Petrichor

— Я… что? Могу почувствовать, как умирали люди? — одеяло, больше похожее на простыню, комкается в бледных пальцах и тихо потрескивает под натяжением. Глаза Итэра широко раскрыты от неверия, поддёрнутые дымкой и чуть тусклые, бегают по лицам окружающих, силясь найти хоть один адекватный ответ на свой вопрос. Все помалкивают, внешне не поддаются навалившейся лавиной панике. Неожиданно немногословный Скарамучча сидит на подоконнике, сложив руки с покрасневшими костяшками на груди и прижимаясь щекой к холодному стеклу окна, за которым не видно ничего, кроме кромешной тьмы и пары-тройки кристальных бабочек, порхающих в отдалении над кустарниками. Вторая сигарета тлеет в его узловатых пальцах, и он стряхивает пепел на улицу, косясь на мешающего настойку из сахарных цветов Бай Чжу. Продолговатая склянка с узеньким горлышком в руках доктора звенит, а салатовая жидкость громко бурлит, словно он её подогревает, а не попросту водит в ней тонкой деревянной ложечкой. «С чего ты взял, что у него такая способность?» — бархатистый голос обволакивает разум, а взор алых глаз Казухи направлен на Сяо, рассматривающего бутыли всевозможных размеров на стальном блестящем столе и прочие ингредиенты и медикаменты, тщательно расставленные на полочках или закрытые за стеклянными стеллажами. В медпункте сильно пахнет ягодным терпким сиропом и мятой, резко — спиртом. Так сильно, что, кажется, можно опьянеть от одного запаха. Ко всей этой феерии тянется резкий запах табачного дыма. Благо, для Итэра все ароматы приглушены — в ноздрях у него вата, пропитанная раствором неясного содержания. Думать о том, что конкретно использовал доктор, не хочется. Хватает того, что в лечении он применяет собственную слюну. — Он чего-то испугался, после чего его подкосило, — жмёт плечами брюнет, явно не имея ни малейшего желания как-либо участвовать во всеобщей беседе. Итэр невольно бросает на него заинтересованный взгляд и тут же отводит, встретившись с чужим, равнодушным. Что-то внутри так медленно покрывается трещинами каждый чёртов раз, когда он осознаёт, что подружиться с этим парнем вряд ли получится. — Если люди пугаются, разве у них начинается кровотечение? — Вы не видели, что ли? — вновь подаёт осипший слабый голос Итэр, закутываясь плотнее в толстое одеяло и вздрагивая. Его потряхивает, однако дикий ужас более не раздирает изнутри рёбра, не душит ледяными лапами, вцепляясь когтями в горло. Лицо его, вероятно, бледное и болезненное, но кровь более не струится из носа, глаз и ушей. Остался омерзительный солоноватый привкус железа, не более. Да и больно не было, нет. Больно было внутри, глубоко внутри. Там, докуда не достать. — Эта девушка, Катрин, подскочила и схватила меня за руку, — блондин тыкает в своё запястье, на котором едва различимый синеватый след. Хмурится, осознавая, что проявился тот лишь сейчас. — И сказала, м-м, что-то вроде «ты во всём виноват», или как-то так. Его ослабевшую руку перехватывает другая, более крупная и загрубевшая, ледяная, с шершавыми мозолями на ладонях. Сяо сосредоточенно разглядывает синяк от жёсткой хватки, проводит плавно, невесомо, лишь кончиками пальцев проходится по коже, слегка задевая ссадину. И размышляет. — Никто не подскакивал. Девушка как валялась мёртвым телом, так и валяется до сих пор, никаких признаков жизни она не подавала, — безрадостно озвучивает мысль каждого присутствующего в медпункте мрачный, как туча, Тарталья. Слова Аякса разом перекрывают кислород, словно шею сдавливают плотной петлёй, и заставляют сердце стучать так быстро, что на мгновение Гатри сомневается в твёрдости своей грудной клетки и рёбер. Оно глухо отдаётся где-то в горле или в голове, заставляя приложить озябшие подушечки пальцев к шее. Яремная вена пульсирует неистово. Лёгкая морщинка возникает меж бровей Сяо, и он освобождает хрупкую ладошку из своей, отходя к стулу. — У тебя способность видеть мёртвых, — предполагает спустя две минуты напряжённой тишины он, такой вроде спокойный и собранный. Раздражённо проводит рукой по крашеным растрепавшимся волосам. Весь вид парня так и кричит о том, что ему противно находиться подле разговорчивых экстравертов вроде Тартальи и Скарамуччи. Лишь к Казухе он относится нейтрально, с неким одобрением и благосклонностью. — Ты видел до этого что-то странное? — Тарталья пялится в экран айфона и кому-то ожесточённо пишет, клацая пальцами по дисплею и периодически выгибая брови в противоречивых эмоциях. Сперва можно подумать, что он — открытая книга, бери да читай, но отчего-то Итэру тяжело отличить настоящую улыбку Аякса от фальшивой, ведь они абсолютно одинаковые. Мечта — уметь так искусно управлять мимикой и скрывать переживания. Сяо тоже молодец, абсолютно нечитаемый и непробиваемый. — Странное? — не нравится ему всё это, совершенно. Словно от него что-то утаивают, оттягивают страшный секрет, который вмиг разрушит его жизнь сильнее, чем когда-либо. — В сентябре ты побежал за Эи, с какой целью? — окно тихо прикрывают, и Скарамучча слезает с подоконника, отряхиваясь от несуществующей пыли и грязи. Со стороны Бай Чжу доносится кашель, и мужчина подходит к Итэру, прося раскрыть рот и заливая туда немного настойки из цветов. На глазах собираются мелкие слезинки, которые он быстро смаргивает. Видимо, доктор добавил ещё какой ингредиент, да и не особо это важно, Гатри не следил за всеми его махинациями. Он силится вспомнить, кто такая Эи, прежде чем его лицо вытягивается. Боже, девушка, угрожающая ему… — В начале учебного года я познакомился с ней, но она представилась «Макото». Не знаю, может, это какая афера была, в любом случае, при новой встрече Эи меня чуть не придушила, — сообщает парень и берёт стакан с лекарством, отхлёбывая и вновь кривясь. Он ёжится, высовывает от брезгливости язык и чувствует, как приподнятый кончик его носа морщится. — А, она мне тогда булочку дала, а когда я отвлёкся, её и след простыл, как и угощения. — Ты не мог видеть Макото. И Эи не стала бы шутить, — подозрительно пугающим и холодным тоном чеканит Мучча. Итэр вскидывает голову и встречается взглядом с тёмными фиолетовыми глазами, льдинами вонзившимися в его мелкую фигурку. — Почему?.. — Она мертва, — звучит как гром средь ясного дня. Скарамучча облокачивается на стену и поджимает губы, превратившиеся в бледную полоску. Ментальное и физическое истощение отражается на его лице: бесконечная усталость, сонливость, выпадение из реальности, крупные чернющие мешки под глазами, в которые, вероятно, однажды и сам парень сможет поместиться. Его костюм под стать состоянию: зомби. Даже грим не нужен. Мертва. Макото мертва. Он видел ходячий труп. Девушка тогда выглядела живой, реальной, очаровательно милой. Ничем не отличишь от существующего человека, не лежащего и не гниющего в гробу, ну, или не сожжённого в пепел. Итэру и сказать нечего, он находится в каком-то странном, отрешённом состоянии, толком не зная, как ему воспринимать полученную информацию. Почему Скарамучча так остро реагирует? Он его обидел? Как? Гатри бегло пробегается по лицу