Petrichor

Какофония звуков болезненной пульсацией отдаётся в затылке, распространяясь по всей голове, отчего приходится зажмуриться до рыжевато-зелёных тошнотворных пятен перед глазами и вцепиться в рукав хлопковой рубашки Венти, вжимающего его в свой живот и поглаживающего по волосам в успокаивающей манере. Только это, блять, нисколько не успокаивает, наоборот, давит, наводит панику, клокочущую глубоко в груди и силящуюся вырваться наружу в виде отвратительной истерики. Итэр, еле держащийся на трясущихся ногах, соскальзывает вновь на ледяной пол, бросая осторожный взгляд через плечо. Мутными пятнами группы подростков скачут на периферии, вероятно, направляясь к дверям в коридор под строгим и внимательным надзором преподавателей: некоторые пришли несколько минут назад, но Итэр даже не заметил этого, поскольку пребывал в отрешённом и потерянном состоянии, из которого едва выкарабкался, но грозился вновь впасть в это подобие депрессии. Гул голосов постепенно нарастает в ушах, они перебивают друг друга, шепчутся в панике, глотая какие-то страшные слова. Где-то совсем рядом слышится до боли знакомое злобное рычание сквозь зубы: «Уведи его отсюда». Но Итэр не видит говорящего из-за рук Венти, прижимающих его голову к себе. И, если честно, всё равно, кто и кому говорит. Он не плачет — слёзы давно высохли, превращаясь в липкие дорожки на щеках и оставляя сильное жжение в глазах и солоноватый привкус на бесконечно пощипывающих губах, по которым парень беспокойно проводит кончиком языка, слизывая крохотные капельки крови, проступающие через трещинки, и прикусывая зубами, теребя и без того истерзанную нежную слизистую. На девастата — точнее, на незнакомую девушку, обречённую на обращение и, соответственно, на гибель, — тяжело смотреть, посему никто, кроме взрослых, не обращает никакого внимания на него. Возможно, к лучшему — сейчас он не готов сталкиваться с их серьёзными, пугающе настороженными взглядами. Он вообще ни к чему сейчас не готов, желая просто исчезнуть, развеяться в пыль. В воздухе витает ощутимое густое напряжение, протяни руку вперёд — и сможешь сжать, скомкать, растянуть. Итэр ощущает, как его шершавые подушечки пальцев покалывает и пощипывает, словно прошибает мелкими разрядами тока; лёгкие неприятные мурашки взбираются вверх по кистям до предплечий, прыгают по спине на каждый позвонок, зависая в районе шеи, заставляя ёжиться и жмуриться, пока открытые щиколотки (штаны немного коротковаты, а длинные носки надеть не додумался) кусает холод, взявшийся непонятно откуда. Под языком тянет так, словно парня вот-вот вырвет, однако тошнота не подступает к горлу, оседая беспокойно вертящимся комком в завывающем желудке. Итэр кладёт ладонь на живот и давит, лишь бы не слышать перистальтику пищеварительных органов, желающих получить не то чтобы еду — живительную влагу. В подобной ситуации хотеть есть как минимум странно. Откуда-то слева доносится цокот мужских лакированных туфель на невысоком каблуке — директор медленным ровным шагом идёт к ним в сопровождении мрачного мечущегося Чайльда, тянущего к нему руку и сию же секунду отдергивающего её, как от кипятка. Взор карамельных глаз Чжун Ли, тёмных, пустых, ни на кого конкретно не направлен, опущен вниз и прищурен. Его длинные каштановые волосы, обесцвеченные на концах, распущены и трепыхаются за спиной — вероятно, мужчина собирался лечь спать или только вышел из душа, а его потащили сюда. Он останавливается в метре от Итэра, рассматривает его несколько мучительно долго тянущихся секунд, если не минут, прежде чем что-то сказать тихо-тихо — тонкие губы слабо разлепляются, отчего трудно различить, какие именно буквы произносят. Гадать долго не приходится. Густой чёрный туман, больше похожий на вязкую субстанцию с вспышкой изумрудного пламени, мерцает, и перед ними возникает запыхавшийся Сяо, склоняющий голову низко-низко. Парень стоит спиной, лица его не видно — да и не будет, оно скрыто под длинными бирюзовыми прядями, — зато в напряжённых оголённых руках поблёскивает малахитом меч — не деревянный, как на тренировках, а самый настоящий, с острым переливающимся лезвием. Итэр непонимающе моргает один раз, два. Ресницы цепляются друг за друга, слипаются из-за засохших слёз, не давая нормально всмотреться в очертания фигуры позади. Шея побаливает от неудобного положения, и только парень собирается развернуться, как его одёргивают обратно, смерив странно-тоскливым изумрудным взглядом. Что происходит? Зачем Сяо меч? Какое сейчас лицо у него? Что он собирается делать? Мысли взрываются в черепной коробке, налегая одна на другую, смешиваясь и скапливаясь в снежный шар, с силой проехавшийся по атрофирующемуся мозгу Итэра. Его тянут за галстук назад, и он, повинуясь и кашлянув, падает обратно, так и не сумев встать: Венти крепко держит за атласную ленточку на шее Итэра, иногда ослабляя хватку, чтобы ненароком не удушить. Брюнет не улыбается и не смеётся, розоватые губы чуть подрагивают, однако в целом он выглядит собранным и очень серьёзным. Белоснежные крылья с бирюзовым отливом аккуратно сложены за его спиной, более не щекоча щёки и уши Гатри, перья почти незаметно ерошатся. Итэр видит, как Чжун Ли, задумчиво опирающийся ладонью на круглый столик и сжимающий желваки, слабо взмахивает другой рукой без перчатки; как Сяо, бросив косой взгляд на него, кивает и, прохрустев запястьем во время прокручивания меча, подходит к девастату совершенно бесстрашно, смело, быстро — как на автомате, напоминая робота, безоговорочно совершающего приказы. Его крупные чёрные берцы издают звук, похожий на визг, проезжаясь по полу. Нет-нет-нет. Он ведь не собирается?.. Итэр задирает голову и смотрит, кажется, наверх и болезненно вгрызается в и без того ноющую нижнюю губу, когда тупая боль отдаётся в висках. — Вы хотите её убить? Не надо, зачем! — осознав, что сейчас произойдет, парень исподтишка выскальзывает из пальцев расслабившего руки Венти, который начинает глупо хлопать глазами, обнаружив в своих ладонях лишь воздух и пустоту. Венти не успевает среагировать, когда блондин уже ползёт на коленях вперёд, морщась от ноющей боли в потёртых острых коленках, упирающихся в кафель, и надеясь успеть добраться до цели и остановить очередную смерть в пределах школы — нельзя допустить, чтобы это продолжалось. Столько лет дети страдают, и ничего не