Petrichor

Был тёплый июльский вечер. Они сидели подле голубого озера и пытались поймать мелких лягушек, но те успешно сбегали по кувшинкам далеко-далеко, сверкая своими перепончатыми лапками и громко квакая. Пока Итэр, высунув язык, силился пробраться через камыши за очередной жертвой, моча босые ноги, Люмин собирала растущие вокруг цветы, аккуратно переплетая зелёные стебельки между собой. Она порой высматривала в высокой траве порхающих бабочек, тянула к ним ладошки и улыбалась, когда летающее насекомое присаживалось на её пухлые пальцы, слабо шевеля крыльями с завораживающими рисунками. Зная о том, как они хрупки, девочка не желала причинять боль и слегка двигала рукой, чтобы бабочка летела дальше. Итэр внимательно за ней наблюдал, стоя на мелководье и ощущая, как мелкие камушки впивались в огрубевшую кожу ног. Тревога вперемешку с счастьем клубком завертелись в его грудной клетке, и он неуверенно положил на свои рёбра ладошку, сжимая хлопковую, чуть влажную футболку. Он до сих пор не привык к семье, приютившей их с сестрой, когда Люмин уже, казалось, успела адаптироваться и называла взрослых «мама» и «папа». А он не мог. Приёмные родители для него были чужими, с расплывчатыми лицами, едва различимыми. Слово «мама» никак не хотело срываться с его языка, как бы мальчик не старался. Взрослая женщина с суровым взглядом и выкрашенными в алый цвет губами пугала его, отталкивала всем своим внешним видом, поведением, аурой. Образ биологических родителей не складывался в детском разуме, словно их стёрли, уничтожили, вырвали из угасающих воспоминаний целиком. Будто их и не существовало вовсе. От этого Итэр тосковал и плакал, цепляясь пальцами за сестринскую руку, ночами прижимаясь ближе к тёплому родному боку, зарываясь в мягкие длинные волосы. Лишь Люмин помогала ему не погрузиться в бесконечные размышления, отвлечься от случившегося. Он не помнил, что случилось с мамой и папой. Он не помнил и их лица, всё связанное с ними — одно сплошное мутное пятно. Либо таким образом мозг пытался спасти бедного ребёнка, скрыть от него истину, чтобы Итэр не сошёл с ума и не впал в состояние депрессии. Люмин внезапно потянула его за край футболки, выдёргивая из прохладной воды, и усадила на помятую траву. Задорно ухмыльнулась, показывая кривые зубки — недавно она врезалась в фонарный столб, отчего молочный клык выпал. Девочка тогда кроваво усмехалась и пугала брата. — Держи, это тебе, — на макушку положили увесистый венок, сладко пахнувший цветами и вплетёнными редкими пухлыми ягодками. Итэр почувствовал, как ему в голову упёрлась острая веточка, и насупился. Люмин, сидевшая напротив, прикусила губу и захохотала ещё громче, убирая с его лица волнистые пряди, отливающие золотом в лучах заходящего за горизонт солнца. — Не думай о том, что случилось. Ты не сможешь их вернуть. Нам нужно привыкнуть к новым маме и папе, иначе нас снова ругать начнут, ты ведь знаешь. От шепелявости сестры захотелось улыбнуться, однако грустные глаза выдавали его с поличным. — Во всём виноват именно я, — он поднял глаза вверх, силясь увидеть венок, который ему сплела Люмин. Получилось разглядеть только насыщенные синие лепестки незабудок, трепыхавшихся от слабого ветра. — Ты ни в чём не виноват, — сестра покачала головой и перевела взгляд в сторону озера, подставляя лицо последним лучам летнего солнца. Редкие облака казались оранжевыми на фоне фиолетового неба, градиентом переходившего в персиковый оттенок на кромке леса. Мелкие муравьи бегали по оголённым икрам, перетаскивая в могучих тоненьких лапках других своих товарищей и всё необходимое для выживания. Итэр стряхнул аккуратно насекомых, привстал и направился обратно к воде. Собственное отражение трепыхалось слабыми волнами, искажалось, размывалось, практически подсвечивалось ореолом. Он снял с головы венок и медленно, нехотя опустил в озеро, чуть толкая вперёд рукой, чтобы тот поплыл дальше. Близнецы не успели попрощаться с родителями, посему это действие — дань погибшим членам семьи. Люмин подошла ближе и взяла брата за руку, и только тогда Итэр увидел одиноко стекавшую по пухлым щекам девочки слезу. Губы её больше не улыбались, наоборот, были сжаты и образовывали некрасивую бледную полоску. — Мы снова ночуем в подвале? — прозвучало, скорее, как утверждение, нежели вопрос. Ответом ему послужил лишь кивок со стороны Люмин, потянувшей его домой. Более девочка не улыбалась, не излучала привычные свет и радость. Задумчиво смотрела под ноги, но мыслями не делилась — ей это было не свойственно. Она не любила никого нагружать своими переживаниями, была сильной и независимой. Итэр хотел бы быть таким же, как сестра, но вечно