знакомого взглядом, отмечая фиолетовый оттенок волос и глаз, такая схожая с Эи и Макото внешность… Боже, неужели?.. — Она твоя родственница? — мямлит, проглатывает слова блондин, отворачиваясь в сторону, лишь бы его не разорвали в клочья. — Тебя ебать не должно. Несмотря на грубый, ранящий его добродушную натуру ответ, Итэру хочется высказать слова поддержки, соболезнования, подойти к парню и заключить в объятия. Вряд ли тот отреагирует адекватно, учитывая, как его руки потряхивает, а очередная сигарета проскальзывает меж беспокойных пальцев (что получает, наконец, неодобрительный взгляд со стороны Бай Чжу). Зато Гатри станет легче, ему знакомо это чувство опустошения и утраты. Наконец ему стала ясна спрятанная в глубине души Скарамуччи печаль, тщательно приправленная ядовитой улыбкой и глупыми шутками. Хоть и ответили неопределённо, но Итэру всё стало понятно. Он не обижается — привык быть мягкосердечным, добрым, в некоторой степени наивным. В отличие от строгой и жёсткой Люмин. Хотелось быть подобным ей, и всё же не получается подавить в себе эту слабость, чрезвычайное желание помочь всем и вся. — Я видел мертвеца?.. Но почему тогда я больше не встречал её? — развеивает накалённую до предела тишину вполне логичным вопросом и мнётся, боясь смотреть на Скарамуччу, который продолжает прожигать взглядом бедного парня, уменьшающегося на глазах. Кажется, словно тот сейчас подскочит и вмажет ему пощёчину. Но ничего не происходит. Только Сяо шумно вздыхает, негромко произнося: — А сестру свою ты видел? — все присутствующие (кроме Казухи) пялятся удивлённо на него, как ни в чём не бывало сидящего на стуле и рассматривающего узор на сером потолке. Он редко подаёт голос, но если и делает это, то так, что всё внимание переходит целиком к нему. — Н-нет… ни разу, — Итэр окончательно поджимается, скрывая практически всё лицо за одеялом и тупя мутные медовые глаза на острые коленки, обтянутые плотной тканью и покрытые кусочками засохшей грязи. Действительно, почему же Люмин не навещала его? Как вообще работает его сила, может ли он по желанию увидеть кого-то, давно ушедшего? Возможность вновь встретить сестру и парализует, и воодушевляет одновременно. Огромный ком встает у него в горле, а после слов Сяо и вовсе становится дико неудобно, что хочется выйти в лес и закричать во всю глотку. По идее, он не умеет контролировать свою способность, почему же за всё время Итэр увидел лишь одного мёртвого человека? Ладно, двух. Обычно сила сваливается как снег на голову, судя по рассказам, никто не может ничего поделать и, вероятно, потихоньку сходит с ума, пока не получается совладать с собой. Так не со всеми, конечно, у Тартальи, например, всё сразу получалось, за исключением некоторых нюансов. Либо тот нагло соврал, чтобы показаться крутым. Спасибо, конечно, что вокруг него не снуют бесчисленные мертвецы. Если всё оказалось правдой, то он бы чокнулся от случайных прикосновений погибших людей. Его бы разорвало от невыносимой боли или же… Или же парень обратился бы в девастата? — У тебя умерла сестра? — Тарталья, блять, не трогай его, — внезапный приступ благородства Муччи по отношению к кому-либо, видимо, не остался не замечен никем. А тот, делая вид, что ничего не происходит, быстро тянет за плащ рыжего друга и указывает ему большим пальцем на дверь, мол, пошли уже. Чайльд выглядит расстроенным и отчуждённым, мажет грустными, сожалеющими светлыми глазами по поникшему Итэру и направляется вслед за парнем. Казуха вскоре тоже покидает их, напоследок потрепав по всклокоченной макушке блондина и пожелав ему спокойной ночи. Гатри стремится позвать его обратно, попросить остаться здесь, рядышком, но он молчит и грустно улыбается, давя в себе любые желания изменить исход событий. Нельзя подвергать опасности друга, нет, ни за что. Если девастат и явится, то только по его душу. — Не засиживайтесь здесь допоздна, — звякает банками Бай Чжу и ставит на комод возле кушетки Итэра кувшин с тёплым целебным сиропом, в который выливает вязкую белёсую жидкость. Отстой, зная, что это слюна, пить это противно. Попрощавшись с двумя оставшимися парнями, мужчина зевает и уходит из медпункта. Сяо делает то же самое, напоследок кинув хмурый взгляд на сжавшегося блондина. Тот чувствует себя нездоровым и маленьким, испуганным. Гатри прекрасно осознает, что Сяо не особо волнует его судьба, он для него никто, пустышка, незнакомец, человек, который исковеркал его имя и постоянно лезет. С открытым ртом и изумлением Итэр наблюдает за тем, как брюнет исчезает в вспышке красивых изумрудных и чёрных огней, плавно разрезающих воздух. Оставляет от себя лишь всполохи, похожие на витающие кусочки пепла от костра. И толику цветочного аромата, напоминающего дорогой парфюм и нотки чего-то ещё, незнакомого, но столь сладостного, что хочется вдыхать сей аромат как можно чаще. Телепортация, да? Ого. Просто, но до безумия удобно. Это всё. Самая положительная мысль, проскользнувшая в опустошённом мозге, прежде чем парень пересаживается в угол и подтягивает к себе ледяные худые ноги, по которым спазмом проходится пульсирующая волна, останавливаясь у коленной чашечки. Он постукивает по ней пальцем, массируя и не сводя пустого взора с порхающей у окна бабочки. Ему страшно увидеть за стеклом искажённый фиолетовый череп, обрамлённый нитками-волосами, с выпученными глазницами, вытянутыми когтями, вздувшимися венами… Смотрит на потолок, на дверь, на свои обгрызенные ногти и обкусанную вокруг них кожу с торчащим заусенцем. Отвлекается на мысли, далёкие от страха о смерти. Спустя два месяца он узнал-таки способность. Нет, хорошо, не узнал, но есть первые догадки — разве это не круто? Он ожидал чего-то… интереснее. Пустышка. Без полезной способности, без друзей, хотя вокруг полно знакомых, но те не стремятся с ним сблизиться, кидают его, могут не разговаривать неделями. Почему он понимает всех, помогает, идёт на уступки, игнорируя дебильные шутки в свой адрес, но никто не делает того же для него? Поначалу пытались, а затем бросили эту затею. За исключением Казухи. Альбинос был первым, кто послушал всё то, что тот стремился высказать, рассказать, что тревожит его и заставляет нервничать; о том, что с ним произошло летом, как единственная яркая звёздочка ушла из его жизни, как он настрадался в детстве в окружении слепых и дико нечеловечных приёмных родителей. Казуха ни разу не сказал, что его обременяют, что ему нет никакого дела до него. Сам спросил, почему Итэр такой потерянный, как брошенный котёнок на улице. Откармливал его, всячески подбадривал, давал почитать книжки, привезённые с родины. Ну, как давал почитать… Сам переводил написанное и повествовал о легендах, особенно он так делал ночью, когда Гатри мучился из-за кошмаров и ворочался по постели, сминая подушки и захлебываясь в слезах. Казуха — такой же забитый жизнью подросток. Он пережил столько же боли, сколько и Итэр, если не больше. Вскользь и размыто парень рассказал о своём погибшем друге. Услышанное несколькими днями ранее настолько поразило Итэра, что