меняется. Разве это нормально?.. Её ведь наверняка можно спасти, должен существовать способ, любой! «Не может быть такого, чтобы невозможно было что-то поменять», — так всегда говорила Люмин. Эти её слова отпечатались внутри его черепа, как клеймо, метка, что угодно, остающееся на веки-вечные. Жаль, что не каждый способен понять такую истину. Хотя, в некотором роде, существуют-таки вещи, которые неподвластны изменениям — тот же рак, неизлечимый и смертельный на последней стадии. Кажется, есть врачи, которые помогут облегчить страдания обречённым людям, однако вероятность выживания около пяти процентов, да? И здесь так же, обязательно… Но, вопреки всем мыслям, как в замедленной съёмке Итэр наблюдает за тем, как Сяо, держась за рукоятку обеими напряжёнными руками с слегка вздувшимися венами, взмахивает мечом, угрожающе блистающим зеленоватым светом, и мажет им по шее девушки легко, почти что невесомо, словно внутри ни костей, ни органов, ничего… Внутри что-то обрывается, когда брызги бордовой крови с чёрно-фиолетовыми примесями разлетаются вокруг, крупными безобразными мазками расплываясь по полу. Они попадают в большом количестве на лицо Сяо, стоящего максимально близко, на лицо Итэра, приползшего и не сумевшего предотвратить происходящее; на одежду максимально спокойного и отстранённого Чжун Ли, на руки Аякса, во все глаза пялящегося на это уродливое месиво. Венти чуть дёргается и неверующе приоткрывает рот, стремительно бледнея, пятясь назад, упираясь спиной в круглый столик и снося с него поднос с тарелкой каши, вдребезги разбивающейся с таким далёким, приглушённым звуком. Кажется, к нему подбегает Норт, но Итэр не слышит — уши заложило, а перед глазами слезливая пелена, скрывающая дальнейший кошмарный вид. Мозг участливо продолжает возможное развитие событий, подкидывает картинку того, как сиреневатая голова с клочками пепельных волос и проглядывающим сквозь лысины черепом громко, с хлюпающим и булькающим звуком падает на пол, напоминая шар для боулинга, близь Итэра, неспособного найти в себе силы отпрянуть подальше, убежать или хотя бы закрыть глаза, так некстати вновь завидевшие. Потерявшие блеск тусклые радужки глазных яблок глядят ровно на него. Кусочки дурно пахнущих внутренностей, торчащие из разрезанной шеи и напоминающие щупальца медуз или ещё какой живности, лежат совсем рядом, чуть сдвинуть руку — и пальцы ткнутся прямо в мягкие склизкие тёплые останки. Ладони и подбородок стягивает от засыхающей вязкой черноватой крови. Нельзя трогать. Вообще. Даже прикасаться одними лишь подушечками пальцев не стоит, вдруг ощутит пережитое этой девушкой? Залитый темнеющей густой жидкостью пол подозрительно бурлит, однако ничего сверхъестественного не происходит, помимо того, что ладони и кожу лица немного жжёт. Во рту привычный, уже почти родной привкус железа — кровь попала на губы, при этом окрасив все его щёки, шею, плечи. Рубашка, будучи до этого объёмной, ныне прилипает к телу, также пропитавшаяся тёмной жидкостью, а холодный пот смешивается с этим тошнотворным запахом затхлости и гниения (почему процесс начался так быстро?). Поднимая ошарашенный мутный взгляд на застывшего Сяо, Итэр сглатывает тугой комок, но не получается — во рту сухо. Он кривится, чувствуя, что немного крови попало на язык. Боже, никакой же гадости там нет, верно?.. Все молчат. Абсолютно никаких голосов, криков. Ничего. Пугающая тишина, которая, кажется, действительно осязаема. Осознание, что Сяо не грустит и не пугается — бьёт под дых, выбивая весь кислород из сжатых лёгких. Ему как будто всё равно: смотрит пустыми светлыми глазами на труп без единой эмоции; руки его не дрожат, покрыты каплями крови, стекающими по накаченным предплечьям и капающими с костяшек. Даже бровью не повёл, что у него всё лицо измазано в вязкой жидкости, стоит и пялит в одну точку, не моргая. Виски непонятливо щекочет, сильная энергия словно сотрясает воздух. Итэр замечает, как вокруг Сяо заворачиваются тёмно-зелёные вихри, и машинально хватается за его лодыжку, скрытую под кожаной тканью. Зажмуривается и ощущает, как тело немеет и будто теряет всякую опору под собой, левитирует или же погружается в неизвестную обволакивающую субстанцию, приятно прокатывающуюся тёплыми волнами по нему и ласкающую каждую клеточку кожи. Несмотря на удивительные ощущения, ему страшно разлеплять веки, посему он ожидает момента, когда снова почувствует землю. Мягко приземлившись на ворсистый ковер, парень слегка ударяется затылком о твёрдый край, вероятно, кровати. И слышит приглушённые отдаляющиеся шаги, прежде чем приоткрыть один глаз и взглянуть на окружающее пространство. Тёмная комната, освещаемая лишь мелкими рыжеватыми, встроенными в потолок светильниками, пропахла миндалём и свежестью, доносящейся из приоткрытого зашторенного окна, подоконник которого заставлен книгами. Мебели немного. Застеленная большая двуспальная кровать с невероятно мягким клетчатым пледом с кисточками на концах закидана многочисленными квадратными подушками бирюзового оттенка. Тонкий тёмный книжный шкаф скупо заставлен, или скорее завален, книгами и какими-то старыми журналами и газетами. Несмотря на то, что в нём ещё полно свободного места, несколько книг, газет и отдельных пожелтевших листов также разбросаны в углу возле одноместного письменного стола. Слезливыми глазами Итэр едва улавливает среди ворсинок клочки чёрной шерсти — или это волосы самого Сяо? Ну, вдруг, всякое бывает. Додумать ему не удаётся — ударяется мизинцем о стоящую рядом тумбу и шипит, массируя ушибленное место нежными движениями прохладных пальцев. На ней стоят ароматные свечи — это и есть тот непонятный, но сладостный запах? Подле них парень замечает деревянную рамку, лежащую лицевой стороной вниз, скрывая от любопытных взглядов заключённую в неё фотографию. Гатри интересно, но лезть не станет — это чужое. Он вспоминает, что вся одежда, волосы и лицо пропитаны кровью, — чьей же? мысль ускользает из головы… — хочет уже подскочить, но в него прилетает влажная тряпка с громким хлюпающим звуком, медленно скатываясь по носу и подбородку ниже, в итоге оказываясь на клетчатых штанах. Он возмущённо потирает тыльной стороной ладони покрасневшую кожу, прежде чем начать смывать кровь. Без слов всё понял. По-хорошему, ему стоит сходить в душ. — Не знай я о твоей способности, решил бы, что