прятался за её спиной. Надеялся, что в будущем всё изменится, и уже он будет защищать Люмин, а не она его. Люк издал резкий скрипучий звук, отчего захотелось закрыть уши ладошками, лишь бы не травмировать барабанные перепонки. Лестница вниз была тёмная, пугающая, казалась длинной и бесконечной. Люмин пошла первой, осторожно ступая по деревянным ступенькам и опираясь рукой на холодные стены, чтобы не кувыркнуться и не разбить себе нос, как однажды грохнулся их приёмный отец. Девочка иногда останавливалась, нашаривая во тьме влажную руку Итэра, а то тот отставал и желал вернуться обратно наверх, хотя уже и наступили сумерки. Ему не нравилось в подвале, тут было сыро, страшно, безжалостно холодно. Настолько, что ноги порою коченели или даже синели, отчего приходилось их растирать сильно-сильно или подносить близко к свечи, практически утыкаясь озябшими конечностями в дрожащие языки пламени и стекающий воск. Пол скрипел под осторожными шагами, в нос вбивался едкий запах сырости и чего-то тухлого, сгнившего. Люмин загремела близстоящими банками с маринадами и вареньем, зашуршала тканью дырявого пледа, которым им предстояло укрываться всю ночь. Она тыкнула пальцем в выключатель, и подвал осветился тусклой жёлтой лампой, образуя на стенах уродливые зловещие тени. Они уселись в дальний угол, поближе к окошку и комоду, на котором стояли маленькие свечи — много воска ушло на то, чтобы кое-как согреться и осветить окружающее пространство. Почему-то ночью всегда лампочка перегорала, а без света близнецы не могли: чересчур страшно. Со стороны лестницы послышались торопливые, но аккуратные шаги. В руках идущего гремели тарелки, по всей видимости, им несли ужин. Итэр сощурил уставшие глаза и прислушался, силясь определить личность человека. Тусклый свет осветил морщинистое лицо приёмного отца, его очки блеснули, скрывая наверняка сожалеющие глаза. Мужчина присел на корточки перед детьми и протянул им поднос с двумя тарелками. — Сегодня негусто, извините, ребятки, — грустно сообщил он и потупил взгляд в пол, лишь бы не встречаться глазами с бедными детьми, запертыми в подвале и вынужденными страдать от холода. Итэр не знал, почему он не вступался за близнецов, но не осуждал. Приёмная мать пугала всех, даже этого старика. Мальчик посмотрел на тарелку с тыквенным пюре и сухарями, сжал губы и постарался улыбнуться. Сестра уже взяла свою порцию и остервенело уминала её, громко гремя ложкой по посудине. Нет, их не морили голодом, кормили часто и вполне нормально, однако еда была пресная, чаще всего покупная. Мистер Гатри — отцом его назвать Итэр всё ещё не мог, — грустно улыбнулся, прежде чем снять с плеча вязаный плед и накинуть его на детей. Помахав на прощание, мужчина торопливо удалился. Сначала близнецы не понимали, отчего их «отец» такой дёрганый, нервный. Через некоторое время осознали: ему больно и тяжело смотреть на то, как собственная жена терроризирует бедных сирот. Какая-то психологическая травма, вероятно, у обоих была. Впрочем, Итэр не особо в этом разбирался, слишком маленький был, да и не хотел вникать в подобное, ему хотелось только подле Люмин находиться, гулять с ней, мечтать о том, что биологические родители живы. Потеря памяти пугала не только его, но и Люмин тоже, хотя она и не показывала это. Не хотела сильнее напрягать брата, брала все его обязанности на себя. Дети молча доедали остатки ужина, ни о чём не переговариваясь и даже не переглядываясь. Итэр жался ближе к тёплому боку сестры и зарывался носом в новый плед, принесённый мистером Гатри. Тот не особо грел, однако лёгкое ощущение безопасности дарил, навевал ностальгию о чём-то далёком, забытом. Он посчитал до трёх, прежде чем лампочка перегорела. Как знал. — Не бойся, сейчас нужно просто уснуть, а завтра мы сможем зайти в дом, — послышался тихий и спокойный голос сестры. Она взялась за прохладный мизинец Итэра, обнадёживающими движениями поглаживая фалангу и иногда сжимая, чтобы согреть. Итэр судорожно вздохнул и подсел ближе, бросая мимолётный взгляд на колыхающееся пламя свечи. Единственный источник света. Он силился не рассматривать тени на стенах и не всматриваться в них, боялся увидеть нечто потустороннее. Детское воображение подливало масло в огонь, причём часто. Спасибо Люмин, вечно успокаивающей заходящегося в истерике близнеца. — Гляди, там светлячок! Итэр проследил взглядом за пальцем сестры, обнаруживая у стекла слабо трепыхающееся светящееся тельце. Насекомое билось из угла в угол, отчего слышалось едва различимое жужжание. К сожалению, это его не успокоило и никоим образом не согрело, посему он схватился за краешек пледа и потянул сильнее, ближе к ногам. Уткнулся