Petrichor

Бледное сияние молодой луны, пробившейся из-за горизонта, мягко омывает коридоры пугающе безмолвной школы. Голова вновь начинает гудеть из-за путающихся сбивчивых воспоминаний, и Итэра ведёт в сторону. Ударяясь плечом о стену, он начинает жалеть, что не позволил Сяо проводить себя до комнаты. Хватает и того, что тот одолжил ему чистую рубашку — своя-то залита красно-фиолетовой мерзкой кровью. Парень вяло перебирает ногами, порой спотыкаясь на ровном месте. Живот скручивает спазмом, но стоит Итэру подумать о еде, как его начинает мутить. Воспоминания короткими вспышками прорываются наружу: какая-то девушка, выпученные глаза, кровь… О какой еде вообще речь? Добравшись до комнаты, Итэр сползает по стене и выдыхает. Он несказанно рад, что Казухи здесь не оказалось — не хочется видеть сочувствующих взглядов и рассказывать, «как он». Нет, сейчас, он уверен, ему пришлась бы по душе компания тех, кто отвлечёт шутками и взаимным стёбом. Главное, чтобы это не было направлено в его же адрес, а для того нужно переодеться. Завидев на нём рубашку Сяо, Скарамучча вряд ли удержится от того, чтобы едко не прокомментировать. А не заметить невозможно — она чёрная, да и на размер больше. Определённо, Итэру не принадлежит, не тот формат. Открыв нараспашку нижние полки комода, Итэр тупо пялится на разложенные вещи и сам не замечает, как прижимает к лицу ворот свободной чёрной рубашки, вдыхая слабый запах порошка. Скомканные мысли постепенно распутываются, а перед глазами больше не пляшут яркие вспышки — надолго ли? Итэр выуживает из комода первый попавшийся свитер и быстро стягивает с себя одежду. Аккуратно сложенную рубашку он прячет под подушкой — отдаст позже, не возвращаться же сейчас, — подальше от посторонних глаз. Выходя из комнаты, Итэр оглядывается, убеждаясь, что спрятал все «улики». Словно совершил какое-то преступление. На третьем этаже он бывал не так часто, лишь пару-тройку раз за всё время наведывался к Тарталье и Скарамучче в комнату, чтобы позвать в столовую или по их же просьбе, прежде чем пойти на занятия. И поднимаясь по лестнице, он лишь надеется, что эти двое никуда не запропастились, как Казуха — где его вообще носит? Но с каждым новым шагом по лестнице он уже сомневается: стоило ли просто лечь и попытаться уснуть, болтаясь в несчастном сантиметре от нервного срыва? Нет уж, всё же лучше скрасить этот вечер компанией. И не помешало бы узнать, чем всё закончилось. Погрузившись в мысли, он не сразу замечает нарастающий в ушах тихий гул. В коридоре третьего этажа столпилось по меньшей мере человек двадцать. И среди них — старые знакомые. Тарталья, прислонившись спиной к стене, выглядит странно расслабленно и умиротворённо, хоть и хмурится, почти что пробивая сдвинутыми бровями пол. Скарамучча же, наоборот, кажется слишком напряжённым и злым, несмотря на спокойное выражение лица. А рядом притаилась Ху Тао, сложив руки в замок. Итэру приходится расталкивать людей, что стоят в отдалении, не смея приближаться, и лишь тогда замечает распахнутую настежь чью-то комнату и несколько преподавателей, в том числе Альбедо. Двое человек выносят из комнаты пару небольших коробок и спускаются по боковой лестнице. Подкравшись ближе, Итэр уже собирается поинтересоваться о происходящем, как замечает за спиной Альбедо того, с кем так и не довелось познакомиться, как «обещал» Чайльд. Прислонившись к стене, Сора глядит в потолок, потирая рукой в белой кружевной перчатке другую. Он выглядит ещё более бледным, чем прежде. Белая толстовка свисает с хрупких плеч подобно мешку, а под покрасневшими глазами парня виднеются тёмные круги. Кажется, ещё немного, и он рухнет на месте, потеряв сознание. — Вот, что бывает с теми, кто противится своей способности. Скарамучча подаёт голос так внезапно, что Итэр вздрагивает на месте, не помня как дышать. Стоящий рядом парень извергает ауру, способную потравить всё живое в радиусе километра, но взгляд пугающе пронзительный, холодный. Итэра передёргивает, он не сразу осознаёт значение этих слов. — Намотай это себе на извилины прежде, чем решишь подавлять силы после парочки таких же приступов, как на Хэллоуин. И по телу вновь пробегает ледяная дрожь. Ноги подкашиваются, а Скарамучча даже не смотрит в его сторону, будто и говорил с кем-то другим. И лишь короткий, брошенный через плечо взгляд, вторит об обратном. Итэр