сквозь стены проходишь, — голос Сяо кажется слишком язвительным. Он почти что фыркает, прислоняясь плечом к стене. Итэр молчит, сконфуженно потирая тряпкой щёку и впечатывая взгляд куда-то вниз. — Ну? И как ты сюда попал? И взгляд ошарашенных медовых глаз возвращается к Сяо. Неужели, он не почувствовал? Не заметил и не услышал, как Итэр ухватился за него, очутившись в его комнате? — Я... Я сюда... Вместе с тобой, — мямлит Итэр, а хозяин комнаты раздражённо цыкает. — И для чего? Действительно, и зачем только он прицепился к Сяо? Сейчас ведь не объяснит ему ничего… Внутри некое помутнение, расхождение мыслей и… что происходит, почему голова так пульсирует? Пока парень недоумевает и пытается разобраться в своём сознании, что там намешалось и что случилось, Сяо вновь скрывается за мрачной дверью. Он мечется в ванной комнате, громя и роняя всё, что там находится. Итэру даже чудится, словно он рыкает, ну, или, по крайней мере, издаёт гортанные низкие звуки, которые, блять, не пугают, а… Тёмная фигура мелькает перед глазами, а затем нахмурившийся Сяо обхватывает лицо Итэра ладонями и заставляет смотреть на него, резко дёргая за подбородок выше. Взгляд непроизвольно падает вниз: белая рубашка, чуть прозрачная и прилипающая к влажной коже, закатана вплоть до локтей, распахнута, обнажая молочную кожу на крепкой юношеской груди и твёрдом прессе, а чёрные штаны держатся лишь на тазобедренных косточках, подле которых точечные метки-рубцы, как от клыков дикого зверя. Итэр неосознанно стонет и стыдливо силится опустить голову ниже, но крепкие руки брюнета не позволяют. — Что-то болит? — Что? — непонимающе хмурится Итэр, ощущая приливающую к щекам кровь. — Звук, который ты издал… будто сейчас заплачешь, — Сяо тупит взгляд в пол, прерываясь на секундные паузы и подбирая тщательно слова. Свободной рукой парень слабо жестикулирует, вероятно, помогая себе таким образом сформулировать мысль. Будто он сейчас заплачет? Что? Когда это он собирался заплакать, он же… И как это объяснить? — Н-нет, это… не то, что ты думаешь, — уверяет его блондин и, пораскинув мозгами, понимает, что Сяо — невинная душа, совсем не замечает очевидное. Наверное. Либо просто щадит охуевшего Итэра. Да и вообще, нахрена он так на него пялится? Видал тела и получше, тот же Чайльд — крупнее и мускулистее, однако отчего-то такой реакции не вызывает. Геем он никогда не являлся и таковым себя не чувствовал, хоть девушки его особо и не привлекали, как-то не до них было раньше (с одной встречался года два назад, но то была подруга Люмин, ни о какой любви и речи не могло быть), что уж говорить о мужском поле. — Считаешь меня монстром? — слабые постукивания по подбородку возвращают Итэра из прострации, и он видит, как губы Сяо вздрагивают, образуя жутковатую ухмылку, однако брови его опущены к переносице, будто он находится в сомнении и не до конца уверен в своих действиях. С чего бы вдруг Сяо — монстр? Он разве сделал что-то плохое? Блять, понятно, чего у него в голове покалывает. Все мысли наизнанку перевернуты, скачут друг на друга, сворачиваясь в несуразную кашу, а самое основное воспоминание ускользает напрочь, как бы он не старался угнаться за ним следом. Уже знакомое ощущение. Неужто действие способности Чжун Ли? Зачем ему нужно было работать с его памятью, разве произошло что-то такое, что следует уничтожить? — Нет, нисколько. Ты не монстр, в моих глазах так точно, — хотя и не до конца помнит, что именно случилось, да и за воспоминание не ухватиться, однако смутные очертания происходящего всплывают на задворках сознания, посему Итэр неуверенно отвечает на заданный вопрос, который, судя по прожигающему его янтарным сомневающимся взглядом Сяо, был риторическим. — Ты сделал то, что должен был. Одна смерть ради сотни жизней — ничто, по сравнению с сотней умерших ради одного выжившего. Морщинки на лице брюнета разглаживаются, и он плавно отпускает подбородок Итэра, отворачиваясь и будто теряя всякий интерес к вздрагивающему парню. Медленно застёгивает пуговицы, зачёсывая пятерней влажную тёмную чёлку с крашеными прядками назад. И всё-таки быстро он помылся, хотелось бы так же… А не драться со всякими мелкими выскочками за место в общей душевой, получая от, сука, детей синяки и ссадины на локтях и животе, впоследствии ойкая, пока Казуха обрабатывает все эти боевые ранения с тихими смешками, щекочущими слух. — Вы часто так избавляетесь от обращающихся? — Нет. Такое было один раз за всё время пребывания Чжун Ли в школе. Сегодня второй произошёл, — Сяо опирается поясницей на комод и складывает руки на груди, а Итэру хочется улыбнуться: его непослушные волосы выбились из-за ушей, напоминая несуразного дикобраза или, например, пушистого всклокоченного котика. Физически не рассматривать не может, ну. Из-за явных следов использования способности стирания воспоминаний, Итэру трудно сфокусироваться на определённых деталях, поскольку они размываются и исчезают, а вернуть их сможет только Чжун Ли. Однако картинка того, как их заливает кровью после взмаха меча вспыхивает перед глазами на долю секунды. Сглотнув набравшуюся чуть ли не целым морем слюну, Итэр аккуратно осведомляется: — И… как, тяжело было, да? — и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Идиот, естественно, это было тяжело! Попробуй сам кому-то голову отрезать… — Очень, — весь напускной равнодушный вид трещит по швам, являя на секунду настоящие эмоции Сяо, который тут же отворачивает лицо в сторону. Остаётся лишь любоваться его точёным профилем и аккуратным носом с мелкой горбинкой — возможно, он когда-то ломал нос (ну или ему ломали), а может, генетика. Итэр притрагивается к своей переносице, плавной и закруглённой, и к приподнятому кончику, давит, мацает, не замечая, что за ним искоса наблюдают. — С твоим появлением началось много проблем, — хриплый голос с рваными выдохами и равнодушным тембром вновь наполняет комнату, и Итэр неосознанно ёжится, до сих пор не привыкший к тому, что Сяо вообще с ним разговаривает. — То есть, во всём виноват именно я? Как Катрин и говорила… — невесело хмыкает он и, вспомнив про тряпку, сначала нахмуривается, а затем начинает протирать липкую шею с едким запахом железа. — Ты не виноват, но чем-то сильно привлекаешь местных демонов. — Может, они считают меня вкусным? — стараясь развеять собственную тревогу, неуместно