лицом в ключицы близняшки и прикрыл глаза, зажмурился, желая поскорее уснуть и пропустить эту наводящую панику ночь. Он снова мысленно начал отсчёт, в этот раз до десяти, предвкушая дикий ужас, который скоро ощутит во всей красе. Дыхание сестры замедлилось, и её голова опустилась на макушку Итэра: уснула. Оставила одного с бесконечными страшными мыслями, хаотичным потоком скользящих меж зарождавшейся тревоги. Десять. Скрежет когтей по бетонному полу донёсся из дальнего угла, ничем не освещённого и кромешно-чёрного. Итэр весь сжался и скукожился, словно изюм, и натянул плед на голову, сильнее вжимаясь лицом в приятно пахнущие волосы спящей сестры и сглатывая льющиеся слёзы. Его сердце, подобно хозяину, замедлило свой ритм и будто остановилось, болезненно бухнув о рёбра. Вся кожа покрылась гусиной кожей, пока тело заколотило в слабых конвульсиях. Озябшие ноги поджались, также прячась под короткой шерстяной тряпкой. Не смотреть. Не поднимать плед с лица. Не шевелиться. Нужно было попытаться уснуть. Под языком закололо, Итэр ярко ощутил то, как комок желчи подступил к горлу, а нос защекотало металлическим запахом крови и гнилью. Он широко раскрыл глаза, силясь сквозь мелкие дырочки в пледе разглядеть хоть что-то. Опустил пониже голову, заглядывая за край тряпки. Окоченевшими пальцами ног почувствовал нечто острое, длиннющее. Возможно, шершавое, неприятно колющее под самым ногтем. Мальчик опасливо выглянул на свой страх и риск из-под тряпки и окоченел сильнее. Изуродованное лицо незнакомого и невиданного существа казалось фиолетовым в причудливых огнях свечей. Кожу словно драли неистово когтями, старались сорвать, оголить череп. Бешеные огромные глаза с чёрными зрачками, расширившимися целиком в радужке, глядели хищно, кровожадно. Итэр заметил леденящие душу змейки-капилляры, лопнувшие по всей поверхности глазного яблока, практически залившие кровавым цветом белок. Век у незваного гостя не было, отчего создавалось ощущение, словно глаза вот-вот вывалятся на испуганного мальчика, оголяя глазницы. Он невероятно быстро скрылся обратно под пледом, лишь бы не смотреть более на это уродливое создание. Пытался сделать вид, что его не существовало, что он не был живым. Спустя одиннадцать лет Итэр встречается вновь с этой обезображенной мордой, а чувство страха намного ярче, нежели было в детстве. В этот раз оно видит его, любое движение — смертный приговор. Шевельнётся хоть немного, и его сожрут с потрохами, разорвут в клочья вытянутыми острыми когтями. Он совершенно не помнит, как выжил той ночью, и вряд ли сейчас ему пригодится подобная информация. Это что, тот кот так мутировал от ран? Нет, невозможно. Боковым зрением Итэр обнаруживает клубочек изумрудного меха, это явно не спасённое животное. Хотел бы он заявить, что этот факт немного успокоил его, но это была бы ложь. Тварь на потолке шевелится, вся поджимается, готовясь, вероятно, накинуться на блондина. А парень ничего и не может сделать, даже пикнуть: вдруг заставит существо быстрее его убить? Он боится взять одеяло и прикрыться им, боится бежать в сторону двери. Ничего вообще сделать не может, чёртов трус!.. Ведь незваный гость крупный, долговязый, почти во всю длину потолка. Иссушенные худощавые конечности подобно оголённым костям, согнуты, цепляются за верх. Итэр не очень хочет размышлять о том, насколько же это существо огромно. Оно не отводит от него взгляда, будто всматривается в самую душу, ищет что-то, вгрызается, как мошка, под кожу одними только глазами. Взгляд твари перемещается куда-то вправо от Итэра, и парень кидает беглый взгляд в ту же сторону, замечая встрепенувшегося кота. Янтарные глаза горят злостью и ненавистью, животное выгибает спину и громко шипит, чуть ли не кидаясь в сторону монстра. Мордочка искажена не только от ярости, но и от боли, однако он терпит и старается… защитить их? Да кошак же меньше этого существа, какого хрена он не боится этого?! Существо уползает вперёд, прямо над кроватью Итэра скрываясь во тьме. Господи. Как бы оно не свесило свою полусгнившую морду прямиком перед ним. Он не выдержит, нахрен задушит себя собственными руками! Гатри до сих пор не может дышать полной грудью, заходится в истерическом хохоте, пока из глаз струятся слезы. Он сжимает ладонями голову и силится дышать, хотя бы ртом… Но не ощущает воздуха в груди. Рыдает беззвучно, покачиваясь из стороны в сторону и кидая редкие взгляды на потолок, боясь вновь ощутить на себе те кошмарные глаза. Итэр едва чувствует, как ему в бок тычется когтистая лапа, пугается, дёргается, сжимается. Глядит, как загнанный в угол зверь, не успокаивается, когда осознает, что его пихает лапками