сглатывает внезапно образовавшийся в горле тяжёлый ком. Почему-то кажется, что отчитывают его. — Ч-что происх… Тарталья отвечает ещё до того, как Итэр успевает закончить вопрос: — У этого идиота нашли таблетки, подавляющие способности. — Что? Перед глазами вновь всплывает несколько путающихся воспоминаний. Хэллоуин, мёртвая девушка, девастат на потолке в его комнате, но вот он уже в столовой. Дьявол! Чжун Ли придётся постараться, чтобы вправить его мозги на место после такого. — Поверить не могу, что ты об этом не знал, — фыркает Тарталья, складывая руки на груди. — Говорил же, блять, что не знал! — наконец, на лице Скарамуччи проскальзывает эмоция. Пусть это всепожирающий гнев, и всё же лучше, чем пугающие холод и напускное безразличие. — Думаешь, я бы ему позволил? Альбедо недовольно косится на столпившихся в коридоре зевак, и некоторые из них скрываются за дверями своих комнат. Единственные, кого он не удостаивает вниманием: Скарамучча и Чайльд. Теперь и он, Итэр. Так невыносимо хочется узнать больше, понять, что и как произошло, но слова застревают в глотке таким же громоздким тяжёлым комом, в какой скручиваются и мысли. Но все вопросы и вовсе теряются, когда из открытой комнаты выходит мистер Рагнвиндр. Он мечет короткий пылающий взгляд в толпу учеников, и все оставшиеся перешёптывающиеся глазолупы рассасываются по разным углам. Коридор стремительно пустеет. — Больше нет, — Дилюк обращается, кажется, к Альбедо, но глядит на провинившегося ученика. — На всю школу запасался? Но Сора не реагирует. Всё так же задрав голову к потолку, смеряет учителя равнодушным взглядом и медленно моргает. — Тебе запрещено покидать остров без сопровождения. — А сиделку мне нанять не хотят? — едва разлепляя губы, язвит парень (чего наверняка не скажешь даже по голосу). — И тебе ещё совесть позволяет дерзить? Дилюк скалится, и Альбедо кладёт руку ему на плечо. Вероятно, не желает разжигать конфликт. «Стоит отдать ему должное, — раздаётся в туманной голове знакомый голос, и от самого затылка по спине шелестят ледяные мурашки. Казуха виновато улыбается, завидев побледневшее лицо Итэра. — Прости». — В каком смысле? — шепчет Итэр лишь бы не привлечь к себе внимание раздражённого преподавателя. «Держится неплохо для того, кому прочистили кровь от препарата». — Прочистили? «Бай Чжу вывел все токсины из его крови и тела, — пожимает плечами Каэдэхара. — Он достаточно долго принимал те таблетки, чтобы так спокойно сейчас себя контролировать. Мне ли не знать, каково это, когда способность вновь резко накрывает с головой». Итэр сглатывает, припоминая рассказ Казухи. Тот ведь тоже был на грани обращения и пил подавляющие препараты. — А какая у него?.. — …А также: по распоряжению директора, — громкий строгий голос мистера Рагнвиндра сбивает парня на полуслове, — отныне ты обязан посещать все занятия, даже по пройденным курсам. На этом всё. Дилюк зачёсывает пятернёй алые волосы и, что-то бормоча, спускается по лестнице. В коридоре воцаряется минутная тишина. Пока её не нарушает Альбедо. — Эти перчатки тоже, — кивает он на руки Соры, и тот, наконец, отрывается от стены. Немая война между учеником и преподавателем длится, кажется, вечность. Вернее, ведёт её Сора, а Альбедо молча и непоколебимо ждёт с протянутой рукой. Это длится не долго. Парень сдаётся, дрожащими пальцами цепляется за рукава худи и закатывает до локтя, где и кончается белая ткань его перчаток с кружевом. Он стягивает их медленно, пальцы то и дело соскальзывают с края. Но вот первая перчатка, отлипая от кожи, слетает с руки, обнажая испещрённую мелкими ранками ладонь. Вторая открывшаяся ладонь выглядит не лучше. Похоже, Сора проводил в них слишком много времени. Он ещё какое-то время комкает их в руке. Альбедо же терпеливо ждёт, не давит. На удивление, молчит даже Скарамучча и только впивается своими ужасно худыми пальцами в собственную руку. — Мне жаль, — мягко произносит Альбедо полушёпотом, когда перчатки оказываются в его руке. — Правда, жаль. И в это, действительно, невозможно не поверить. Этот преподаватель всегда казался Итэру слишком чутким и внимательным, а его спокойный размеренный голос будто и вовсе не знал лукавства и лжи. И даже Сора пару раз слабо кивает, поджимая губы, под сочувственным взглядом Альбедо. — Ах, да, — учитель достаёт маленький тёмно-синий пузырёк, протягивая юноше. — Выпей, это