шутит Итэр, и его уши и щёки моментально заливаются краской. На какую-то долю секунды он даже жалеет, что уже стёр кровь с лица (та могла бы скрыть его стыд). — Как знать, — на удивление Сяо как-то слишком равнодушно пожимает плечами. И отчего-то в груди Итэра неприятно саднит. Кажется, парень хочет добавить что-то ещё, но в итоге закрывает рот, поджав губы. Да уж, как знать. Эх, будь тут Люмин, она бы сразу разобралась, что к чему. И наверняка нашла бы выход из сей ситуации, поняла, из-за чего всё именно так. А он будет топтаться на одном и том же месте долго и муторно. Вечно Итэр забывает спросить про способность сестры!.. Возможно, Сяо знает? Стоит ли... — Эй, Сяо... Но Итэр сбивается, замечая, как Сяо приоткрывает дверь в ванную и кивает на неё. Теперь кажется, будто он до этого и вовсе не замечал, что крови на Итэре примерно столько же, сколько и на нём было — будто целую бочку вина или томатного сока с примесями дёгтя вылили. Едва вновь подумав об этом Итэр совершенно забывает, о чём же хотел узнать (снова). Под не моргающим цепким взглядом он проскальзывает внутрь небольшого помещения, где сильно пахнет порошком. Скромненько, но достаточно для одного жильца — большая прямоугольная ванная с чёрным отливом и душем, унитаз и раковина, над которой висит шкафчик с зеркалом. В углу ютится полка со свечами (ага, понятно, вырубают часто свет из-за непогоды, классно) и полотенцами. — Можешь пользоваться всем, что потребуется, — спокойно предлагает Сяо и уже готовится вернуться в комнату. — Будет неудобно в таком виде по школе разгуливать. В таком — это окровавленном? — Если вдруг что-то... — кажется, Сяо сложно сформулировать мысль правильно. Но всё понятно и без слов. В любом варианте. — Спасибо, — почти что мурлычет Итэр. И, тут же прокашлявшись, добавляет: — Если будет морально сложно или захочешь выговориться, — блять, соберись, ты дружить хочешь или он?! — Ты всегда можешь обратиться ко мне, не то чтобы я приятный собесед… — Спасибо. — Отли… — Но я не нуждаюсь в «спасательном жилете». Чёрт. Порой руки чешутся наподдать Сяо, однако это желание мгновенно отпадает, стоит вспомнить его силу. И заметить через щель приоткрытой двери грустный взгляд, направленный на фоторамку, лежащую так маняще близко…

***

Смерть — это не то, чего стоит бояться, поскольку она всюду следует за живыми существами попятам. Она — судьба каждого, неизбежная, неизвестная и всё равно пугающая, пожалуй, тем, что после неё ничего, наверно, и нет толком. А если и есть — бесконечные скитания по земле в виде призрака. Никто не слышит, не видит, не может потрогать. Это ли не мучения? И «умереть» не получится, ты уже и так коньки отбросил. Аякс знаком со смертью ещё с самого детства: многие его бабушки и дедушки давненько покинули этот чёрствый и жестокий мир, отправляясь в глубокие пучины небытия. Его, конечно, не брали с собой на похороны, однако он всё прекрасно понимал, видел осунувшееся бледное лицо матушки, плакавших поникших старших братьев и сестёр, животных, жалобно скуливших или грустно молчавших, лежавших под дверьми в комнаты, в которые никто больше никогда не зайдёт. Боялся ли смерти он? Нет. Нисколько. Естественный процесс, который однажды и его затронет. Будь то смерть от старости, нападения дикого животного или несчастного случая — неважно, в любом случае парень окажется на три метра под землёй, или на сколько там погружают гроб? Даже когда Чайльд влезал в драки в начальной школе, да и, боже, в старшем возрасте, он чётко осознавал, что может довести себя и до такого состояния, что окажется в больнице. Или же местные гопники его грохнули бы, не жалея сил. Бродя ночами по безлюдным улицам и переулкам, ему не страшно было попасть под руку серийному убийце. Он помогал бедным девушкам, попавшим в неприятности, избавиться от назойливых пьяных мужиков, возомнивших себя горячими самцами, достойными всех и каждого; отбивал украденные сумочки бабуль, возвращал их законным владелицам. Пару раз лежал со сломанной ногой и разбитым носом, и всё ему мало было — кулаки чесались врезать кому-то и влипнуть в неприятности. Последний раз, когда он был на волосок от смерти — в пятнадцать лет. В магазинчике у дома было вооружённое ограбление, и, естественно, ему захотелось влезть туда и помочь испуганной женщине средних лет, стоявшей за прилавком и боязно поджавшейся под дулом пистолета, который держал мужик в чёрной маске с дырками (если честно, больше было похоже на рваные колготки, украденные у матери из ящика втихую). Грабитель сначала не увидел рыжего «спасителя», который налетел на него со спины и пытался вывихнуть руки. Несуразный мужик спустил курок и выстрелил, попав опешившему Тарталье куда-то в районе плеча, и если бы полиция не подъехала вовремя, закончилось всё весьма плачевно… Зато он отсрочил гибель кассирши, опоздай на минуты две — она могла быть мертва. Но отблагодарила раз сто, а мужик попал за решётку, где ему и место. Ну а в семнадцать лет Чайльду пришло письмо — как раз на следующий день после того, как ночью на море парень занимался сёрфингом и чуть не угодил под крупную волну, захлёбываясь солёной водой и давясь длинными липкими водорослями, прилипшими к волосам. Подумал: вот и настал час его смерти. Однако кусочек волны словно замер напротив него, а остальная её часть разбилась о прибрежные скалы вдребезги, в мириады брызг, блеснувших в лунном свете. Тарталья ошарашенно пялился на свою ладонь, упёршуюся в морскую махину. Времени терять не стал — взял доску и покинул пляж, дома уже осмысливая произошедшее. А затем в душе выворачивал вихри пальцами в воздухе, вырывая из-под горячих струй мелкие кривые пузырьки, лопавшиеся, стоило им только отделиться от основного потока. Из семьи никто не знал о его способности, отголоски рассудка не позволили поделиться с ними. Вряд ли бы кто-то стал распространяться о подобном и сдавать его на опыты, просто так сложилось, что ему совершенно не хотелось рассказывать о новом сокровенном факте. В полученном письме так же была просьба ни с кем не обсуждать — безопасность, все дела. Смерти он, опять-таки, не боялся. Ни своей, ни чьей-либо ещё. Однако увиденное в столовой повергло его в шок, онемение, вызвало табун мурашек по всему телу. Сердце и вовсе готово было замереть на веки-вечные, гулко ударившись о рёбра. Чайльд никогда в жизни не