кот, наоборот, ещё сильнее захлебывается в панике. Животное понимающе смотрит, будто знает, каково это, знает, что он испытал несколько минут назад. Итэр, кажется, сидит в таком состоянии до самого утра, пока через приоткрытые занавески не проникают первые лучи солнца. Он с бешено бьющимся сердцем вжимается в угол, невероятно сильно боясь высунуться из-за балдахина и заглянуть на потолок над кроватью. Эта тварь же там, да? Она никуда не делась, просто притаилась, ждёт подходящего момента, чтобы сожрать его… Дверь осторожно открывается, являя Итэру незнакомого парня. Он сначала не замечает блондина, задумчиво осматривается, кивает самому себе, прежде чем остановить взгляд своих глаз цвета боярышника на Гатри. Весь меняется в лице, бледнеет, убегает. Итэр хочет вскочить и побежать за ним, чтобы тот не оставлял его умирать, однако тот быстро возвращается с каким-то дымящимся напитком в кружке. «Держи, это должно немного успокоить», — и протягивает горячую жидкость офигевающему Гатри. Ему показалось, или парень даже рта не раскрыл? Он просто… услышал чужой голос в своей голове? Это как?.. Нахмурившись, блондин отпивает, по всей видимости, чай с лавандой. Прогорклый, с ярким привкусом цветов и нотками мяты, горячий, однако не обжигающий язык. «Ну как, получше?» — улыбается незнакомец, и да, Итэру не показалось. Он рот не открывает, вообще. И губами не шевелит. Что за фигня? — К-как ты раз-зговариваеш-шь? — дрожащим голосом осведомляется Гатри и сильнее черпает чаю из кружки, наслаждаясь не столь вкусным, однако же бодрящим и приятным напитком. «Я телепат. Меня зовут Каэдэхара Казуха, я твой сосед, по всей видимости. Должен был жить на этаж выше, однако поселили сюда в силу нехватки места. Не переживай, твои мысли читать не буду, мне это совсем не нужно», — парень направляется к двери, берёт за ручку чемодан и ставит его возле кровати напротив. Садится и внимательно рассматривает Итэра, внезапно переводя взгляд на огромную пушистую тушу подле него и хмурясь. Затем его лицо разглаживается, губы вновь растягиваются в лёгкой и приятной улыбке. — Казуха?! — блондин аж подскакивает на месте и немного оживает, чуть не разлив чай на спящего кота. Неплохо бы сменить ему бинты, но придётся опять идти к медпункту, вдруг его отчитают за воровство, ну-у… одолжение бинтов? Парень слегка щурится, тихо ухмыляется: «С утра точно им был». — У мен-ня к тебе много вопросов! Новый сосед потягивается, расправляя узкие худощавые плечи и переплетая длинные, как у пианиста, пальцы, плотно обмотанные бинтами, меж собой. Волосы его слегка вьющиеся, белоснежные, блестящие, словно шёлк, аккуратно ниспадающие на ключицы. Выкрашенная в красный прядка маячит в сильном контрасте. Однако она подходит глазам Казухи, яркая, запоминающаяся, как ягоды или красные пионы. Каэдэхара такой же бледный, как и Итэр, но выглядит живее. Симпатичный и невероятно притягательный, располагающий на разговор. Он склоняет голову на бок, после чего Итэр слышит в своей голове: «Я внимательно тебя слушаю». Но Гатри не находит нужных слов сразу. Он завороженно наблюдает, как плавно Казуха открывает замок своего чемодана перебинтованными пальцами, как осторожно первым делом достаёт оттуда фоторамку и тут же прячет её в ящике прикроватной тумбы, и как эти длинные пальцы вновь пропадают в тёмных недрах чемодана. Воспоминание о чудовище, цепляющемся за потолок прошлой ночью, вспыхивает в голове с новой силой. Он вспоминает эти нечеловеческие лапы, и вовсе неясно, где там заканчиваются пальцы и начинаются когти. Эти когти... Те раны на прекрасном хрупком теле его сестры... Возможно ли, что именно эта тварь убила Люмин? Одно ясно точно: это сделал не человек. Итэр не знает, как долго находился в оцепенении, но вновь приходит в себя лишь когда осознаёт, что Казуха уже какое-то время сидит смирно, прожигая его взволнованным взглядом. По спине пробегает лёгкая дрожь. Вопрос ясно читается в глазах парня, но голоса в голове Итэр не слышит и решает вернуться к тому, с чего хотел начать. — М-мне сказали обращаться к тебе по поводу безумства от особой силы, — неуверенно подбирает слова блондин и почёсывает до крови запястье, лишь бы угомонить остатки дикой тревоги. Казуха молчит, но взгляда не отводит. Словно читает мысли Итэра, и у него даже появляется ощущение того, как в его голове копошатся, что является, вероятно, наваждением. «Ты про девастатов, полагаю», — наконец проецирует он свой голос в мысли Гатри. — Девастаты? Как… опустошение, что ли? «Верно. Люди, неспособные контролировать собственную силу, в конечном итоге сходят с ума и погружаются во тьму, поверь, это отвратительный и болезненный процесс. Таких, к