ему теперь неловко перед соседом. Не ожидал, что с ним поделятся чем-то столь сокровенным. Под конец октября альбинос признался, что не смог сберечь того от суицида, нашёл его в окровавленной ванне со вскрытыми венами, с глубоко вонзившимся в запястья лезвием — так глубоко, словно бы тот пытался добраться до кости, раздробить её маленьким металлическим острием. Описывал без слёз, с несчастной улыбкой, потирая забинтованные руки и силясь не поднимать затуманенный взор на соседа. Итэр знал, прекрасно понимал, что под бинтами следы от порезов, бесконечные белёсые шрамы, протягивающиеся вплоть до локтя. Видел, пока тот переодевался и менял повязки, думая, что сосед спит. Но не смог сообщить об этом Каэдэхаре. Тому наверняка стало бы неприятно, и он непременно оттолкнул назойливого… друга? В каких они вообще отношениях? Хах… И главное, Казуха никогда в жизни не слышал у друга плохих мыслей. Возможно, потому, что уже тогда умел контролировать свою силу и не хотел лезть в чужую голову и копаться там. «В первый день июля, после моего возвращения из школы мы праздновали и гуляли до утра, расходились весёлыми, радостными. Ни единого намёка на то, что у Томо проблемы, не было. Ни на лице, нигде. Он даже не поделился со мной, и причина самоубийства и по сей день для меня загадка. Он весь день и вечер не отвечал на сообщения и звонки, это так на него непохоже было… Томо сделал мне копию ключей от квартиры, ещё давно, поэтому я сходил в магазин, чтобы приготовить его любимые онигири, и пришёл…». Итэр по долгой паузе предположил, что тогда обнаружил Казуха, придя домой к лучшему другу. И оказался прав, хотя и не хотел, чтобы это было действительно так. Итэру противно, что он прилип к Казухе, который до сих пор скорбит по другу, несмотря на улыбчивость и отзывчивость. И ему понятно беспокойство и озабоченность Каэдэхары, когда Итэр свалился без сознания у тела погибшей от когтей девастата девушки, со струящейся по всему лицу кровью и едва бьющимся сердцем. Боялся потерять нового друга. По крайней мере, Итэру хотелось верить, что они друзья. Скарамучча и Тарталья лишь знакомые, они не делятся ничем, шутят и подкалывают. О них Гатри узнаёт самостоятельно, издалека или по слухам. Получается, он не единственный, кто потерял самого близкого человека в жизни. И — вот ирония! — все знакомые, с которыми Итэр более-менее смог подружиться, тоже застали погибших близких. Люмин, Макото и Томо… У Тартальи же нет такого? Он надеется, что хотя бы у рыжего всё в порядке. Ощущение, словно способность появляется у травмированных людей. Вероятно, не от этого зависит, и всё же… От внезапно нависшего над ним осязаемого чувства тревоги парень зарывается в одеяло. Что-то не так. Не понимает, что именно, но холодок проходится вдоль всего позвоночника, неприятно покалывая у основания шеи. Скрежет когтей по двери. Блять, ну естественно. Стоило ему остаться одному, так сразу надо вламываться и добивать его разъёбанную психику сильнее прежнего. Ушам больно от того, что кто-то полощет когтями по древесине, причём настойчиво. Вряд ли девастат стал бы стучаться и предупреждать о своём приходе, ведь так? Так? Силясь дышать размеренно и не поддаваться напускной панике, он оглядывается по сторонам, надеясь, что все звуки — проделки переутомившегося мозга. Ага, хер тебе, Итэр. После очередного усиленного скрежета парень подскакивает, мириады беспокойных мыслей, тщательно отталкиваемых в глубокие недра разума, начинают роиться с новой силой. Пока он не слышит озлобленное и обиженное, вполне отрезвляющее до холодка в затылке мяуканье. Выход один — проверить. Иначе просидит до самого утра, не сомкнув ни глаза. Нерешительными мягкими шагами он доходит до двери. Рука сама тянется к ручке и крутит её, другая же щёлкает по выключателю. Свет слепит на секунду, мягко падает на хмурую кошачью мордочку, проскользнувшую в образовавшуюся щель. Два золотых пронзительных глаза смотрят на него с укором, презрением, и так удивительно контрастируют на фоне шерсти цвета вороньего крыла с изумрудным переливом. — Мистер Кот! — сердце, кажется, вот-вот лопнет от эмоциональных качелей в виде переживаний и облегчений, стремительно сменяющих друг друга. Ему чудится, словно изнутри всё обливается кровью, пока в груди зарождается крупица надежды и радости, а на губах появляется намёк на растерянную улыбку. Присев на корточки, парень протягивает руки к котику. Тот вяло стукает его лапой по ладони и, распушив хвост, горделиво проходит внутрь, даже не оборачиваясь. Ну ничего себе! Он его, понимаете ли, спас, и вот какая реакция и благодарность вслед, офигеть. Пока Итэр сетует на не проявляющего ни капельки признательности за спасённую жопу кота, тот запрыгивает на кушетку и зарывается в подушку носом, сверкая из глубины ткани янтарным блеском. Приподняв руки в знак беспомощности, парень выключает свет и укладывается неподалёку от чопорного животного, тут же отпрыгнувшего подальше и выбравшего местечко у края. У Итэра получается безмятежно уснуть. Впервые за столько времени ему не снились кошмары. Лишь его любимая и яркая звёздочка, Люмин, улыбающаяся и поглаживающая по голове. А также парень, чьё лицо размыто мазками краски, перечёркнуто углём, однако до боли знакомо…

***

Бесчисленное количество книг располагаются на краю стола, и Итэр подталкивает рукой парочку из них, чтобы не свалились на пол. На втором этаже тихо и спокойно, мисс Минчи отошла по делам (наверно, четвертовать того умника, который шутки ради подменил содержимое книги «О реальном мире для чайников». Той самой, что ему давали в сентябре, а парень и не понял прочитанного. Понятно, почему же). Итэр силится найти любую полезную информацию из сборников по монстрам, не ожидая увидеть огромный список необычных тварей, опасных для жизни, и всё же мир продолжает трещать по швам, как и голова от бесконечного потока узнанного. На следующий день после происшествия Катрин уложили в гроб, предварительно обмазав её странной блестящей жижей. Прощались всей школой, но недолго, поскольку тело погибшей девушки почти сразу отнесли на корабль. Итэра до сих пор трясёт при мыслях об изуродованном лице Катрин. Уму непостижимо, как такое могло случиться. И как директор будет отчитываться перед её родителями. Такое ведь… каждый год, да? Тарталья рассказал, что обычно смерти начинаются к концу учебного года, ближе к июню, и то, единично. Раз в год. А сейчас… Сейчас, считай, в начале самом. И это наверняка не последняя жертва. Чжун Ли стёр частично воспоминания, по просьбе Гатри. Чтобы кошмары не мучили. Несомненно, в голове возникают иногда картинки, но они расплывчатые и мутные. Не столь пугающие, как если бы он заново это пережил. Занятия на несколько дней отменили, заняться нечем. Никто не выходит из комнат просто так, ввели комендантский час. Едят все в одно время, разбредаются по спальням тоже. Гулять категорически запрещено. Преподаватели всполошенные, обеспокоенные, и Итэр понимает их. На них лежит огромная ответственность за чужие жизни, вероятно, они силятся найти