видел, как кто-то убивал кого-то с бесстрастным выражением лица с подобной лёгкостью — взмахнул и резанул по шее, как муху прихлопнул. И представить не может, что примерно ощутил Сяо в тот момент — это гигантская ответственность и пожизненная ноша, груз на плечах, тот самый камень, о котором многие любят говорить… Он знает Сяо с поступления в школу имени Святого Моракса. Да, он хладнокровный, равнодушный, отчуждённый и забитый интроверт, которому не хочется ни с кем общаться и сближаться, но на то явно есть причины, скорее всего, идущие из детства. На любые проявления внимания в его сторону Сяо огрызался и отдалялся, делал так, чтобы другим стало противно. Они не дружили, не разговаривали, всего пару раз дрались — по инициативе Чайльда, который впоследствии несколько дней отлеживался с больным задом в кровати под гиенские смехуёчки Скарамуччи с его тупыми комментариями и подъёбами. А Чжун Ли же никогда не распространялся о том, что могло произойти с его приёмным сыном, как так сложилось, что он решил взять его под свою опеку. Несмотря на характер Сяо, он никогда бы не смог убить кого-то по собственному желанию, так ещё и без эмоций. Тарталья видел два раза, как парень ухаживал за дикими животными, подкармливал их, лечил, не мог добить птицу, сломавшую крыло и обречённую на гибель. Выглядит мразью, но это вообще не так, нет. То убийство — вынужденная мера, о которой Сяо наверняка будет сожалеть. Если уже не сожалеет. Они никогда не были друзьями, но Тарталье жалко его. Ему хочется поговорить с ним об этом и, возможно, поддержать, но он знает, что оттолкнут, обзовут рыжим чучелом и, наверное, долбанут по лицу. А что испытал Чжун Ли, глядя на сию картину?.. Школа под его надзором, он за всем должен тщательно следить, чтобы девастаты не забредали сюда и не убивали обладающих сильной энергетикой школьников, чтобы никто не обращался, не было никакой опасности. И что он имеет? Смерть от девастата, обращение в девастата… И это всё в относительно одно время! По коридору они идут молча. Чайльд плетётся следом за Чжун Ли, не произнося ни слова — увиденная ранее картина всё ещё стоит перед глазами, и пересохший язык липнет к нёбу, во рту горит и дико сушит. Ещё и Итэр исчез вслед за Сяо, заставив директора грузно выдохнуть, понурив плечи, — Тарталья заметил это слишком отчётливо. Благо, разгребать последствия убитого девастата Чжун Ли пришлось недолго: преподаватели скооперировались очень быстро и слаженно. Учеников, присутствовавших при казни, оказалось немного, да и те — лица доверенные, проблем меньше. И всё-таки перед другими придётся позднее взять слово, чтобы успокоить и заверить всех в безопасности. Поверят ли после увиденного? А если нет, Тарталья лично готов отстаивать интересы и слова главы школы. Однако всё, чего хочется сейчас — увести его куда-нибудь подальше и сбросить весь накопившийся груз с его плеч. Как — не важно, он найдёт способ. И даже действеннее, чем предложил бы Бай Чжу, который смиренно идёт рядом, что-то тихо объясняя или рассказывая директору. Вот только в коридоре, где по-прежнему толпятся перепуганные ученики, он Чжун Ли даже за руку взять не может. И это бесит ещё больше. Бай Чжу здесь как ещё один бесплатный раздражающий субъект. «Ты сам просил его увести, — внезапно эхом разносится в голове знакомый голос, заглушая всеобщие шушуканья. — Он едва сознание не потерял». Тарталья поднимает голову, смотрит по сторонам и выглядывает из-за широкой спины мужчины в поисках Казухи. Чжун Ли медленно расправляет плечи, шаги становятся тяжелее. Это не заметно, однако Чайльд слишком хорошо его изучил. Каждое малейшее движение, каждый взгляд, каждое мимолётное изменение в поведении, незначительное для других — он замечал и подмечал всё. Более никто не обращает внимания на маленькую кучку ссорящихся парней, никто не реагирует на слова Каэдэхары, а следовательно — его более никто и не услышал. Телепат издалека передал свои слова лишь ограниченному кругу людей? Причина не заставляет себя долго ждать, показываясь из толпы. Скарамучча, внезапно пропавший из столовой сразу после убийства девастата, похоже, ссорится с — кто бы сомневался, — Сорой и, на удивление, с Казухой. Скарамучча никогда не отличался особой нежностью к близким, но при этом слишком ревностно к ним относился. Даже сейчас, грубо сжимая руку Соры, он, кажется, готов испепелить Казуху одним лишь взглядом. Только за то, что по собственной же просьбе тот увёл парня, чтобы не наблюдать за?.. Ох, и правда! Но, как бы там ни было, внутри Чайльда уже всё неистово клокочет. После произошедшего Чжун Ли уже пришлось и ещё придётся в будущем несладко, а эти нагнетают. Сейчас нет в его сердце места состраданию для других. И заметно напуганный взгляд Соры ему понятен, однако... Но тот глядит на директора и Бай Чжу, и его едва вовсе не охватывает паника. Он безрезультатно силится вырвать руку из стальной хватки Скарамуччи, пока тот что-то неразборчиво ему говорит. — Пусти, Скара, — он вырывается всё яростнее и отчаяннее, почти срываясь на крик. Но не помогает себе расцепить чужую руку второй, спрятав её в кармане белого худи. Нет, это выглядит как минимум странно. По крайней мере, для не знающих истинной причины. И почему-то не похоже на обычный страх. И, наконец, извивается так, что хватка Скарамуччи ослабевает, однако перехватывает под локоть намертво закопанную в кармане вторую руку. — Что здесь происходит? — от громкого ледяного голоса директора мурашки вытанцовывают даже по телу Тартальи. — Скарамучча, отпустите его. Тот замирает, но просьбу не исполняет, сильнее смяв ткань на хрупкой руке парня. — Сора, полагаю, это деликатный вопрос. Если потребуется, я... — Я в вашей помощи не нужда!.. Поддавшись некой стихийной эмоциональной волне, вечно тихий и слишком зажатый, сейчас до смерти объятый паникой юноша резко дёргает рукой и перебивает Чжун Ли своим вскриком. На секунду Чайльду даже кажется, что из-за хватки Муччи отрывается рукав (если не рука паренька), но уже в следующую к ногам директора катится белая грохочущая баночка. И всё помещение погружается в ту же звенящую тишину, что и в столовой, в момент обращения той девушки. Затыкаются даже самые наглые и невразумительные зеваки. Вероятно, увиденное ранее слишком сильно повергло их в шок, раз они так испугались бутылька... Но уже совсем скоро тихое, едва