сожалению, невероятно много. Не каждому дано всецело подчинить себе особенность. Больше всего превращению в девастата подвержены эмпаты, телепаты… все, кто может разделять чувства и прочие ощущения людей», — алые глаза Казухи наполнены тоской, тёмные, отчаянные. Губы его поджаты, дрожат. — «Вероятно, тебя интересует вопрос, как я сам таким не стал? Я мог, естественно, и был подвержен такому исходу… На самой грани находился. Ты можешь представить мириады голосов в своей голове? То, как они бесперебойно говорят, кричат, бессвязно плутают в мыслях, а ты не в силах заглушить их ни музыкой, ничем. Ночью тоже. Они не стихают, наоборот, нарастают и разрывают сознание в тиски, заставляя забиваться куда-нибудь подальше, включать музыку в наушниках на всю громкость, так, что кровь из ушей идёт». Казуха замолкает, и Итэр ведёт нервно плечами, представляя себе картину того, насколько же трудно было парню жить в мире, окутанном шумом. Сойти с ума проще простого... Он позволяет себе прокомментировать услышанное: — Другие тоже могут превратиться в девастатов?.. Они же… выглядят так, словно с них кожу сняли и такие фиолетовые, с выпученными глазами, да? «Ты прав. У этих существ практически ничего общего с людьми не остаётся, они и мыслить неспособны, ведомые какими-то своими инстинктами, которые никому неизвестны. Я не сильно осведомлен обо всём, делюсь прочитанным и узнанным от директора и прочих людей, а так же своим опытом. Честно, не видел их лично, но мне описал их, мм, старшекурсник Сяо. Полагаю, он встречался с ними лично», — Казуха загадочно улыбается, хотя обсуждаемая тема никак не вяжется с радостью и прочими положительными эмоциями. Итэр бледнеет, а Казуха ещё шире улыбается, отчего и его глаза щурятся. Он что-то знает?! — Ты не умеешь говорить? — Гатри мягко хлопает пальцами по своим губам, намекая соседу, что именно он имеет в виду. «С самого детства мог только мычать. Реального голоса у меня нет, я не умею кричать, разговаривать. Если попадал в передрягу, было тяжело выкарабкаться, поскольку ни у кого не мог попросить помощи. Родители считали, что я немой. Полагаю, они частично правы. Лишь в этой школе я научился разговаривать мыслями», — делится спокойно своим прошлым Каэдэхара, доставая вещи из чемодана и раскладывая их в комоде. Оборачивается через плечо, сообщает: «Ты спрашивай, не бойся, на всё, что могу, отвечу». — По поводу того, что ты был на грани… продолжишь? Мне интересно, — Итэру неудобно спрашивать, но раз Казуха позволил, почему бы и нет? Тем более, любая информация касательно неизвестного ему мира — полезная. Он, вероятно, самый неосведомлённый ученик в школе. Машинально Гатри поглаживает спящего кота и улыбается, когда тот переворачивается на спину и подставляет живот. Больно смотреть на проступающие через бинты капли крови, однако кот наслаждается ласками, несмотря на то, что дремлет. Бархатистый голос вновь слышится в голове: «Ах, да, прошу прощения. Я не мог никак контролировать чужие мысли и голоса, мне было тошно и противно, ведь я слышал то, что никому не позволено. Конечно, мысли смешивались и что-либо адекватное различить было трудно, но когда людей вокруг становилось мало или я находился в лесу, я чётко осознавал, кто о чём размышлял. Мне это не нравилось от слова совсем. Когда же людей — тысячи, я действительно сходил с ума. В один из таких приступов мне совсем плохо стало, и тогда меня пригласили в школу. Сомневаюсь, что тебе интересно слушать, как я преодолевал все встреченные трудности, но могу сказать одно: сидел некоторое время на таблетках». — Таблетках? Что за таблетки? «Они блокируют способность, временно стирают её. Но они опасны, поскольку вызывают сильнейшую зависимость. Помогают и разрушают одновременно, если злоупотреблять ими. Мне понадобился год здесь, чтобы научиться не слышать поток чужих размышлений, отталкивать их, концентрироваться на чём-то определённом. Мне до сих пор некомфортно рыться в головах других людей, ведь в них — всё сокровенное, чужое, то, что никогда не должно кому-то раскрыться, тем более таким образом. Разговаривать получилось быстрее, неудобно было постоянно что-то писать на бумажке и показывать», — Казуха собирает волосы в низкий хвост и приоткрывает шторы, глаза его на солнечном свете горят алым пламенем, переливаются, как самые настоящие рубины. — И много… людей в школе обратилось? — узнанная информация сворачивается в огромный комок, оглушительным ударом прокатывающийся по и без того истерзанному сознанию Итэра. Мир куда сложнее и страшнее, чем описывают в книгах и показывают в фильмах. «Не знаю, но каждый год кто-то умирает от когтей девастатов. Причину