поможет справиться с тошнотой. Вряд ли кто-то ещё из учителей озаботился бы чем-то подобным. Но почему-то это кажется правдой. Сора вновь кивает, и пузырёк падает на израненную ладонь. Очередной сочувственный взгляд, и Альбедо покидает их, напоследок бросив нечто вроде безмолвного предупреждения в остальных парней. Оглушающее молчание звоном отдаётся в ушах. В глазах плывёт, шаги Скарамуччи кажутся слишком грузными и тяжёлыми, и Итэру самому начинает казаться, словно это он в чём-то провинился. — Это ты виноват, — полуживой тихий вздох просачивается сквозь стиснутые зубы Соры, и Скарамучча замирает в паре шагов от него. — Просил же отпустить. — И ты бы так и продолжил запихиваться этой дрянью? Так лучше для всех! Атмосфера накаляется почти ощутимо, и к лицу приливает жар. Слушать чужую ссору неприятно и некомфортно, а Чайльд всё также стоит у стены со странно отстранённым выражением. Кажется, его не интересует сейчас вообще ничего, что творится вокруг. Итэр даже думать не хочет, что творится в его голове, и дёргает Казуху за рукав, словно намекая на то, чтобы уйти, и вздрагивает, замечая движение сбоку. По спине пробегают ледяные колики, когда, обернувшись, осознаёт — показалось. — Лучше для кого? Не надо говорить за меня, как ты обычно это делаешь! — Значит, по-твоему, травиться лучше? — Ты не знаешь, каково мне! Спёртый разладом воздух давит на лёгкие, вызывая неприятное жжение в груди. Чужая грызня всегда вызывала странные, смешанные чувства. Сейчас — напоминала родителей. Те страшные промозглые вечера, когда пьяная мать била пустые бутылки из-под алкоголя, посуду, громила гостиную и сжигала книжки, принесённые заботливым мужем для маленьких близнецов, закрытых в подвале или же прятавшихся в захламлённой пыльной комнатке, лишь бы не попасться под горячую руку. Крики и споры, грозившие перейти в рукоприкладство — неважно, с чьей стороны, — всегда пугали Итэра, но в эти моменты подле него была Люмин, заслоняя своей юной хрупкой спиной, хотя и сама боялась возможного исхода событий. Порой «мать» заваливалась к детям и начинала на коленях рыдать и захлебываться в соплях, давилась, металась, сжимала осколки, впившиеся в нежную кожу рук после неудачного падения, и молила о прощении, о том, чтобы их «поскорее забрали». Люмин всё пыталась добиться ответов от невменяемой женщины, но та бросалась на неё, и приходилось бежать как можно дальше. Просить о помощи приёмного отца было бессмысленно, кажется, он и вовсе не имел права голоса в том доме. Долгая пауза представляется каплей в море шторма. Итэр почти вжимается в стену от неловкости. Одно за другим события этого дня преследуют его, следуя по пятам невидимыми мрачными тенями. Нервы напряжены как струна — ещё немного, и он закричит. Но участвовать в чужой ссоре хочется ещё меньше, чем наблюдать. А уйти уже не позволяют растоптанные тяжким грузом происходящего силы и совесть. Создаётся впечатление, что всё происходящее — его вина. Не привлеки он «как маяк» чудовище, и, возможно, даже этого не произошло. — Скара, просто уйди, — на удивление тихо и спокойно произносит Сора, отходя к двери. — Не хочу тебя сейчас видеть. Но своевольный Скарамучча не собирается отступать так просто, не высказав парню всё, что думает о его поступке. Пусть Итэр и не до конца понимает, что произошло, однако и гением быть не нужно — серьёзность проступка ясна ему ничуть не меньше. Рука Скарамуччи цепким крепким кольцом сжимается на хрупком запястье под белой мешковатой тканью. Шлёп! Сначала слышится лишь звонкий звук. В следующий момент испуганный, вероятно, собственным действием, Сора скрывается в своей комнате, а дверь закрывается с громким хлопком, на секунду заглушая пробирающий до костей крик. Он стихает совсем скоро, но незаметно, отдаваясь в ушах неистовым эхом боли и страданий. Ошарашенный Скарамучча намертво врастает в землю. Его глаза налиты краснотой — страшно вздохнуть, попасть под горячую руку. Даже Тарталья отстаёт от стены, глядит на друга, будто готовый удерживать от глупостей. Или так только кажется. Казуха тоже напряжён, это ощущается. А Итэр… Он просто не понял, что произошло на самом деле. Пальцами Мучча касается своей щеки, выдавливая из себя нервный, почти истеричный смешок. А когда поворачивается, на лице видны красные следы от чужих пальцев. За последние три месяца Итэр достаточно изучил