различимое шелестение чужих голосов начинает доноситься откуда-то издалека. Кажется, все сделали выводы и без подтверждения. — Что?.. — Чжун Ли обрывает сам себя на полуслове. Бай Чжу склоняется, чтобы подобрать пластиковую баночку, и Сора вздрагивает, делая шаг вперёд. — Н-нет, нет, это не то... Это... Просто обезболивающее, — его тонкий, мягкий голос дрожит вместе с побелевшей нижней губой. — У меня утром голова болела... — Мистер Бай Чжу? — Хмм, — поправляя очки, доктор пробегается взглядом по составу и тяжело вздыхает, передавая лекарство в руки директора. — Эскулены и аскомалии. И гул становится сильнее, пусть и на той дистанции, чтобы не вывести из себя директора. Вопрос деликатный. И крайне опасный. И Сору трясёт так, что Тарталье даже страшно подумать о том, что секунду назад он был готов его хорошенько встряхнуть, чтобы вытрясти всю дурь. Или даже разочек (что мало для тяжести преступления) ударить. Идиот! Боже, какой идиот! — Я... Нет, я не знал... — Препарат способен снять головную боль и многие другие, — поясняет Бай Чжу, с укором глядя на ученика. И от этого взгляда совесть почему-то колет даже Чайльда. — Но сильно подавляет способности. Вы не могли этого не знать. — Н-нет, это... — Я знаю тебя не первый год, и ты не умеешь лгать, Сора, — низко, жёстко, опасно протягивает Чжун Ли. Его глаза тёмные, усталые, выражают исключительное разочарование. Парню нечего ответить. Он поджимает дрожащие губы в одну тонкую линию. А глаза, стекленея, сейчас сильно контрастируют друг с другом: правый-сиреневый будто темнеет, отливая краснотой, левый-голубой — светлеет, выцветает, сереет. То выражение лица, с которым он жил последние три года — как вечно страдающая, разрывающаяся кукла. — О чём ты только думал? — рычит сквозь зубы Скарамучча, и Сора вздрагивает, почти отлетая от него на пару шагов назад. — И как долго ты!.. — Скарамучча, — резко перебивает его директор, крепко сжимая баночку с таблетками в руке, пока пальцы не начинают белеть, — оставьте это на потом. Сора, я изымаю препарат. — Н-нет. — Надеюсь, мне не придётся устраивать в твоей комнате обы... — Нет! Кричит парень и тут же закрывает рот обеими руками. Осознаёт, что прокололся. Его трясёт. И Чайльда тоже, но уже от желания придушить внезапно доставившего Чжун Ли столько хлопот идиота перед собой. — П-прошу, только не сейчас... — его голос тихий, сбившийся на дрожащий полушёпот, но даже сочувствие ко всей его персоне сейчас не умоляет и не оправдывает того, что он подверг опасности себя и, фактически, всю школу. — Только не сейчас. Все так напуганы. И я... Я не выдержу этого. Прошу вас, мистер Чжун Ли. Паника по новой овладевает им, заставляет почти кричать в отчаянии, хватая и яростно сминая плотную белую ткань на груди. Слёзы скапливаются в давно потускневших глазах. — Наверное, я был чересчур снисходителен к тебе. — Нет! Нет, прошу. Я не выдержу без них. Не смогу, не смогу... Сора срывается на крик, прикрывая обильно залитые слезами глаза. Он продолжает повторять одно и то же, почти заходясь в истерике. И в тот миг, когда едва не падает на подкосившихся ногах, Чжун Ли едва заметно вздрагивает: — Скарамучча. Ему не нужно пояснять. В один стремительный шаг Скарамучча оказывается за спиной парня, крепко прижимая его к себе и накрывая влажный лоб своей рукой. И всё происходит не так, как обычно, это не помогает, — Сора продолжает содрогаться в рыданиях, сжимая ослабевшими, не слушающимися пальцами худи на груди. — Чёрт, что за... — заметно поражённый Скарамучча сжимает его сильнее, закрывает глаза. Слишком долго. Проходит секунд пять, прежде чем Сора успокаивается и постепенно обмякает на руках Муччи. Но по его щекам ещё текут слёзы, а губы произносят лишь одну сдавленную фразу: «Ненавижу тебя». — Но почему? — Скарамучча неосознанно бросает взгляд на обеспокоенного, помалкивающего Казуху, словно силясь прочитать ответ на бледном лице. Тот ведь тоже принимал нечто подобное, когда слышал нескончаемый поток чужих мыслей. Первым осознание приходит к Чайльду: — Мы же собирались пообедать все вместе. В столовой. — Сколько ты выпил? — жёсткий золотой взгляд Чжун Ли прожигает обмякшего в чужих руках, но по-прежнему не упокоившегося Сору. Он повторяет ещё громче, не получив ответа: — Сколько таблеток ты выпил? — Одну? — тихо мямлит тот, но в это не верит даже Тарталья. — Ложь. — Три, — новые дорожки слёз пробегают по напуганному молодому личику, и директор шумно выдыхает. — Мистер Бай Чжу... — Да. — Выведите препарат из его крови. И позаботьтесь о том, чтобы этого больше не повторялось. — Нет. Прошу. Шёпот Соры становится совершенно неразличим в охваченном суетой коридоре. Чжун Ли определённо зол и сильно устал — никто, абсолютно никто, не смеет сказать и слова, бросить косого взгляда в его сторону, когда он молча проходит дальше по коридору, отдав приказ. Даже Чайльд не смеет идти следом сразу. Бай Чжу недолго сопровождает директора взглядом, после чего подходит ближе к осевшим на пол двоим ученикам. — Я сам, — злобно рычит Скарамучча, стоит доктору протянуть к ним руку. Он легко подхватывает Сору на руки, продолжая прижиматься щекой и губами к его лбу. И, едва поднимается на ноги, они оба скрываются во всё громче и громче гудящей им вслед толпе. — Придурок. — Он нас всех порешить тут вздумал? — Правду говорят, что он ненормальный. — Жуть, он ведь тоже не обратится, да? — Что ему там подавлять-то, с такой дрянной способностью? Эту блядь даже особенным назвать нельзя. — Точно-точно, с этим-то даром? Если Скарамучча слышал эти слова, то Чайльду остаётся лишь молиться за этих дегенератов. Хотя за незнание винить не стоит, но сломанные ноги (как минимум) от Муччи им будут обеспечены, повтори они это при нём. Однако всё это лишь мелкая капля в море с разбушевавшимся штормом. За почти десять лет нахождения в школе Сора не научился пользоваться своей способностью. И волнение Чжун Ли более, чем обосновано. Вероятно, теперь вопрос его обращения станет одной из острых проблем в глазах руководства в свете последних событий. Смерть от девастата, обращение в девастата, теперь ещё и этот дурак, подавляющий способность таблетками! Тарталья морщится, вспоминая, как ещё несколько недель назад зашивал рваную рану на груди Чжун Ли, оставленную канбрисом... Она точно сюда приедет. Теперь это лишь вопрос времени. Блядство!