нападений никому понять не дозволено, что печально. Повторюсь, я мало что знаю, особенно насчёт девастатов. Это — разрушительные существа, опасные… Я не уверен, можно ли их как-то уничтожить. Слышал, они неуязвимы». Вязкая слюна противно щекочет горло, и Итэр старается её поскорее сглотнуть. Божечки, тут и люди умирают. И директору совсем плевать на такое?! Почему ничего не меняется… Но больше всего покоя не даёт другая мысль: «... кто-то умирает от когтей девастатов». Тогда, верно, Люмин... — Я видел девастата сегодня ночью, — решает, что должен рассказать об этом. Им жить вместе, а это уродливое существо сидело пару часов назад на потолке и капало своей слюной на пол. Блондин боязливо вскидывает глаза наверх, но следов от когтей нет, как и других следов пребывания мистической твари. Казуха останавливается, застывает изваянием и шокировано глядит на Итэра. «Где?» — Он… свисал с потолка. Я думал, умру нахрен, извини за выражение, — парень осторожно показывает на местечко над кроватью соседа, хочет ещё чего сообщить, но его снова бросает в дрожь. «Невозможно… как он проник в школу? И… как ты вообще живой остался?» Обладатель белоснежных волос ошарашенно садится на мягкую кровать и как будто онемевает. Судорожно скребёт пальцами под бинтами; глаза его мечутся туда-сюда, в итоге останавливаясь на коте. Тот всё так же лежит пузом кверху, приоткрыв пасть и нежась в лучах солнца. «Кот». — Кот? «Да, вероятно, он спугнул девастата. Если в нём много тёмной энергии, вполне возможно, что наполненному тьмой монстру будет больно находиться рядом. Ну, знаешь, накопительный и усиливающий эффект». Итэр подхватывает животное и расцеловывает его сонную мордочку, а кот, едва придя в сознание, цапает его зубами за нос и отворачивается, отпрыгивает в сторону, боязливо косясь на взбунтовавшегося блондина. Казуха раскрывает рот и прикрывает его ладошкой, кажется, скрывая улыбку. Он такой же мертвенно-бледный и шокированный, но сразу же забывает про услышанное, когда дверь комнаты резко открывается, и на пороге возникает низкий парень с косичками, кажется, его зовут Венти? Тот, которого мистер Рагнвиндр отчитывает практически каждый урок за пьянство. Он мажет мутным взглядом по лицу блондина и ехидно вопрошает: — Вы видел-ли, ик, кактус такой… с ножками… сер-ринь-ик-ий? Итэр хмурится и пытается понять, что только что спросил Венти. Брюнет, видимо, вообще не думает об этом, считая, что сказал всё правильно и все всё поняли. Он махает рукой взъерошенному коту, а тот в мгновение ока спрыгивает с кровати и несётся к удачно открытой двери. — Эй, стой, — кричит Итэр вслед сбежавшему раненному коту и пытается рвануть следом, но замирает через пару шагов, хмуро глядя на хихикающего парня, напившегося с утра пораньше. Глупая сцена не длится долго: за спиной Венти появляется другой парень и тянет его за ворот рубашки. Крепко ухватив мелкого паренька одной рукой, второй он проводит по персиковым волосам, собранным в неряшливый пучок на затылке. — Извините его. Белочка, — спокойным хриплым голосом поясняет состояние друга высокий незнакомец, пожимая плечами и невинно улыбаясь, и Итэр чуть пугается длиннющих клыков, — понимаете, да? — А? Ага, — мямлит Итэр под протяжное, но, благо, тихое завывание Венти, тянущего руки к шее друга: — Но-орти, ик, у иголочек вы-ик-росли ножки, — паренёк по-прежнему хихикает, но, кажется, готов вот-вот расплакаться, — и он убежал. Незнакомец посылает Гатри очередную виноватую улыбку и, придерживая повисшего у него на шее пьяного Венти за талию, скрывается в коридоре, стараясь, чтобы крылья парня не задели косяк. Итэр стоит ещё несколько секунд в полном оцепенении, слыша, как из коридора доносятся чужие возмущения. — Это кто? Казуха едва сдерживает смех. Интересно, он вообще может… смеяться? «Ты про Венти? Или Норта? Они соседи». — А это? — Итэр постукивает пальцем по своим маленьким клыкам, и Казуха понимающе кивает: «Норт, считай, самый настоящий вампир. Не видел, правда, чтобы чью-то кровь сосал, но суть ты понял». Сосал… кровь? Итэр густо краснеет и силится отогнать безумные и пошлые мысли из головы. Господи, да откуда они только взялись?! Только что обсуждали окружающий пиздец, а теперь стоит посреди комнаты краснющий, как рак, и пытается осмыслить всё произошедшее. Какой, блять, кактус с ножками? Чего он там наебенился?! И всё же, ночное происшествие неплохо так потрепало нервы. Необходимо наведаться к директору, судя по словам Казухи, появление девастата в школе — очень и очень плохо. Итэру не хочется, чтобы кто-то погиб. А ещё неплохо бы найти и вернуть домой кота, пока его кто другой к себе не прихватил... Или не выгнали на улицу.

