки с осветлёнными концами путаются меж длинных пальцев и крупных серебряных колец. Одаривает Тарталью снисходительной усмешкой и изучающим прищуром глубоких глаз, в которых разливается янтарь. Секунда, и Чжун Ли уже стоит безумно близко к Чайльду. Между ними какие-то чертовы пару сантиметров, которые рыжеволосый хочет преодолеть невероятно сильно, но одёргивает себя. Хватило один раз, потом директор избегал его чуть ли не месяц, если не больше. Однако медовые глаза с ленцой так пронизывающе смотрят сейчас на него, словно с желанием, будто бы в них пылает пожар. Чужая рука осторожно и даже нежно касается его лба, проводит мягко-мягко, как бы боясь навредить. Аякс ойкает, силясь увернуться от холодных пальцев, приносящих жгучую боль. Он не сразу осознаёт, что у него на лбу синяк, который и заинтересовал Чжун Ли. Уголки его розовых губ извиваются в слабой усмешке: — Ты как вообще так из лука стреляешь, что в итоге синяки остаются именно на тебе? — Аякс не слышит его, смотрит на тонкую полосу коралловых стрелок под его длинными трепещущими ресницами. Парень приоткрывает рот, да звука издать не может. Пялится на Чжун Ли как на бога — не хватает только нимба над головой и светящегося ореола. Сердце в груди вот-вот готово вырваться, раздробить рёбра в мелкую крошку. Ему кажется, он весь красный: кровь прилила к лицу, особенно к кончику носа и щекам. Жар покалывает внизу живота, сворачивается тугой змеёй и просится наружу. Грёбаный Чжун Ли, что же ты творишь с ним? Чайльд силится приблизиться к мужчине, тянется к нему, даже его сердце отдано этому невероятно шикарному, привлекательному азиату. Плевать, что между ними разница лет в пятнадцать, плевать, что они оба одного пола. И плевать, что он — ученик, а человек перед ним — директор. Тарталья уже изнемогает от своих чувств к Чжун Ли, всё его нутро требует схватить руками за плечи и притянуть к себе, поцеловать, вцепиться в шёлковые прядки волос, потянуть за хвост… — Нет. Нельзя. Вожделение как рукой снимает, и Тарталья без сил оседает на стол. Видит сожалеющий блеск в глазах брюнета, взгляд его более не спокойный и не игривый, он бегает по сторонам, лишь бы не смотреть на Чайльда. — Почему ты отталкиваешь меня? Всё, что между нами было — просто твоя дурацкая игра, да? — Аякс не замечает, как повышает голос на директора. Он вскакивает со стола, бьёт по нему руками, пока его тело трясёт и ломает от злости и разбившихся надежд. — Иди в свою комнату. Прошу, — ему пофиг, что голос мужчины практически ломается, столь слабый и молящий он. Либо директор притворяется, продолжая свою нервотрепную игру, либо действительно ему самому тяжело. Его и просить дважды не надо, он разворачивается и спешно покидает кабинет, громко хлопая дверьми. Стоящая рядом со входом Ху Тао подскакивает, прикладывая ладошки с окрашенными в чёрный ноготками ко рту, якобы удивляясь. По глазам видит, что она пришла недавно, значит вряд ли узнала что-либо из беседы, да и он не слышал, чтобы дверь приоткрылась. Прядки из её высоких хвостиков забавно торчат в стороны, образуя так называемых «петушков». На сгибе локтя у девушки свисает плетёная древесная корзинка с булочками, пахнущими мясом и смесью острых ароматов. Его слегка потрясывает, стоит только представить, сколько же в них перца. Азиаты чрезмерно любят острое, да? А вот у него от острого скручивает желудок в трубочку. Ху Тао внимательно пытается высмотреть что-то любопытное и компрометирующее на лице у злого Тартальи, сощуривает свои рубиновые глазки, подведённые красными тенями, и кивает с хитрой ухмылкой. Тыкает чёрным острым ноготком в расстёганные верхние пуговки, потом постукивает по своим щекам, намекая на красноту чужого лица. Не обращая внимания на то, что девушка старается его пристыдить, надумывая чего лишнего, Тарталья насчитывает на её пальцах три металлических кольца: на безымянном и два на среднем. Одно из них представляет собой человеческий череп, выкрашенный в белый, даже можно проследить едва различимые тёмные жилки. На задворках сознания возникает картина того, как над ним, покалеченным и с переломанными конечностями, полуживым, склонялась Ху Тао и нашёптывала нечто про то, что её дедушка — известный владелец ритуального бюро, поэтому запросто оформил бы ему сорокапроцентную скидку на похороны. Она успокаивающе поглаживала его по напряжённым перебинтованным рукам, зловеще улыбалась и приговаривала, что чуть-чуть — и он наконец покинет этот ужасный и безжалостный мир. Лицо Бай Чжу, сидящего тогда за ней, надо было видеть. У мужчины едва глаза не выкатились от шока, прежде чем он начал смеяться и повторять за девушкой. Уму непостижимо, как они его сразу в гроб не заколотили и не похоронили где-нибудь в глуби леса. Тарталье даже почудилось, словно он увидел белый свет в конце тоннеля во сне… Этой китаянке лучше никогда в жизни не переходить дорогу. Либо соберёт компромат на тебя на всю жизнь, либо закопает там, где тебя никогда никто в жизни не найдёт. Перехватив корзинку поудобнее, Ху Тао проскальзывает мимо рыжеволосого в кабинет директора, мягко прикрывая двери. Тарталья запоздало отсалютовывает ей ладонью и идёт к лестнице, сжимая и разжимая кулаки. Ей-богу, этот Чжун Ли скоро так его спровоцирует, что никоим образом не сможет отделаться. И Сяо его не напугает грозным видом и острым копьём в мускулистых руках.