***

Тарталья бросает сомневающийся взгляд на дверную ручку, которая откроет ему путь в комнату Чжун Ли. Живёт директор отнюдь не в школе, а чуть в отдалении, в небольшом домике-пристройке, скрытом виноградными лозами и аккуратно выстриженными кустиками, которыми, к слову, сам мужчина и занимался. Маленькое милое хобби у взрослого спокойного Чжун Ли. Наверное, успокаивающее и увлекательное занятие, не Чайльду судить директора — он обожает драться и бить морды всяким сукам, хотя нет, всем, кто превосходит его по силе. На слабых и телом, и духом он не лез. Если только те не вынуждали надрать им зад, к примеру, гопота в родном городе. С Чжун Ли он бы тоже хотел однажды спарринг, но тот вечно отказывается и сверлит его своими невозможными глазами цвета плавленой карамели, у зрачка переходящих в насыщенный лимонный оттенок… Топтаться на месте ему не свойственно, однако тревожить покой Чжун Ли — не самая умная идея в его заплывающем мозгу. Он мнётся секунды три и дёргает за ледяную серебряную ручку, сразу заходя внутрь и начиная искать директора, которого и след простыл. Кровать стоит нетронутая, с особой тщательностью накрытая пледом ручной вязки — Тарталье хочется запищать от умиления, он и не ожидал, что Чжун Ли примет подарок от его матушки и будет лично пользоваться. Думал, что положит его в шкаф к остальным старым покрывалам и одеялам, а те веками будут пылиться и складироваться от большой любви мужчины к коллекционированию. Не удержавшись, Тарталья скользит пальцами по мягким, заботливо связанным петелькам пледа, а в голове загораются ярким пламенем воспоминания того, как матушка сидит в излюбленном кресле-качалке, осторожно перебирая спицами с нежной улыбкой на лице, поддевает специальными инструментами ниточки из пухлого клубка, который вечно утаскивает их толстый кот Барсик, и складывает из них длинный слой будущего тёплого покрывала. В груди тепло-тепло, словно сердце обволакивает что-то пушистое и родное. Он тихо посмеивается и приподнимает взгляд на дверь в душевую комнату, откуда слышится звук бегущей воды. Нашёлся. Глупая идея елозит перед глазами, вгрызается в мозг и не желает никуда деваться, сигналя яркими цветами. Зайди. Первый шаг даётся с трудом и покалывающим трепетом в груди. При втором шаге он наступает ногой на кусок пледа, ниспадающий на пол, и спотыкается, чертыхнувшись. Секунда — и Тарталья стоит уже перед душевой кабиной, в которой виднеются размытые очертания чужого поджарого тела. Он тяжело сглатывает и быстрыми нетерпеливыми движениями пальцев расстёгивает рубашку, оторвав даже несколько пуговиц, звонко ударяющихся о кафель, но не тревожащих чуткий слух Чжун Ли, который до сих пор не заподозрил неладное. Или специально не замечает. Приняв это за положительный знак, Тарталья приоткрывает дверцу и заходит внутрь, забывая о штанах. Непередаваемые чувства заполняют его и буквально выбрасывают тело вперёд: он врезается в молочную спину с россыпью мириад родинок, складывающихся в причудливые созвездия, с такой силой, что от этого больно рёбрам. Чжун Ли не отступает, не пытается избежать прямого контакта, когда руки Тартальи проскальзывают меж предплечий, смыкаются на его животе и заключают в объятия, столь крепкие, что, кажется, кости трещат. Вода струится по спине, щекочет, попадает в приоткрытый рот; волосы неприятно липнут к лицу, а штаны — к ногам. Кровь громко стучит в ушах. Ему это необходимо было — почувствовать тепло человека перед собой, потому что, блять, его вечно отвергают, и он чувствует себя собачонкой без воли, пристёгнутой на цепь, которую ласкают лишь при надобности. А сейчас не толкают, не возмущаются. Лишь крепкие мышцы напряжены, перекатываются под руками, отчего возникает желание пройтись по ним пальчиками, сжать. Чжун Ли такой… Невероятный. Пахнет сандалом и кофе, а ещё примесью старинности, древности, притягательным терпким запахом книг. Тарталья судорожно дышит ему в ухо, опаляя горячим дыханием — директор немного вздрагивает. — Сяньшен, моё предложение о массаже всё ещё в силе, если вы не против, — тянет весело Тарталья, зная, что тот безумно устал и хочет отдохнуть, расслабиться, забыться. Он не собирался вольничать и нарушать поставленные границы, однако вот он здесь, стоит и жмётся к крепкой спине, а его заинтересованно дёргающийся член недвусмысленно упирается в упругие ягодицы Чжун Ли. Блять. — Хочешь помочь мне расслабиться, Аякс? — низко шепчет брюнет, разворачиваясь к нему лицом и смотря из-под опущенных ресниц, с которых мелкими каплями скатывается вода. Собственное имя, произнесенное глубоким голосом с хрипотцой, жутко будоражит пламя, разгорающееся изнутри. Тарталья почти плывёт. Он моргает пару раз, будучи явно не готовым к подобному ответу, но спустя долю секунды улыбается, переплетает пальцы Чжун Ли со своими, припадает грудью к груди мужчины. — Если вы позволите. Надрывно вздохнув и восприняв хитрую улыбку напротив за одобрение, Тарталья припадает к столь желанным губам. Хотя они до этого уже не раз целовались, но сегодня всё отличается. Не веря собственному счастью, Чайльд едва не позабыл, почему вообще пришёл сюда. Возможно, это слишком эгоистично: ликовать, когда буквально час назад в столовой, где собрались почти все ученики, девушка обратилась в девастата — по сути, самую кровожадную и пугающую тварь из миллионов возможных. А потом ей снесли голову мечом, всё в той же столовой. Это ли не безумие. Ещё одним каменным грузом на этих чарующих плечах стал какой-то мальчишка, подавляющий свой дар таблетками. И неизвестно, как долго это продолжалось. Однако тяжести произошедшего это не меняет. И как бы не противился Скарамучча, Тарталья готов лично свернуть шею поганцу, если тот доставит Чжун Ли ещё больше проблем. Но сейчас, именно в эту секунду это не важно. Это всё, блять, так чертовски эгоистично не важно, пока он может помочь своему директору почувствовать себя хоть немного лучше. Расслабившийся Чжун Ли углубляет поцелуй, низко рычит, когда Чайльд неосознанно сжимает его волосы и натягивает кожу на затылке; прикусывает нижнюю губу, посасывая и оттягивая её зубами, слизывает едва ощутимые солоноватые капли крови, смешивающиеся с льющейся тёплой водой из душа. Язык Тартальи проскальзывает в его рот, очерчивает по-хозяйски нёбо и дёсны, и Чжун Ли вжимает тело юноши в холодный кафель, отчего рыжий простанывает и скользит опухшими губами по пульсирующей жилке на молочной шее, задевая двигающийся вверх-вниз кадык и оставляя на нём мелкие красные полосы. Парень невесомо спускается подушечками пальцев по позвонкам, нажимает на ямочки на пояснице и давит на них, оцарапывает ногтями, лишь бы быть ещё ближе к любимому горячему телу. Чжун Ли грубо кладёт ладони на мягкие ягодицы Тартальи, сжимая так, что впоследствии наверняка останутся синяки — парень выдыхает горячий воздух и зажмуривается до звёзд перед глазами, вновь припадая к губам и сталкиваясь языком с чужим, чувствует, как вязкая слюна стекает по подбородку. С той же стремительной скоростью, с