***

— Блять, хорош там наяривать хуй свой, дай поспать, козлина! Доносится громкий злобный крик со стороны закрытой фиолетовыми занавесками балдахина кровати Скарамуччи. Слышится чужое копошение и кряхтение, тихие «блять» и «сука», отчего хочется заржать в голос и кинуть подушку в друга. — Да пошёл ты, я не дрочу сейчас, — вздыхает Тарталья и щёлкает кнопку блокировки на айфоне. — И нехер орать, я не виноват в том, что тебя бортанули и у тебя недотрах. Связь плохо ловит в комнате, и это бесит значительно сильнее, чем ворчание Скарамуччи, кроющего его трёхмерным русским матом. Чайльду плевать. Сейчас ему просто необходимо позвонить сестре, узнать, как там родители и Антон с Тевкром. Внутренняя тревога слабая, и всё же не даёт покоя, впрочем, желание услышать родные голоса наравне с ней. Залитый лунным светом пол холодный, липнет к босым ногам. Чайльд осторожно проскальзывает через дверь, надеясь, что чуткий Мучча не станет пиздить его по возвращению тапками. Он кладёт телефон в карман ночных штанов и спускается по лестнице, щурясь в темноте и стараясь не шуметь. Через приоткрытое окно на первом этаже дует прохладный ветерок, и парень ёжится в своей лёгкой худи. Он глядит на тропинку, окружённую кристальными бабочками, и едва сдерживается от внезапного желания сфотографировать сию красоту и отправить Тоне. Нельзя. Она — обычный человек. Несомненно, сестра никому ничего не расскажет, а вот телефону доверять нельзя. Мало ли кто его мониторит. Чжун Ли задушит его, сто процентов. Посему все прихоти отбрасывает в сторону и набирает номер Тони, слушая долгие гудки и предвкушая радостный звонкий голосок. Однако сестра трубку не поднимает, слышится лишь: «абонент вне зоны действия сети, перезвоните позднее». Он сдавливает челюсти, скрипя зубами и втягивая медленно воздух. Смотрит на луну, скрывающуюся за редкими облаками, и яркие звезды, разбросанные по всему небу. Такое в городе ни за что не увидишь, только в деревнях и горах, либо же далеко-далеко, где искусственного света мало. Навевает воспоминания о родном городке, хотя он и приехал на остров совсем недавно, однако успел раз сто соскучиться по семье. Тоня извини, говорить не могу, в больнице сейчас 22:30 Не зря его пятая точка била тревогу!

Что случилось? 22:30

Тоня Антон дурак, полез к лошади соседской, а она его копытом… у него ребра сломаны, отец чуть не поседел от ужаса 22:32 Ноги подкашиваются, становятся, как желе, и он присаживается на корточки, быстро печатая ответ:

Матерь божья, он живой там? Пожалуйста, скажи, что да! И сообщай всё касательно его состояния… 22:33

Тоня живой, проорался от души и спит. пельменей мама ему принесла, радостный такой был. по жопе не получил, но после выздоровления, уверена, хана ему 22:35 Тарталья не может сдержать улыбку, позволяя себе усмехнуться: это ведь так похоже на Антона.

Хорошо, от меня тоже получит! :D посылка с алика пришла? там вроде твоя фигурка и ещё чего. И пишите почаще, соскучился. Фотографии тоже жду, обижусь, если ничего не пришлёте!!! 22:37

Тоня да-да, спасибо огромное. тебе привет от тевкра, кстати, он сломал игрушку одноглазика. ладно, я пойду, меня зовут. мы все тоже очень скучаем по тебе и ждем на новый год. и жду вестей касательно твоего любимого мужчинки))) 22:40 Кровь приливает к щекам, и Тарталья чувствует, как лицо пылает. Он чешет шею, укушенную комаром, и убирает телефон в карман, пока сердце совершает кувырки. Невзначай бросает взгляд в сторону школы и видит горящий свет посередине второго этажа, прямо в кабинете директора. Обычно в такое время Чжун Ли уже спит, старенький, как никак. Хотя и невероятно сексуальный в таком возрасте, сколько ему там, под сорок? И не разглашает ведь год рождения, зараза! Но, кажется, у многих азиатов так. Аякс уверен на все сто, что тот же Сяо наверняка в сорок лет будет таким же молодым и соблазнительным, не для него, конечно, но для кого-то так точно. Засучив рукава, рыжеволосый спешит в здание школы, предвкушая реакцию директора. Воздух вокруг холодный и чистый, влажно оседает на траве и собирается капельками росы. Ноги промокают, однако он продолжает торопливо бежать по ступенькам и врывается в кабинет, встречаясь с любимыми глазами цвета плавленой карамели. Только вот они искажены от боли, как и густые выразительные брови. Чжун Ли стоит возле рабочего стола и шипит, вдевая нитку в иголку и поливая её спиртом. Лицо у него бледное, изнеможённое, волосы растрепались, местами стали похожими на птичье гнездо, образуя колтуны. Мужчина полураздет, на нём лишь чёрные узкие брюки на высокой талии, за краем — поджатый живот с едва различимыми кубиками пресса, в этом плане Аякс был крупнее и более накаченным. Директор косится на него, дарит полуулыбку, пробивавшуюся сквозь отражение мучения и лихорадки на лице. На груди рваная рана с капающей чёрной жидкостью вперемешку с бордовой кровью. — Боже, что с тобой случилось? — Тарталья подскакивает к мужчине и пытливо заглядывает в золотые глаза, ища малейший признак страха, но не находя его. Буйство чувств отзывается лёгкой эйфорией в голове, и покалывающее ощущение в животе продлевает