убежище девастатов. Но не находят. Нападений и прочих странных, пугающих событий больше не происходит, и поэтому постепенно ужесточение отменяют. До библиотеки Итэра сопроводил Альбедо, сейчас сидящий внизу и рассматривающий кипу древних свитков, пахнущих пылью. Парень помог донести их до стола, прежде чем пойти искать необходимые ему книги. К слову, о девастатах никакой информации. Везде пусто. Всё, что описано в книгах — кровожадные твари, самые опасные для жизни человека. Ни слова об обращениях, кроме того, что этому подвержены эмпаты, телепаты и те, кто скрывают в себе способности, боятся. Что их привлекает в людях? Зачем они убивают, да ещё и таким изощрённым методом? Как их уничтожить? Чем питаются? Где обитают? Никаких ответов. Совершенно. Это безумно пугает. А ещё… Вероятно, Итэр и сам подвержен обращению. Если не получится совладать со способностью — хана. Пока не испытывает трудностей, да, но это потому что он до сих пор не встречал других умерших. Что касается того, почему школу не прикрыли до сих пор: единственное безопасное место для них, подростков, только раскрывших в себе потенциал. Итэр кривит губы в нервной улыбке: да, безопасное, и поэтому они тут погибают… Он мягко открывает очередную толстую книжку, листает её и вскользь читает: «Кламенции — беспозвоночные пресноводные животные с прозрачным студенистым телом, в преобладающем большинстве угольно-чёрного оттенка, изредка — лилового, снабжённые щупальцами. Низшие многоклеточные существа, относящиеся к типу кишечнополостных. Питаются мозговыми клетками человека, губительно влияют на центральную нервную систему и могут вызвать помутнение рассудка и частичную потерю воспоминаний при попадании в любое из отверстий головы. Издают громкий писк, имеют быструю скорость в воде. Не стоит обращать внимания на их безобидный вид, они стремительно атакуют жертву даже на большом расстоянии. При долгом нахождении в человеческом мозге погибают, вызывая воспалительный процесс, который может привести к летальному исходу». У них ведь уроки плавания будут, да? Что-то ему больше не хочется узнавать, что там проходят и делают. И в воду заходить тоже желания нет. Эти кламенции — кошмарные животные, хотя что может быть хуже встреченных тварей? Хм, а они в обычных пресноводных озёрах и речках обитают? Или это только здесь? В их городе вроде не было случаев, когда кто-либо сходил с ума. А, стоп, что-то такое происходило, но он не особо помнит детали, ему около семи-восьми лет тогда было. Наверняка при обнаружении чего-то нового и неизведанного, об этом транслировали по телевизору и писали во всех новостях, чего он не застал ни разу. Итэр вглядывается в зарисовку маленькой желеобразной медузы с милыми пятнышками-глазками и длинными краевыми нитеобразными щупальцами; из купола-зонтика её протягивается крохотная субстанция, похожая на облачко. Внешний вид обманчив, да? Парень ведёт плечами, понимая, что она вполне похожа на самую обычную ядовитую медузу, но не жжётся. Залезает в твою голову, жрёт мозг, убивает тебя… Итэр морщит нос, представив ощущения, которые могут возникнуть при попытке проникновения кламенции внутрь. Ему хватило паука в детстве. Страница в руках шуршит, когда он перелистывает на следующий разворот. — Ты не найдёшь здесь ничего про девастатов, — Итэр пищит и вцепляется пальцами в край стола, с остановившимся сердцем пялясь на Сяо, склоняющегося над ним и смотрящего в книжку. — Боже! Нельзя так пугать, и до инфаркта недалеко, — отпустив бедный стол, парень хватается за сердце и выдыхает воздух сквозь зубы. Медленно, но верно кислород поступает в сжатые от шока лёгкие, диафрагма плавно приподнимается и опускается. Сяо, как Ху Тао, любит напугать внезапным появлением. — Давно стоишь тут? Спутанные тёмные волосы скрывают часть лица, но этого достаточно, чтобы Итэр мог распознать бесстрастное выражение. Сяо жмёт плечами, едва заметно отрицательно качает головой, водя пальцами по корешкам книг, аккуратной стопкой расположенных на краю, и вчитывается в названия. — Никто из ныне живущих, да и из прошлых веков, не особо осведомлён о них. Вся доступная информация уже у тебя есть. Бессмысленно тут сидишь. — Даже Чжун Ли не знает ничего? — с приоткрытым ртом Итэр беспомощно утопает в яркой радужке красивых глаз, пока ухо ласкает шелестение страниц старых книг. Сяо молчит некоторое время и шумно вздыхает, складывая руки на груди. — Кто-то из учеников писал целый реферат на тему девастатов, но я не люблю взаимодействовать с чужими, поэтому не узнавал. Он тут же поджимает губы и хмурится. На секунду кажется, словно он выдал какой-то страшный секрет, но Итэр прослеживает, как чужие глаза останавливаются на рисунке в книге, которую он положил на стол, когда испугался. Сомнения слабо развеиваются, и всё же продолжают трепыхаться где-то в глубинах сознания, когда Сяо кивает на раскрытые страницы. — Этих жуков есть можно. — Есть… жуков? — похоже, Итэра сейчас вырвет. Он отворачивается, чтобы Сяо не видел его позеленевшее лицо. На время это помогает позабыть о монстрах. — Обладают целебными свойствами, но ими можно и отравиться. Нужно знать дозу, — брюнет с самым каменным лицом на свете тычет пальцем в нужную строчку, чтобы Итэр перестал на него таращиться, как на умалишённого. Немного погодя, Гатри берётся за края книги и придвигает её к себе, вчитываясь в чуть смазанный текст. «В хитине эскуленов содержится литий, соли которого обладают антистрессовым действием: подавляют возбуждение, агрессивность при психических заболеваниях, выравнивают нарушенный обмен веществ в организме… Немало в нём и калия, предотвращающего утомление и повышающего выносливость…» Изображённый на рисунке жук выглядит необычно, у него полупрозрачные крылья, как у феи, с перламутровым переливом и мелкими глазками, а на основном тельце россыпь блестящих искр. На голове три извилистых рога, один мелкий, а два других нарастают друг на друга. — Эскулены? Ну и название, — неловко посмеивается Итэр, стараясь разбить образовавшуюся тишину. И надеясь, что Сяо поддержит беседу. — «Съедобный, вкусный». Многие названия латинского происхождения, созданные игрой слов, — поясняет, чего Итэр совершенно не ожидал, Сяо. Блондин не выдерживает до неприличия серьёзного взгляда от парня и сдавленно хихикает, прикрывая губы ладошками. — Почему именно «вкусный»? Какие они? Ему мало верится, что жуки могут быть вкусными. — Сладкие. Вопрос, почему же он никогда этих существ не видел (за исключением девастатов), уже давно его беспокоит, однако парень сглатывает его и подавляет в себе, видя, что Сяо не слишком рад с ним разговаривать. Не воздвигает вновь толстые крупные стены вокруг себя и не замыкается — маленькое продвижение в их дружбе. Наверное… К сожалению, ничего более не происходит. Тишина, мягкая, не напрягающая, позволяющая каждому поразмышлять о далёком и чуждом. Редко встретишь человека, с которым комфортно просто помолчать. И пусть Сяо на первый взгляд таким вовсе не кажется, сейчас всё иначе. Сяо молча разминает руку, и Итэр с замирающим