какой они сошлись в поцелуе, Тарталье нажимают резко на плечи, давя и опуская ниже. Он ловит бездонный взгляд самых красивых глаз на свете — они темнеют, практически становясь чёрными, а внутри зрачков загорается весёлый огонёк. — Тише, тише, — почти ласково шепчет мужчина, склоняется к нему опасно близко, проводит языком влажную дорожку от скулы до уха и прикусывает мочку, обжигая шёпотом ушную раковину. — Ты сам попросил. Тарталья слышит его ухмылку, отчего волна мурашек начинает ползти вдоль позвоночника. Вопросительно покосившись на упёршегося локтем в кафель мужчину, он кладёт ладони на мускулистые бёдра, особенно сильно чувствуя их жар под левой рукой, прямиком попадающей под душ. Скользит взглядом по рельефу его пресса вниз, останавливаясь на налитом кровью члене и сжимая ноги, когда собственное возбуждение упирается в живот. Во рту пересыхает от резкой жажды проследить каждый изгиб подтянутого тела языком, однако ему не дают этого сделать, зарываясь в его взъерошенные волосы и натягивая на пальцы, заставляя посмотреть наверх. — Начинай, — и подаётся бёдрами навстречу. Член Чжун Ли утыкается в приоткрытые губы Аякса, шлёпает по ним с хлюпающим звуком, отчего ощущается солоноватый прогорклый привкус. Широким прикосновением языка от набухшей красноватой головки до самого основания парень вырывает из мужчины томный тихий вздох, повторяет движение обратно, скользя губами по стволу и вылизывая узкую щель с проступающей вязкой смазкой. Берёт горячий напряжённый член в рот, посасывая и очерчивая языком выпирающие пульсирующие венки, наслаждаясь участившимся дыханием сверху. Решив, что может больше, Тарталья льнёт ближе, заглатывает глубже, пока тугая головка не упирается в стенку горла, вызывая рвотные позывы и поток обильной слюны. Смаргивая подступающие слезы и щурясь из-за попадающей в глаза воды, Аякс силится сфокусировать размытое зрение на Чжун Ли, который не подаётся вперёд, хотя бёдра его напряжены, словно он вот-вот сорвётся. Вожделенный блеск его глаз скручивает внутренности, заставляет стараться усерднее, превозмогать боль. С каждым новым движением Тарталья привыкает к чужеродным ощущениям, и вскоре ему удаётся расслабиться так, что спазмирующее горло более не содрогается в приступах тошноты — член проскальзывает на всю длину, и он размашисто водит по нему языком, как получится, по боковым сторонам, напрягая и вдавливая в нёбо, вжимаясь и обволакивая губами ствол. Его руки тянутся вверх, скользят по талии, прессу, пальцы очерчивают каждый напряжённый кубик, спускаются ниже к бёдрам, сжимают, гладят, царапают все места, до каких только может дотянуться. Яркая волна удовольствия скручивается змеёй в низу живота, и, блять, он никогда не думал, что однажды будет сосать кому-то, так ещё и наслаждаться этим. Выпустив член изо рта с влажным звуком и вытерев с губ вязкую слюну, Тарталья намеревается встать, но ему не дают. Чжун Ли, выгнув спину и роняя хриплый стон, с силой погружает его обратно, глубоко в горло до тех пор, пока нос опешившего Чайльда не упирается в его лобок, вызывая приступы кашля и дрожи. Мужчина держит его голову неподвижно и протяжно стонет, в успокаивающей манере поглаживая по волосам. Принимается глубоко и размеренно засаживать член в глотку, периодически останавливаясь, чтобы Тарталья не потерял сознание от нехватки кислорода или не захлебнулся собственной густой слюной, неряшливо стекающей по подбородку вязкими нитями. Стоит рыжему похлопать по его ноге, как Чжун Ли продолжает трахать горячий рот юноши, вдалбливаясь и вызывая приглушённые стоны. Почувствовав, что руки более не сжимают его голову, Тарталья отрывается от члена, просит слабым низким голосом: — Кончишь мне в рот? У Чжун Ли срывает голову, когда Чайльд покорно вновь принимает в рот пульсирующий ствол до основания и заглатывает его, делает ещё парочку движений и крепко зажмуривается, чувствуя, как солёно-горькая жидкость извергается на его язык под тихий стон мужчины. Он хочет отодвинуться, немного сглотнув, однако это не всё — остатки вязкой липкой белёсой спермы попадают ему на губы и нос. Горло дико дерёт, однако, блять, это было так охуенно, что он бы повторил ещё. Это как драка, болезненная, но будоражащая кровь… Тяжело дыша, Тарталья силится удержаться на дрожащих коленях, когда чувствует, как прохладные пальцы расстёгивают ширинку его промокших брюк, оттягивают резинку чёрных боксеров и обхватывают член ладонью, принимаются нежно ласкать, слегка оттягивая крайнюю плоть и царапая ногтем дырочку на головке. Жмурясь от удовольствия, он начинает плавно подниматься и опускаться в такт движениям, постепенно ускоряясь. В отражении кафеля он видит, как его льдистые глаза блестят граничащим с сумасшествием задором и таящимся в глубине мазохистскими извращениями. Тихо хмыкает, предполагая, что все его наклонности со стопроцентной вероятностью совпадут с фетишами мужчины, начинающим надрачивать ему грубее. Чайльд рычит, выгибается, а горячий язык Чжун Ли проводит дорожку по его пульсирующей мокрой шее. Они почти бьются зубами, сливаясь в очередном жарком поцелуе. Директор скользит языком в податливом рту, посасывает чужой язык и хищно улыбается звучному стону, теряющемуся в крепко сомкнутых вместе губах. Тарталья поджимается, когда чувствует приближающееся чувство оргазма, и почти жалобно тихонько хнычет, когда не получает желаемого удовольствия. Чжун Ли хмыкает, его рука стискивает налившийся член, замирает у основания и делает несколько жёстких резких движений по всей длине. Темп нарастает, сильнее, быстрее, яростнее — это больше похоже на сладостную пытку, наказание. Но это так охуенно! И на этот раз Чжун Ли не останавливается, позволяя парню вздрогнуть, выпуская тяжёлый стон в мужское плечо, и обмякнуть в его объятиях. — Доволен? — с издёвкой спрашивает мужчина, присаживаясь рядом с ним и смывая с его лица остатки спермы, прежде чем утянуть в ласковые объятия, выцеловывая что-то на шее. — Надеюсь, ты действительно этого хотел, а не поддался мне из-за произошедшего сегодня. Зрачки Чжун Ли, до этого расширенные практически на всю радужку, сужаются, когда он переводит взгляд на поджатые покрасневшие пальцы ног. — Полагаю, что так. Аякс в эйфории, ничего не соображая, оглушённый шумом гонимой по сосудам крови, яростно трясет головой, отчего его рыжие волосы забавно прилипают ко лбу, и улыбается, словно наевшийся сметаны кот — в их ситуации реально так и есть, но вместо сметаны нечто другое. Ему страшно, что его снова оттолкнут на несколько месяцев и забудут, однако здесь и сейчас они оба счастливы, целуются, жмутся друг к другу, вымываясь от недавних проделок. Несомненно, это все ещё не та глубокая близость, которую ждёт с нетерпением Чайльд. Однако это, какой-никакой, а шаг вперёд в их сложных отношениях. Однажды Чжун Ли перестанет морозиться и примет свои чувства к юноше. Тарталье очень хочется верить, что всё взаимно, что это не очередная игра хитрого директора, управляющего людьми, как ниточками марионеток.