удовольствие. Нет, ему не нравится то, что Чжун Ли страдает. Ему нравится вид перед ним, не рана. Грёбаный извращенец. — Канбрисы пробрались слишком близко, — одними губами произносит брюнет и морщится, а Тарталье нестерпимо хочется сбежать, укрыться в своей комнате и… неважно. Стыдливо пряча глаза, он старается сформировать какой-либо ответ. — С чего ты взял? — у него мгновенно пересыхает во рту. Он рассматривает четкие ключицы, то, как чужое адамово яблоко дёргается, как Чжун Ли поджимает живот. — Слюна Бай Чжу не помогает? — Я просил тебя приглядеть за Итэром, — сурово напоминает брюнет, игнорируя голодные взгляды рыжеволосого парня. Руки ослабленные, дрожат, а иголка вот-вот выскользнет из потеющих пальцев. Зараза глубоко проникла, вероятно. — На него напал канбрис в лесу, недалеко от школы. Не знаю, что они тут забыли, но это плохо, — по бледному измученному лицу крупными гроздьями катится пот. — От тёмных сущностей сила Бай Чжу бесполезна, она только обеззараживает и обезболивает, ты всё это прекрасно знаешь, Аякс. А теперь, будь добр, помоги зашить рану. Эти слова больно режут по нутру. Он прослеживает глубокую витиеватую рану, которая испещрила красивую мужскую грудь, и острый укол совести бьёт в самое сердце. Ну куда он пялится, когда человеку нужна помощь?! Тарталья складывает бинт в несколько раз и склоняется совсем близко над несравненным телом перед собой, успевая уловить проступившую розоватость четко выраженных скул, прежде чем Чжун Ли поджимает губы и слегка отворачивается. Времени бегать и искать чистую воду нет, потому парень взмахивает рукой, перебирая пальцами в воздухе. Образовавшаяся над ладонью вода плавно скользит по израненной коже, и директор сильнее сжимает челюсть и губы. Тарталья бесстыдно наблюдает за тем, как меняется выражение любимого красивого лица, едва ли контролируя мысли и желание разъединить тонкую полоску чужих поджатых губ своими. Но и не забывает о своём задании, бережно промывая и промокая рану на крепкой груди. Убедившись, что в рваных кровоточащих полосах не осталось чёрной ядовитой слизи канбриса, Чайльд поливает руки спиртом, принимает иглу из чужих рук и ощупывает края раны, заставляя мужчину сильно напрячься, однако тот покорно терпит, а румянец тем временем усиливается у обоих. Аякс успокаивающе приговаривает бредятину и поглаживает Чжун Ли по плечам перед тем, как осторожно начать стягивать края увечья, делая первые стежки. Кожа податливая, мягкая, так легко пронзается иглой, аж жуть берет. Брюнет стоически терпит пронзительную боль первую минуту, хватаясь за край кофты парня перед собой в мольбе дать секундную передышку. — Как ты умудрился дать сцапать себя? — вопрошает рыжий, отвлекая мужчину хоть как-то. Он нервно жуёт нижнюю губу и хмурится. — Канбрис недавно поел, поэтому был невероятно силён. Мне удалось уничтожить его, но тот оказался проворнее, — поясняет Чжун Ли, пока Аякс продолжает шить. Рыжий даже удивлён, что тот почти не издает звуков. Вероятно, не впервой. Вроде как у директора полно шрамов на спине, он точно не помнит, мельком видел. Тарталью душит волнами жара. Он не понимает, от камина ли это, туманящего сознание соблазнительного вида или еле различимого шипения со стороны директора. Последний стежок, и он завязывает крепкий узел, отрезая остатки нитки и откладывая иглу на стол. Тарталья аккуратно, почти невесомо проводит пальцем рядом с уродливой линией чёрных нитей и надеется, что шрам останется незаметным. Ему не раз приходилось латать себя, посему зашивать кого-то — не страшно. По крайней мере, теперь. Напоследок полив рану спиртом, парень фиксирует её бинтами и ободряюще хлопает по плечу брюнета, нежно спускаясь рукой ниже, очерчивая крепкую грудь и затаивая дыхание. Весьма вовремя, идиота кусок, куда лезешь-то?! Однако Чжун Ли не отталкивает, светящимися глазами с интересом наблюдает. Чайльд до последнего держит зрительный контакт, приближаясь губами вплотную к лицу директора и кладя руку чуть выше его колена. — Мне продолжать? — тихо спрашивает Аякс. Чжун Ли кривит губы в усмешке и чуть склоняет голову, отчего его золотистые кончики чёлки прячут пытливый заинтересованный взгляд. Аякс, прозрачный в своих намерениях, склоняется ближе, дотрагиваясь до чужих волос на затылке, заставляя чуть задрать голову. Мужчина смотрит на него сверху вниз, и Тарталья безошибочно узнает эмоцию, пляшущую в глубине янтарных глаз вместе с отражением огня камина. Играется с ним, хитрый лис. Искушает. Вспышка зеленоватого цвета блестит на коже Чжун Ли, и Тарталья мгновенно отпрыгивает от него, опираясь задницей о стол и смотря на появившегося в кабинете Сяо. Он часто дышит, грудная клетка заходится в быстром темпе, глаза парня сощурены и смотрят с глубокой неприязнью на рыжего. Ей-богу, Сяо, всё взаимно. Ты не представляешь, как. — Ты чего так поздно? — Аякс не узнает собственный охрипший голос, облизывает сухие губы, когда Сяо непроизвольно копирует его жест. — Девастат был в школе, — чеканит брюнет и упирается ладонью в спинку дивана. Его ведёт в сторону, он впивается ногтями в мягкую обивку и сжимает челюсти, отчего желваки становятся отчетливее.