своих новых знакомых и ни капли не сомневался в вспыльчивости Скарамуччи. Тот готов был разнести в щепки любого, кто косо на него взглянет, не то, чтобы коснуться и тем более ударить. Однако сейчас он, не сказав и слова, разворачивается к лестнице, скрываясь в полумраке ночных коридоров. — Кто бы мог подумать, — бурчит себе под нос Чайльд и, запустив руки в карманы, злобно зыркает в сторону выглядывающих из своих комнат учеников, выползших поглядеть на шоу. Он хоть и не преподаватель, но это срабатывает. — Никогда ещё не видел Сору таким злым. «А Скарамуччу таким спокойным?» — словно язвит Казуха, и Чайльд, хмыкнув в ответ, исчезает вслед за другом. — Что это было? — растерянно хлопает глазами Итэр. «Вряд ли удастся сегодня поговорить с ними, — понимающе кивает Каэдэхара, уклоняясь от ответа. Верно: нет для Гатри иной причины, чтобы подняться на третий этаж общежития, даже пояснять не приходится. И Казухе, похоже, не обязательно читать мысли, чтобы понять и не задавать лишних вопросов. — Тебе стоит отдохнуть, Итэр. Иди спать. И можешь меня не ждать». Итэр даже слова вставить не успел, а тот уже всё сказал за него своим преждевременным ответом. — Но что… Он не успевает договорить, глотая предложения. Казуха тихонько стучит в закрытую дверь, за которой больше не слышится ни звука. Его голос больше не раздаётся в голове. Дверь приоткрывается с тихим скрипом, и из щели выплывает размытый полупрозрачный силуэт, едва уловимый для глаз. Казуха коротко кивает. — У тебя, возможно, выйдет лучше, — доносится тихий, невесомый шёпот. А когда Каэдэхара закрывает за собой дверь, дрожащая прозрачная дымка силуэта проявляет себя. Ху Тао рвано выдыхает. При виде Итэра её губы растягиваются в улыбке, но сложенные домиком брови не дают скрыть волнения. — Ху Т…? Она прикладывает палец к губам и вновь исчезает, на этот раз не оставив после себя и следа. — А? — и Итэр сбавляет громкость. — Постой. Да сколько можно его обрывать, чёрт возьми, и не давать договорить? Никому, кажется, совершенно нет до него дела. Он не хотел говорить с Казухой о том, что произошло днём в столовой, хотел узнать у Тартальи и Скарамуччи, чем всё закончилось, что сделали с телом. Он не хотел становиться свидетелем чужой ссоры, но захотел узнать, что произошло на самом деле. Получил слишком мало ответов, но обзавёлся ещё большим количеством вопросов. И странное чувство засаднило в груди. С одной стороны, никакого желания обсуждать важные, странные и страшные события нет, но с другой — это ощущение одиночества подкатило к горлу не на шутку. Возможно, и к лучшему, что сейчас не время ни с кем разговаривать? Сделал бы только хуже.

***

Лёгкими взмахами руки Итэр направляет грифель карандаша, выводя по памяти контуры человеческого лица, точёный нос, выразительные брови; лениво штрихует тени на передних прядях волос, вырисовывает мелкие детали и мажет языком по обветренным губам с лёгким ягодным ароматом от бальзама. Волосы то и дело выпадают из низкого хвоста, ниспадая на потёртый скетчбук с потрёпанными, чуть волнистыми листами, мешают обзору. Ему так и не удалось поговорить со Скарамуччей и Тартальей: первый скрылся в неизвестном направлении, как сквозь землю провалился. Вероятно, где-то скуривает всю пачку сигарет. Время от времени, по выходным, корабль останавливался в крошечном школьном «порту», чтобы желающие могли отправиться в город за необходимыми покупками. Но Итэр ни разу не замечал, чтобы Скарамучча покидал остров. Интересно, он с собой привёз целый чемодан запаса? Иначе вопрос о том, где он берёт сигареты, будет постоянно назойливым пятном маячить в голове. Его, честно, жалко, однако никакого желания обнять не появляется — вдруг рёбра сломает или учудит чего? Чрезмерные сочувствующие взгляды и Итэру будут не по душе, так что он всё понимает, даже более чем. А вот куда Тарталья направился Итэру было известно. В кабинет директора. Они пересеклись утром, когда Итэр просил Чжун Ли исправить этот хаотичный клубок из воспоминаний в голове. Щёки обжигает жаром, когда в мыслях возникают размытые образы двух целующихся мужчин. Но, парень уверен, рыжий ушёл к Чжун Ли не за этим. Слишком уж встревоженным он выглядел. Да и привыкает постепенно к тому, что оба его знакомых влюблены в особей мужского пола. Это нормально, особенно в нынешние времена, когда за подобное осуждают намного