сердцем наблюдает за тем, как напрягаются мускулы; рассматривает светло-зелёную татуировку, симметричную и профессионально набитую. В основании, по всей видимости, маска демона. Вдали может показаться, что у парня на руке чешуя, однако это ошибочное мнение. Сяо одет в футболку со стёршимся от постоянных стирок принтом, чьи рукава перекрывают дальнейший обзор на орнамент рисунка. Несмотря на этот факт, Итэр бесстыдно пялится на сведённые тонкие брови, на острый нос, покрасневшие мягкие губы. Лицо его будто изваяно искусным художником, вылеплено мастером. Руки чешутся зарисовать у себя в скетчбуке… — Долго таращиться будешь? — О-ой, извини. Красивая тату, — он стремительно краснеет и опускает голову так, чтобы чёлка перекрыла его алые уши и щёки. Итэр тупо глядит на текст в книге, но буквы расплываются волнами, прыгают вверх-вниз, его немножко ведёт даже. То, как в него впивается взгляд острых янтарных глаз ощущается почти физически. Это щекочущее чувство пробирается под кожу, и уши начинают гореть сильнее. Стыдно стыдно стыдно стыдно стыдно стыдно стыдно — Твоя доброта и наивность однажды погубят тебя, знаешь? — они встречаются взглядами, но Сяо не выглядит злым. Скорее, равнодушным. Внутри что-то ухает, и Итэр перебирает кончики своих пальцев, давит на подушечки. Отчего-то внутри покусывает обида. Он не знает, куда бросить взгляд, чтобы не выглядеть глупо, но тот продолжает возвращаться к Сяо. Это почти невозможно контролировать. Неловко. Длинные пряди волос брюнет собрал в низкий хвост на затылке, открывая обзор на заострённые кончики ушей, а также проколотый в двух местах хрящик... И это выглядит... — Больше не встречал мертвецов? Он присаживается на край стола и впивается своими до невозможности яркими золотыми глазами, которые словно подсвечиваются. На среднем пальце левой руки у него крупное кольцо с чем-то выгравированным, но Итэр пытается не продолжать так открыто пялиться на другого парня, вдруг смущает или раздражает? Ему было бы неприятно, если бы кто-то проявлял много внимания к нему. Обидно! Итэр, вообще-то, добрейшая душа на свете. А тут ему предъявляют за это, ну уж спасибо. Лучше уж он умрёт добрым, чем будет жить с камнем вместо сердца. Ему нравится помогать другим людям, жаль, что они не оценивают его искренних порывов. Решив проигнорировать первые слова Сяо, Итэр неспеша отвечает: — Как ни странно, нет. У меня ощущение, что моя сила — бракованная какая-то. В чём её смысл? — грустно, но по фактам. Естественно, он не научился контролировать способность и пока точно не раскрыл её значение, однако догадки есть, и они напрягают. И Макото пропала, она вообще по своему желанию тогда появилась и разговаривала, или же его сила проявила себя? А вообще хорошо, что вокруг него не блуждают тысячи трупов. — Научишься. Многие годами просиживают штаны, да никак не могут усмирить способность. А самые слабые поддаются обращению, — хмыкает на его слова Сяо, крутя то самое кольцо на пальце и задумываясь. Почему он выглядит таким отстранённым, замкнутым, опечаленным? Многие считают его ледяной глыбой, злюкой, тем, кого боятся. Да, его мощь поражает. Да, он охрененно обращается с копьём, у него ловкие пальцы, сильные руки, красивая внешность. Идеальный набор, блин. Итэр завидует. И любуется. Блять, перестань пялиться, ну. С тобой дружить никто не захочет, подумают, что влюбился нахуй, и что? Назовут педиком и выкинут морально за борт. Высмеют и доведут до слёз. Нет, он не влюбился. Интерес к Сяо дружеского характера, вероятно, в нём он видит человека, способного защитить его, но не более. Желание попросить помочь с тренировками на уроках мистера Рагнвиндра клокочет глубоко внутри и там же утопает, так и не выйдя наружу. Итэр понимает, что ему откажут. — Но я не знаю, как этому научиться, — наконец, тихонько бурчит он и покусывает кончик языка. — Тебе пока нечего бояться, – после некоторой заминки отвечает Сяо, опустив взгляд на худые, сжатые в замок пальцы подрагивающих рук парня. — Ты только обрёл и осознал свою способность. Всё... будет в порядке, если не станешь подавлять её. Кажется, что слова даются ему с трудом. Возможно, не привык кого-то подбадривать или поддерживать? Или за этим скрывается что-то иное, что-то большее? Итэр приоткрывает рот, и сам толком не зная, что собирается спросить, но осекается, когда слышит шумный топот по лестнице. Это не Альбедо — его видно отсюда, сидит в отдалении и лениво перебирает бумажки. На горизонте объявляется запыхавшийся Чайльд. — О, вот ты где! А я тебя ищу по всей школе, — еле живой Тарталья опускает ладони на стол с громким хлопком, отчего несколько книг сыпятся на пол. Яркая вспышка изумрудных и чёрных всполохов слева, и Сяо исчезает. Итэр немного злится на своего знакомого, что прервал долгожданную беседу, но случившееся не изменить. И, с другой стороны, он не дал ему ляпнуть какую глупость. А Чайльд хлопает голубыми глазами и посмеивается. — Боюсь его до чёртиков, а он вона как! — и быстро переводит тему, не дав толком опомниться: — Пошли, мне срочно надо уломать Муччу в столовку сгонять, этот дебил не ест уже несколько дней. Итэр пытается поднять упавшие книги, но его хватают за запястье, тянут за собой. Он ничего сделать не может, беспомощно раскрывает рот от возмущения и цыкает, грустным взглядом пялясь на лежащие у ножек стульев и рассыпанные по поверхности стола книги. Если Лиза увидит это, ему несдобровать. Подвесит на люстре в библиотеке за мизинец ноги, ей-богу! И позовёт всех посмотреть на нарушителя порядка. Обессиленно махнув на прощание мазнувшему по ним хмурым взглядом Альбедо, парень покорно следует за Чайльдом. Тот случай в лесу на Хэллоуин… Гатри не осмелился поинтересоваться у Тартальи, что это за херня была. А рыжий и не спешил делиться любовными похождениями, но выглядел вечно радостным, светился от счастья. Первый день. Видимо, нагруженный заботами и проблемами Чжун Ли вновь послал его к чёрту на куличики. Как и Итэра с его докладами. Может ли быть, что пристальное внимание Сяо — просьба директора? В груди болезненно всё сжимается, и он расстраивается, уже не столь пребывая в восторге от недавней кратковременной беседы. Он верил, что они могут подружиться… Скарамучча садится на пол, прижимается спиной к серой бетонной стене и откидывает в сторону пустую пачку из-под сигарет, подкуривая последнюю, зажатую между зубов. — Охуеть, это что, группа поддержки? — сухо кряхтит он, выдыхая облако серого отвратного дыма, от которого жжёт в носу, и кивает подбородком на Итэра. Они находятся в небольшой пристройке-курилке, отведённой специально для не выпускающих из пальцев сигареты студентов. Разумеется, большинство курят на улице (то есть, курили до произошедшего на Хэллоуин) или в окно в своих комнатах. Скарамучча, вероятно, тоже. Однако, судя по бурчанию Тартальи всю дорогу до этого серого, пропахшего табаком и сыростью места, он выгнал своего соседа, потому что «все вещи провоняли куревом». Или не он его выгнал? Признаться, Итэр запутался, поскольку Чайльд так тараторил, что