меньше и, наоборот, поддерживают. Сжав немного клячку подушечками пальцев, Итэр думает о Казухе, который предупредил, что его не стоит ждать в спальне. Наверное, хочет удостовериться в состоянии Соры, поскольку понимает его состояние из-за таблеток. По крайней мере, хочется в это верить. Таблетки эти… как они вообще действуют? Итэру незачем их принимать, странная и пугающая способность его пока не тревожит, более не проявляет себя, словно её и не существует. Нет, ему не грустно из-за этого, вряд ли бы кто-то всерьёз хотел видеть мёртвых людей перед собой и разговаривать с ними. Призраки ведь бывают как добрыми, так и злыми, верно? Иногда он пробовал позвать Люмин, но без толку. Никто не приходил на его зов, даже при концентрации. Ему не очень понятно, как можно пользоваться своей силой — всему своё время. Сквозь стекло большой купольной оранжереи светят солнечные лучи, собираясь в причудливые треугольники и ромбы на дорожке из дощечек разноцветного дерева, разложенных в хаотичном порядке, и проскальзывая яркими ниточками через пушистые аккуратные кустики с фиолетовыми, сладко пахнущими крупными цветками. Неподалёку журчит мелкий «водопад», встроенный в вытянутую искусственную речку посреди прозрачного здания, залитого тёплым персиковым оттенком. За кромкой леса розовеет закат, и Итэру, по хорошему, стоит вернуться обратно в жилой корпус, а не делать зарисовки в скетчбуке, стараясь отвлечься от неприятного потока вязких мыслей. Узнал он о существовании оранжереи совершенно случайно, прогуливаясь по дорожке, скрытой за крупным стволом дерева. Кто ухаживает за всем этим добром в виде различных диковинных цветков и прочих растений, непонятно. Однако этот человек очень добросовестный, ответственный и внимательный, нигде нет увядших коричневых лепестков, а почва влажная — недавно поливали. Итэр вдыхает насыщенный цветочно-резкий аромат высаженных вокруг лилий — его потянуло к ним — и переводит взгляд на аккуратную стопку книжек и папок с рефератами из библиотечного архива, лежащую на скамейке рядом с ним. Хотел почитать в одиночестве и комфорте, а в итоге чиркает зарисовки, собирающиеся в образ одного конкретного знакомого. Боже, докатился. Никому нельзя показывать это, поймут ведь неправильно. Ещё несколько движений карандашом, и парень откладывает скетчбук в сторону, складывая руки за спиной и напрягаясь, чтобы прохрустеть затёкшими позвонками. Склоняет голову чуть назад, жмурясь от рыжеватых отблесков солнца на стекле, и двигает шеей влево-вправо. Бегло осмотревшись, он тихо произносит: — Люмин? Ты тут? — и поглаживает предплечье, постукивая по нему пальцами. Рукав свитера мокрый, липнет к коже — на него попало водой из разбрызгивателя, пока пытался разобраться в витиеватых дорожках, ведущих к центру оранжереи. Как он и ожидал, никакого ответа. Лишь журчание воды, перебиваемое птичьим пением. Итэр постепенно привыкает жить без близнеца, связь с которым намного сильнее, чем может показаться на первый взгляд. По ощущениям, как кусок от сердца оторвали и растоптали до состояния желеобразной уродливой кашицы, которую по кусочкам щиплют пинцетом тягуче медленно и мучительно, издеваясь, а каждый этот кусочек сжимают изо всех сил, что аж брызги в стороны разлетаются. Все скетчи и рамка с фотографией в комнате лишь бередят незажившую внутреннюю рану, которая кровоточит и до сей поры, однако избавиться от них и перестать набрасывать новые рисунки невозможно. Руки сами тянутся к карандашу, сжимают его сильно-сильно; выводят лицо, которое он видит каждое утро в зеркале, передние локоны, заколотые невидимками возле ушей, и счастливую улыбку на пухлых губах. Глаза в такие моменты всегда неистово жжёт — плакать уже не получается, зато нарастающее давящее ощущение в грудной клетке душит и, кажется, разрывает на части. Ночами — не часто, как прежде, — он слышит звонкий и ласковый голос Люмин с перебоем игривых колокольчиков, видит, как она кружит в пшеничном поле, придерживает маленькими белоснежными руками с тонкими запястьями шляпку. Растворяется пёстрыми пятнами в дымку, исчезая. Ускользает далеко-далеко, а Итэру остаётся тянуться к ней рукой и содрогаться в немых криках, от которых по горлу растекается агония. И эти сны повторяются, как мантра, практически не изменяясь. Вероятно, в них заложен некий смысл, но какой?.. Тупая ноющая боль, разъедающая изнутри, поглощающая целиком и винтом врезающаяся в самое нутро, никогда его не покинет, и сказки, рассказанные обволакивающим бархатистым голосом Казухи, не спасают от этого. Да и Бай Чжу бессилен, несмотря на чудодейственный эффект от его наваристых травяных сборов, после которых панику как рукой снимает (интересно, Сору когда-то ими поили? Или всё настолько плохо, что он… обречён?) Предложи ему кто-то избавиться от тяжкой ноши потери, он откажется. Это отвратительное предательство по отношению к его дорогой сестре, маленькой драгоценной звёздочке, далеко ушедшей, однако сохранившейся глубоко внутри него. Как говорится: «она жива в его сердце». И Итэр совсем не хочет терять ценные воспоминания о родной душе, единственном близком человеке на свете, даже если они будут преследовать его жуткими кошмарами до конца жизни. Он хочет жить так, чтобы Люмин гордилась им. Так, чтобы преодолеть предстоящие испытания в виде будущих девастатов и смертей знакомых. Их не избежать. Так, чтобы… чтобы что? Сжав от бессилия ворот свитера, Итэр черпает как можно больше воздуха и зажмуривается до звёзд перед глазами; чувствует вспыхивающую боль в висках — словно ему сверлят череп. Что-то подсказывает: их связь с Люмин оборвана не полностью. Однажды им предстоит встретиться, и эта встреча не так уж и далеко, как может казаться. Интуиция? Возможно. Успокаивающий шелест кустарников перебивает едва различимый хлопок, отчего предплечья и ноги, обтянутые школьными штанами, покрываются гусиной кожей, и Итэр оборачивается через плечо, ловя на себе скучающий взгляд янтарных глаз. Его рука, тянущаяся к скетчбуку в попытке взять его, дёргается, отчего тот падает вниз, раскрываясь на той самой странице. — Долго будешь продолжать внезапно появляться? — с истеричным смешком осведомляется Итэр, поглаживая покрытую холодным потом шею, и, спохватившись, нагибается, чтобы поднять уроненный скетчбук, однако его запястье перехватывает грубая ладонь, чуть сжимая. — Испугался? — Вовсе нет! Отдашь? Это, всё же, моя вещь… — ему не хочется перечить Сяо, заинтересованно скользящему взглядом по контурам эскиза; он иногда останавливается и внимательно рассматривает черты своего лица, вероятно, сверяясь с достоверностью переданных черт. — Красиво рисуешь, сам учился? — Да, это… заказ. Меня попросили. — Да ты что? И кто же заказал меня? — хмык, донёсшийся со стороны Сяо, говорит лишь об одном: он сомневается в достоверности слов Итэра, да и правильно, сказал какую-то херню, а теперь должен выкручиваться. Пораскинув мозгами и припомнив всех знакомых, Итэр понял, что никто, абсолютно никто не попросил бы нарисовать им Сяо, а девушек он знал мало. Ляпает, не подумав: — Мона! — Мона? — Да, она говорила, что хочет попробовать развить свою способность, и-и попросила нарисовать тебя, чтобы проверить, будет ли работать, — Господи, подставляешь человека, Итэр… придётся потом впопыхах её искать и просить подыграть, если Сяо этого не сделает первым. А потом прибьёт его… Копьём к стенке. — Вряд ли она тебе когда-то гадала, и ты немного отчуждённый, поэтому и… ой. — Всё в порядке, ты прав, я отчуждённый, — невесело хмыкает Сяо. — Ещё меня называют нелюдимым и бессердечным. — Не говори так! В глазах некоторых людей ты совершенно не такой! — возмущённо бормочет Итэр и захлопывает скетчбук с громким звуком, отчего Сяо теряет всякий интерес к лилиям и обращает взор на него. Он выглядит уставшим: грудь вздымается редко, словно тот и не дышит вовсе. — Мы все индивидуальны, и если для кого-то удивительно, что кто-то не такой, как он, то этот человек — пустоголовый кретин, зациклившийся на одном. Они молчат какое-то время, и Итэр пристыженно опускает голову, скрывая лицо за волосами. Ему обидно, что Сяо так отзывается о себе, да, они знакомы мало, общаются вообще редко, и всё же о нём складывается лишь хорошее впечатление. Очевидно, Сяо травмирован чем-то с детства, но даже это не вызывает отторжения. — Можно? Сяо протягивает руку, и Итэр не сразу понимает, что тот вновь просит у него скетчбук. Лицо обжигает жаром до мелких колик в щёках, но Итэр всё же протягивает скетчбук, покрепче сжимая в руке, дабы не выдать дрожь в пальцах. Сквозь мелкие пространства меж волосами Итэр смотрит на Сяо, внимательно изучающего рисунки и быстрые наброски. Он сидит, вытянув одну ногу, а вторую согнув в колене и поставив