было не особо понятно, где и с кем целыми днями пропадал Скарамучча, и кто откуда его выгонял. — Ну серьёзно, ты ж откинешься скоро, — Тарталья легонько пинает его носком кроссовка по ноге. — Давно в зеркало смотрелся? — Слушай, мамочка, тебе прям так неймётся? Я уже ел, отъебись. Он вяло мотает головой, словно в его теле совершенно не осталось сил, и Итэр предполагает, что тот определённо солгал. Скарамучча кажется ещё более больным, чем неделю назад (чуть больше). Цвет лица приобрёл какой-то зеленоватый оттенок, синяки под глазами уже казались того же оттенка, что и темнющие глаза, а припухшие губы потрескались до кровоподтёков. Печальное зрелище. Итэр вдруг припоминает, что так некстати узнал и припомнил ему о смерти родного человека — Макото, и ему становится стыдно. — Сигареты — это не еда, — Чайльд снова стучит по ноге друга своей, и тот недовольно цыкает, делая очередной большой затяг. — Итэр, ну скажи ты ему! Парня передёргивает, когда он слышит своё имя. Он как рыбка открывает и закрывает рот. А что говорить? Тарталья что-то недовольно мямлит себе под нос, а Итэр ощущает, как горят его уши. Однако его отношения со Скарамуччей настолько не определены, что он не может подобрать слова. Да и в глаза смотреть стыдно, что уж там... — Н-ну, — пищит Итэр и мнётся под выжидающим взглядом двух тёмно-фиолетовых глаз. А тот словно забавляется. — Тарталья ведь этого не видел. Знаешь же, он не отстанет. Сходи с ним... — А то что? С ложечки кормить начнёт? — фыркает Скарамучча и продолжает прежде, чем перекосившего от возмущения рыжего парня пробьёт на волну возмущений: — У меня другие планы. Так что свалите. — Опять идёшь к Соре? — как-то быстро приходит в себя Тарталья, а Скарамучча, вероятно, готов одним взглядом взорвать ему голову. Это имя Итэру, кажется, уже доводилось слышать, но момент упорно и нагло ускользает из памяти. — Кто вообще просил тебя в это лезть? — рычит Мучча, нервно стряхивая пепел с сигареты. — Никто, — почти плюёт в него ответ Чайльд. — Просто, блять, подумай своей тупой башкой, что и за твою жопу с этим паршивым характером кто-то может беспокоиться! Только Итэр их перепалку не слушает. Вспоминает: он слышал это имя ещё в начале года, от этих же самых ребят. «Никто» — именно так резко ответил Скарамучча, когда Итэр попытался узнать подробнее. А позже даже не вспоминал. Вспоминает, как всё тот же Скарамучча страстно вжимал в стену хрупкую девушку с белыми волосами с косой стрижкой, а позже как-то странно реагировал, когда понял, что за ними подглядывают. Пусть и не специально. В общем коридоре. Вспоминает, как Мона не увидела будущее Муччи на любовь, и как он был раздражён, как злился, выпуская очередную порцию своих шуточек, за которыми постоянно скрывается. Пазл маленькими кусочками складывается воедино, и Итэр надеется лишь на то, что детали были подобраны верно. Выходит, Сора — та самая девушка, которая нравится Скарамучче? — Эй, Тарталья, — Итэр хватает совсем уж разгорячившегося парня за край рубашки, немного оттягивая назад. Создавалось впечатление, что ещё немного, и тот на бедного и без того еле живого друга с кулаками налетит. — Да ладно тебе, оставь его. Не приставай, сказал же, что другие планы сейчас. Скарамучча выразительно выгибает бровь на исхудавшем лице, слушая как тараторит Итэр. То ли в шоке, то ли готовится обсмеять. Но Гатри продолжает, уже совсем спустив себя с тормозов: — Что такого, что он хочет провести время со своей девушкой?.. И само время останавливается. Тишина душит почти буквально. Тарталья глупо хлопает глазами, непонятливо уставившись на парня, который в свою очередь боится теперь бросить даже мимолётный взгляд на Скарамуччу. Неужели просчитался? Нет, он определённо... — С моей кем? Итэр едва не подпрыгивает, услышав его звонкий в этой душной тишине голос. Просчитался... А смех Скарамуччи начинает нарастать? — Девушкой? — Тарталья ещё раз хлопает глазами и, вероятно, хочет прояснить услышанное, но у его друга уже почти истерика. Потрескавшиеся бледные губы расползаются всё шире, а смех становится звонче и громче. Итэр давно не слышал, чтобы Мучча так смеялся. Вот только с его видом это выглядит как-то жутко. — А... Я что-то... В смысле, я думал, — мямлит Итэр, потупив взгляд в тёмный грязный пол. — А он милашка, правда? — Скарамучча подпирает подбородок рукой, уткнув локоть в колено, продолжает загадочно жутко улыбаться и стирает выступившую от гогота слезу. — Что? — Лучше не отвечай, если жизнь дорога, — плечи Чайльда подрагивают. Вероятно, он всё понял. Только вот что это «всё»? — Я не поним... Я что-то не то сказал? Лицо горит и, кажется, уже готово вовсе расплавиться или даже взорваться. Глупо, боже, как же глупо. И стыдно. Он снова облажался. И снова не понимает, в чём именно. — Погоди, откуда ты вообще знаешь о нём? Неужто Мучача сам рассказал? Скарамучча настолько забавляется происходящим, что даже не обращает внимания на то, как назвал его Чайльд. А Гатри, напротив, вот-вот расплачется от досады: — Что? О ком? — О Соре. — Н-ну... Я просто видел... их... вместе? — Итэр уже готов провалиться под землю, чувствуя себя с каждым новым словом всё глупее. Примерно так же он ощущал себя, назвав из-за этих двух шутников Сяо — «Мяо». А осознание всех главных слов доходит позже: — П-погоди... «Он», «о нём»? Тарталья и Скарамучча заливаются ярким, почти истеричным гоготом. Блять, как же стыдно! Но... Итэр вспоминает ту хрупкую, маленькую и стройную фигурку, которую прижимал к себе его знакомый-шутник. В голове не укладывается, и сложенные пазлы рассыпаются вновь. Это разные люди или?.. — Да, Итэр, да, — голос парня громогласным рёвом отдаёт в переполнившейся голове, а Скарамучча откидывается обратно на стену, его рука безвольно повисает на колене, — я сосался с парнем. Доволен? Или у тебя с этим какие-то проблемы? Гатри припоминает все неоднозначные шуточки-перепалки на эту тему между этими двумя. И теперь уже сомневается, были ли эти шутки шутками. — Н-нет, — он так резко машет перед собой руками, что создается впечатление, будто кисти вот-вот оторвутся, — нет, конечно, нет. Уши горят, лицо пылает. Он видел, как Тарталья и директор Чжун Ли... Какие уж тут проблемы? Но вот за что они так с ним? — Ладно, — теперь уже тихо, отстранённо бурчит Скарамучча. От прежней весёлости почти ничего не остаётся. Постепенно гаснет даже самая слабая улыбка, возвращая парня в прежнее состояние полу-зомби. Он ковыряет заусенец на большом пальце и тихо цыкает. — В последнее время он странно себя ведёт... Похоже, ситуация немного его расслабила, раз решил поделиться. Разумеется, Итэр ни черта не понимает. И пусть фраза остаётся недосказанной, но вот взгляд, посланный Тарталье, кажется, понят. — Мне срать, ясно? Тащи с собой за шкирку, значит, — фырчит Чайльд, неопределённо махнув рукой, и переводит загадочный взгляд на Итэра. — Заодно и познакомим. Он теребит его золотые волосы — заметно издевается, — и тянет за собой к выходу, пока Мучча поднимается с пола и отряхивается. Он обещает подойти через пять минут.