на край скамейки. Порой, подушечками пальцев он аккуратно касается белёсых страниц, старясь не размазать линии. И, кажется, глубоко погружается в свои мысли. — Красиво, — как-то тихо произносит Сяо и тут же слегка прочищает горло. Он дёргает головой, но всё же не отрывает взгляда от рисунка. — Твоя сестра? — Да, — почти шепчет в ответ Итэр. — Похожи. — Ну, мы же близнецы. Сяо ухмыляется, похоже, больше собственному замечанию, чем словам Итэра. Он уже собирается перевернуть страницу, и Гатри мысленно радуется тому, что следующий портрет — последний, но Сяо внезапно отпускает лист, продолжая смотреть на осторожные линии, собравшиеся в изображение сестры-близняшки светловолосого парня перед ним. — Скажи, — неуверенная пауза заставляет Итэра взглянуть на Сяо, скользнуть по острым чертам, задерживаясь на янтарных потемневших глазах, — ты знаешь что-то о своих родителях? — Я не помню биологических маму и папу, они в моей голове рассеялись в пыль, — блондин вдыхает спёртый воздух и дрожит, сосредотачивая всё внимание на воспоминаниях. Ничего. Даже ниточки никакой, за которую можно схватиться. — Не помнишь? — по интонации похоже, что Сяо хмурится. — Ага. Это же директор Чжун Ли стёр воспоминания о них? Чтобы обезопасить или типа того. — Нет, в те времена он не был директором. — Тогда кто? — Хороший вопрос. Кто-то для личных целей, чтобы другие ломали голову, не в силах добраться до разгадки, — вены на молочной коже Сяо становятся отчётливее, пока парень ожесточённо сжимает руку в кулак и сверкает золотом глаз. Итэр задумчиво жуёт внутреннюю сторону щеки. Его родители — влиятельные люди, которые должны были сыграть важную роль? И поэтому… от них избавились? Не только физически, но и извлекли все воспоминания из голов маленьких сирот, серьёзно?.. Чем могла повредить память, блин. — А директор разве не заметил, что у меня пробелы в памяти? — Человеческий мозг сложно устроен, ты можешь сам неосознанно блокировать неприятные детали прошлого, да и не только их, — как само собой разумеющееся, поясняет брюнет. Итэра напрягает то, каким болезненным выглядит Сяо, однако никаких очевидных ран на теле и лице не замечает. Истощён морально? — Отец предположил, что в твоём случае именно так, но раз нет… У него и собеседника — либо ему кажется, — стойкое ощущение, словно от родителей именно что избавились. Догадки ничем не подтвердить — внутри пусто, однако интуиция подсказывает: всё очень сложно. — Он тебя и подослал, верно? — в груди саднит от подобных мыслей, однако это наверняка правда. — Я же магнит для неприятностей, ха-ха. — Меня не надо просить, — неопределённо жмёт плечами Сяо и возвращает скетчбук владельцу. Ну и что это за ответ?! Как его понимать? Это «меня не надо просить, я отцу помогу и без просьб» или «меня не надо просить, я сам захотел, по личной инициативе»? — Не делай подобное лицо, тебе не идёт. Вредно. И морщины будут. Итэр лишь сейчас осознаёт, что из губы сочится кровь, а брови дрожат, сомкнувшись у переносицы. — А сам? Вечно хмурый! Уверен, тебе бы подошла улыбка. Улыбнись? — Сяо, не впечатлённый его словами, отворачивается, отдавая всё внимание розовому кусту. Невесомо перебирает пальцами лепестки, осторожно, боясь повредить, скользит нежно по стеблю, подхватывает нижний бутон и очерчивает его контуры. Без каких-либо слов он отрывает один цветок от стебля, мягко, не прилагая никаких усилий, и цепляет его за волосы Итэра. И, даже не удосужившись попрощаться, Сяо растворяется в изумрудной дымке, оставляя напоследок запах порошка и миндаля — Итэр тут же вспоминает про припрятанную рубашку в комнате и заливается краской. Его прикончит садовник этой оранжереи за насильственные действия с цветами! Но стоит потянуться к бутону, как на губах проскальзывает мягкая улыбка, а сердце отдаётся приятным «тудум». Всё-таки подружиться с Сяо реально. Найти Мону было проще простого, однако, что удивительно, оказалась она рядом со Скарамуччей, усевшимся у стены за жилым мужским корпусом. Парень не курил, лишь заторможено моргал, словно вот-вот уснёт, однако каждый раз находил в себе силы разлеплять веки и отвечать Моне в своей агрессивной манере. Подойдя ближе, Итэр прислоняется к углу, чтобы лучше слышать, о чём спорят знакомые. Подслушивать — нехорошо, однако подавить в себе соблазн не получилось. — Не лезь, блять, когда тебя не просят, ладно? Возомнила