***

Столовая забита до отвала, людей бесчисленное множество, глаза даже разбегаются как-то, не зная, куда деваться и на что смотреть. Длинная очередь у буфета раздражает, но Мона заняла им местечко, поэтому они стоят достаточно близко к началу, вжимаясь друг в друга из-за наглых подростков, толкающихся в силах подобраться к еде как можно быстрее. Итэр ёжится от мрачной атмосферы в крупном помещении: вроде и темно, а вроде всё освещается тусклым рыжеватым светом люстр. Ему всё ещё не по себе, а щёки горят, когда он бросает взгляд на парня, пару минут назад приведённого Скарамуччей. И он будто напуган: прижимает руки в белых кружевных перчатках к себе, нервно их потирает и озирается по сторонам, изучая толпу. Тарталья предупреждал: Сора обычно не ест в общей столовой. Вот только причины не назвал... А познакомиться они не успели. Итэр уже стоял в очереди, а тот остался за столом, тогда как Мучча присоединился к ним. Ему не показалось тогда: Сора слишком похож на девушку. Даже издалека. Бледная кожа, белые волосы чуть короче на затылке и удлиняющиеся спереди. Передние длинные пряди зачёсаны назад и заколоты блестящей заколкой с синими камнями. Итэра, конечно, тоже иногда путали с девушкой, в частности, из-за длинных волос. Даже на Хэллоуине. Но чтобы так... Тарталья со Скарамуччей неохотно обсуждают между собой погибшую девушку и шепчутся (и вообще непонятно, как они к этой теме пришли), а Гатри размышляет — ему тяжело присоединиться к беседе, поскольку сразу отбивает аппетит, да и лицо Катрин засядет у него на долгое время в голове, — чем бы ему поужинать. Азиатскую кухню ему пробовать не хочется после угощения Ху Тао, вдруг там попадётся очень острое блюдо, а ему выплевывать это и позориться? Ну уж нет. Он останавливается на пасте карбонара, выглядящей жирноватой, но пахнущей столь вкусно, что рот утопает в вязкой слюне, которую приходится постоянно сглатывать, чтобы не захлебнуться. У его желудка в школе целый пир — никогда такого количества вкусностей не пробовал. Подходя всё ближе, боковым зрением парень замечает маленькую опечаленную фигурку вдалеке, склоняющуюся над столом в одиночестве и сжимающую пепельные короткие вьющиеся волосы. Ой, а это случаем не подруга Катрин?.. Итэр смутно припоминает, как они вдвоём веселились на вечеринке, а ещё слушали игру Венти. Боже, что же эта бедняжка испытала… Чувство утраты до сих пор съедает Итэра, поглощает его целиком, не даёт полностью быть счастливым, несмотря на то, что прошло больше двух месяцев с гибели его дорогой Люмин. А у неё совсем недавно умерла подруга. В самом начале горя — самые разрывающие и утомляющие душу эмоции. Человек находится на грани срыва, некоторые не выдерживают. Морально или физически, неважно. Итэру пришлось быть сильным, хотя он был недалёк от того, чтобы последовать за Люмин. Вспоминая того же Казуху и его реакцию на смерть близкого друга, да, это пиздец. В отличие от него, запястья Гатри целы и невредимы, максимум, что он делал — царапал их ногтями, когда силился привести себя в чувства и вернуться в реальность. Впоследствии оставались мелкие красные полосы, саднящие, чешущиеся, но не кровоточащие. Их вечно щипало, стоило подставить руки под струю воды — что уж тут говорить по поводу разрезанных? Наверно, стоит поддержать девушку. Он не знает её имени, но, даже позабыв о еде, выходит из очереди под растерянные взгляды знакомых и направляется к поникшему подростку. Итэр даже не представляет приблизительно, как ему выразить соболезнования или приободрить её, и всё равно в нём заиграл героизм. Никто не подходит к ней, будто и не замечая вовсе, как же это бесчеловечно! Гатри замечает, как тело девушки колотит, дрожит, дёргается, как её пальцы впиваются в волосы, тянут за короткие концы на загривке, оттягивают с неистовой силой. Господи, да девушка сейчас в истерику впадёт, а может у неё и вовсе начинается паническая атака! Итэр ускоряется, чуть ли не бежит к ней, как слышит вслед громкий отчаянный крик: — Не подходи! Но не тормозит, подумав, что это не ему. Однако крик повторяется, и уже громче, истошнее. — Не подходи, она — девастат! Будучи у самого стола девушки, Итэр чувствует, как ноги подкашиваются, когда маленькая фигурка растягивается, неестественно выгибается, оголяя кости, жутко хрустя ими. Лишь сейчас он замечает то, насколько худое у неё лицо: щёки настолько впалые, что можно отчётливо проследить челюстную кость и пульсирующие вены; кожа и вовсе с нечеловеческим оттенком, ближе к лиловому. Обращающаяся в девастата девушка собирается накинуться на него, а Итэр падает на пол, ошарашенно готовясь к гибели. Он закрывает лицо руками, потому как не успеет ничего сделать, даже убежать. У него ничего не выйдет. Но ничего не происходит. Девушка застывает, конечности её более не растягиваются, оставаясь хоть и вытянутыми и уродливыми, но не такими громоздкими, как у сформировавшегося девастата. Глаза её почти вылазят из орбит, пустые и мёртвые, стеклянные, потемневшие, а волосы, казавшиеся короткими из-за стрижки, оказываются наполовину выпавшими — на черепе прослеживаются крохотные лысины, тщательно прикрыты торчащими соломой клоками. Итэр видит капельки бордовой вязкой жидкости, витающие возле продолговатого тела незнакомки, и не сразу замечает подле себя парня, преграждающего путь девушке. Персиковые волосы с отросшими чёрными прядями, собранные на затылке в неряшливый пучок, заострённые уши… Норт оглядывается через плечо, лицо его покрыто мелкими бисеринами пота, но он слабо улыбается, прежде чем взмахнуть рукой, издающей механический звук. Капель крови становится больше: они выходят из тела девушки и летят к вампиру, который, по всей видимости, замедлил процесс обращения и обездвижил её. Это что, протез у него вместо правой руки?.. Металлический блеск чёрных костяшек и рыжеватых стальных пальцев ошарашивает Итэра, но ещё страшнее — девастат. В школе. Прямо там, где большое скопление народа, даже маленьких детей! Самое безопасное место... А вокруг тишина, на удивление, все замерли, напряглись, поджались. Многие тихо отступают к выходу из столовой, не сводя напуганного взгляда с подростков. Преподаватели ограждают малышей и готовятся, в случае чего, обороняться. Никто не спешит действовать, всецело доверяя Норту, черпающему кровь из ослабевающей девушки. Во рту пересыхает, образуется противучий тугой комок, вставший поперёк горла и мешающий дышать. Плечи становятся невыносимо тяжёлыми, будто весь мир рухнул на них, а сердце уходит в пятки, оставляя после себя опустошённость и пульсирующую боль, нарастающую набатом. Обзор расплывается, перекашивается, нос дерёт от резкого запаха крови, въевшегося в самое нутро, прилипшего к нему достаточно давно и не желающего покидать никогда. Итэру хочется кричать, но он молчит, не может и звука выдавить, только сжимает острые коленки и жмурится, силясь вернуть зрение. Ему пиздец как страшно. Что же начало происходить?.. Почему всё так? А может… Может, он действительно во всём виноват? Из-за него умерла Катрин, эта девочка стала обращаться… Нет. Он ведь… Он ведь ничегошеньки не сделал! Помог Катрин с топом, чуть-чуть поговорил, а потом она убежала. Да, верно. Итэр не виноват. — Как её зовут? — Не знаю… — Это же подруга умершей, да? А не она ли сама убила Катрин? — Нет же, видишь, она только обращается. Не сумела справиться с накопившимися эмоциями и расклеилась, — звонкий голосок Венти слышится совсем близко, и Итэр глядит на крылатого парня, спокойно поясняющего произошедшее. Не боится. Доверяет другу. Венти успокаивает улыбкой окружающих, несмотря на то, что стоит в самом эпицентре событий. — Вместо того, чтобы обсуждать, позвали бы директора, я не смогу долго сдерживать обращение, — раздражённо рыкает Норт, и две сплетницы затыкаются, стыдливо опуская головы и пряча руки за спиной. Расплывшимся пятном у выхода маячит, кажется, Тарталья — толкается в толпу переполошенных девчонок и скрывается в ней же. Божечки, пусть приведёт скорее Чжун Ли, они подохнут на раз-два-три без помощи! Итэр осекается: у директора способность управлять воспоминаниями. Это нисколько не улучшит исход. — А ты не можешь её целиком обескровить? Убей уже, ей всё равно пиздец, — подошедший Скарамучча брезгливо разглядывает обращающуюся девочку, совершенно не замечая бегущих по впалым щекам слёз. — Хрен спасёшь ведь, зато остальных обезопасишь и облегчишь страдания. Кожа покрывается мурашками от этих слов. Тело парализует, и он утыкается теряющим краски лицом в колени, мечтая избавиться от подступающей тошноты и желчи, раздирающей горло. Блять, тут в девастата обращаются, а он раскис и нюни развёл! И всё равно, сука, пошевелиться не способен. Лишь когда ощущает крупную ледяную ладонь на макушке, пугаясь, что это ебаный девастат, Итэр вскидывает испуганные, наполненные слезами глаза вверх и встречается с чужими, розово-голубыми, смотрящими заботливо, по-доброму. Норт сидит на корточках, одну руку направляя в сторону застывшей изваянием девушкой, а второй, металлической, гладит мягкие золотые локоны. — Эй, всё хорошо, она пока обездвижена и ничего не сделает, окей? — Венти склоняется над ним, обеспокоенно всматриваясь в по-мертвецки бледное лицо напротив. Пушистые перья его крыльев приятно щекочут кожу, и Итэр силится успокоиться, жмётся к ним, как к единственному источнику тепла. Почему эти ребята такие расслабленные? Почему не бьют тревогу? Почему все просто стоят и пялятся? Смирились с тем, что их постигнет неминуемая смерть? Болезненная, разрывающая, пронизывающая до самых атомов… Его пытаются успокоить и обнадёжить, треплют за плечи, вытирают от слёз щёки, заботливо и ласково. Не помогает. Он покачивается на месте, истерично улыбаясь. Видит взгляд пустых глаз с лопнувшими капиллярами. Ёжится, вздрагивает. Девушка хоть и не двигается, но её огромные глаза впиваются в него, прожигают, пялятся в самую душу. Жадно, озлобленно, с неким желанием и вожделением. Неужели всё действительно из-за него? Он как-то опасен для девастатов? А может, он очень вкусный? Вспоминая разорванное тело Люмин, ему хочется зарыдать в голос, умереть, чтобы никто более не страдал, чтобы увидеться с любимой сестрой и не разлучаться с ней никогда. Но она мертва. Он никогда её не увидит. И его способность в этом не поможет. Её убили не просто же так, да? Не стал же девастат вламываться в их тихий городок, только чтобы сожрать близнеца Итэра, не оставив и капли бывалой красоты? Последняя их встреча с Люмин — на кладбище. У приоткрытого чёрного прямоугольного, самого дешёвого гроба. Он — возле, она — в нём. Её некогда симпатичное, как у модели, личико было испещрено рваными ранами, местами выпавшие реснички скрывали глаза, навсегда потерявшие блеск, заставляющий Итэра наслаждаться жизнью, позабыв о невзгодах. Волосы её аккуратно были вымыты и причесаны, покоились на атласной подушке, похожие на солому. На ней было белое платье, такое же белое, как и её кожа. Тело, усыпанное белоснежными с фиолетовым крапинками лилиями, резко пахнущими и кружащими голову, скрылось за ласковой крышкой. У гроба стоял лишь он. Подруги быстро ушли, не в силах смотреть на изуродованную девушку. Они плакали постоянно, навзрыд. Итэр помнил, как некоторые девушки звонили ему и писали, и это единственное проявление внимания к его персоне с их стороны. Итэр же стоял и смотрел. Долго, пристально. Слёзы застилали плотной пеленой весь обзор, но он не мог отойти от тела сестры. Сука. Нет, только не снова... Парень прижимает ладони к лицу и зажмуривается до цветных пятен перед глазами, пока Венти прижимает его к себе и мелодично приговаривает: «тише, тише». Брюнет не знает, из-за чего Гатри плачет, но приободряет его, поддерживает, гладит, пропуская меж пальцев златые прядки. Итэр утыкается носом в тугой корсет с желтоватыми шнурками, мазками расплывшимися, отчего ткань становится влажной и пропитывается слезами. Это только начало. Дальше — он остро это ощущает и осознает, — хуже.