себя матерью Терезой. — Ты такими темпами коньки отбросишь. Знаешь, как я себя чувствую, когда вижу тебя в подобном состоянии?! Моё предсказание не даёт мне покоя, я себя виноватой чувствую, особенно когда понимаю, что никак не могу изменить судьбу! — Мона выглядит спокойно и собранно, но под конец срывается на крик и склоняется над уставшим-исхудавшим Скарамуччей, даже не удостоившим её и взгляда. Парень растирает в крошку хрупкий камешек и стукается головой о стену, закатывая глаза. — Мне насрать. Ответь мне на один вопрос, если моё будущее скрыто туманом, есть вероятность, что умрёт Сора, а не я? — лишь в этот момент они встречаются глазами и Мона вздрагивает, что заставляет Скарамуччу подобраться и схватить девушку за плечи. — Не молчи и не отводи глаза, говори, что знаешь, иначе я… — Иначе ты что? — Итэр поражённо открывает рот, наблюдая за тем, как Мона отталкивает от себя парня и фыркает, отряхиваясь. Он бы на такое не решился, особенно с Скарамуччей. — Это никак не взаимосвязано, поверь мне. Атмосфера накаляется, кажется, словно Мучча вот-вот начнёт искры метать из глаз, но Мегистус кладёт ему на рот ладошку и процеживает: — Хотела бы я мягче об этом сообщить, но тебя в будущем Соры нет. Там совершенно другой человек. — Ты гадала ему? — Сора спросил меня, как скоро он обратится, но по итогу мой ответ его очень озадачил. Как, видимо, и тебя. Не успевает Итэр и глазом моргнуть, как Скарамучча с громким «сука» вскакивает с места и, задев Мону плечом, скрывается в чёрной луже, напоминающей тень. Это ещё что за… — Долго будешь стоять и подслушивать? — Мона стоит прямо перед ним и недовольно поджимает накрашенные сиреневой помадой губы. Выглядит девушка потрепанной и уставшей: под глазами, явно замазанными консилером, просвечивают синяки. — Так и пытайся помочь этому идиоту, пошлёт на все четыре стороны быстрее, чем примет бескорыстную помощь. — Привет, извини, что я тут… стоял и лицезрел ваш спор, — сконфуженно отвечает парень и потирает неуверенно плечо, из-под чёлки рассматривая знакомую. — Все окей, не беспокойся. Ты не представляешь, как я себя ужасно чувствую! Пренебрежительно отнеслась к предсказанию, а ведь Скарамучча может быть на волоске от смерти. Может быть, он и не показывает, но он переживает из-за этого, — теперь уже Мона скатывается по стенке вниз и садится на пыльную отмостку, не заботясь о том, что её юбка может испачкаться. Уткнувшись лицом в руки, она издаёт протяжный стон и обречённо роняет голову на подогнутые колени. — Ему можно как-то помочь, как думаешь? — Итэр присаживается возле девушки на корточки и чуть сдвигает её ноги, чтобы они целиком перекрыли внутреннюю часть ляжек. — Если бы я знала, как он умрёт, наверное, да. Однако вмешиваться в судьбу — разве реально без последствий? — А ты уверена, что он умрёт? Мона хмурится и прикусывает нижнюю губу. Потемневший взгляд девушки мечется из стороны в сторону, пока она нащупывает в кармане несколько карт. Парочка выскальзывает из дрожащих пальцев, но, не обращая на это внимания, она перебирает остальные с задумчивым выражением лица, которое то проясняется, то становится бледным. — Когда я гадала той погибшей девочке, — подаёт тихий голос Мона по происшествии минут трёх, — тоже был туман. Густой, беспроглядный, и лишь присмотревшись, я увидела там что-то страшное. Точно разобрать не смогла… Я думала, что это один из её кошмаров, но предупредила о возможной беде. Я и представить не могла, что это — предвестие смерти. Никогда с таким не сталкивалась, да и гадать о предстоящей гибели — страшно, не смогла бы за такое взяться. У Скарамуччи тоже туман… и у меня нехорошее предчувствие, хотелось бы мне ошибаться. Ноги становятся ватными, отчего Итэр падает на колени, во все глаза смотря на Мону. Нет, невозможно. Скарамучча обязательно выживет. Он не должен умереть. Они ведь… спасут его, правда? Предотвратят, если что, вторжение девастата — или кого ещё? — Ты ведь искал меня? Зачем? — отвлекшись от страшных догадок, Мона смотрит на него ясными серыми глазами, склонив голову набок, отчего её длинные хвостики юркнули за спину. — Не бери в голову, сейчас у нас иная проблема… Не стоит её втягивать в свои приключения, Моне совершенно не до того, чтобы вытаскивать Итэра из ямы, в которую он сам же сиганул с головой и теперь утопает. Скарамучча... Что же с тобой происходит?