Petrichor

Тарталья чертовски ненавидел проклятую школу имени Святого Моракса. До скрипа зубов, до окровавленных лунок от ногтей на внутренних сторонах ладоней, до ярких звёзд перед глазами. Его ничто здесь не держало: ни мнимое обучение собственной способности, которой он и без того прекрасно владел, ни «друзья», которых по пальцам пересчитать можно. Ничто, кроме одного нелепого «но»: Чжун Ли. У Тартальи никогда не было проблем с выражением эмоций. Он никогда не подавлял их, не замалчивал обиды, не открещивался от своих слов, был открытой книгой — не все могли разглядеть его истинные чувства, потому что его лицо было либо слишком весёлым, либо убийственно-пугающим — со слов того же Скарамуччи, который чаще всего приукрашивал и искал повод поддеть как-нибудь Чайльда, на что тот научился особо не реагировать. А вот с пониманием этих эмоций и чувств было туго. Беспокойство о семье? Естественно, это осознанное, первостепенное, то, что могло побудить его всё бросить и бежать на помощь, даже из самой глуши в виде школы, расположенной на отдалённом от цивилизации острове, невидимом для других клочке земли. Он сразу понимал, что к чему. Но чтобы беспокоиться за чужого человека… нет, того, кто ему небезразличен, но при этом он мало о нём знает — читай, ничего, — впервые. Ему, Тарталье, не грозит смертельная опасность, как и его дражайшим братьям и сёстрам, матушке и отцу. У него никаких проблем нет и не планируется, но он каждый раз в своих сжатых кулаках неожиданно обнаруживает вырванные от стресса и переживаний рыжие волосы. Переживаний о мужчине, который то отталкивал его, а в изломе темных бровей, очевидно, выражалось бесконечное раздражение с необъятной усталостью, то притягивал обратно, исступлено целуя губы, прикусывая до такой степени, что они опухали и болели. У Чайльда было достаточно отношений за его двадцать лет, но все они — с девушками. Никакой привязанности, обычное юношеское любопытство. Он всегда относился бережно и с пониманием к своим избранницам, к сожалению, не питая к ним глубоких чувств. Пубертат и переходный возраст, все дела. Они ни за что не сравнятся с тем, что чувствовал он к Чжун Ли, взрослому человеку, мужчине, у которого уже и сын есть, неважно, что неродной. Они никогда не вызывали в нем ту бурю эмоций, некую искру, разгоревшуюся до яркого пламени внутри. Чжун Ли вызывал улыбку, не фальшивую, натянутую, а самую искреннюю, такую, какую сколько бы он не подавлял, всё равно уголки губ приподнимались вверх. Принять, что ему нравились не только девушки, было достаточно просто. В современном мире это становится нормой, несмотря на то, что остаются люди, утверждающие, что это нездоровое влечение, болезнь. Его родители приверженцы этого мнения, однако, он уверен, стоит ему с ними поделиться — поймут и примут, куда им деваться? В семье Тартальи все любят друг друга, независимо от того, какие они есть. Могут сначала смотреть недовольно, несколько разочарованно, но им нужно немного времени, чтобы переварить новости. При матушке Чайльд называет Чжун Ли своим очень хорошим и мудрым другом, делится с ней его некоторыми глубокими увлекательными фразами, мнениями, напрочь застрявшими в мыслях. Вероятно, она догадывается, потому что сосредоточенно всегда его слушала, поглаживала по руке, кивала, а вокруг её глаз собирались лучики-морщинки. Лишь младшие в курсе, что их брату приглянулся некий мужчина. Тарталья с улыбкой вспоминает, как одобрительно захихикала Тоня, увидев фотографию Чжун Ли. Отправляет стабильно раз в неделю подборку шикарных костюмов, найденных на просторах пинтереста, и умоляет прикупить их для Чжун Ли, а потом прислать фотоотчет. Тарталья рассказал ей первой, поскольку часто видел, как Тоня читала комиксы, да даже сама объясняла сюжет, ничего не утаивая. Однажды и взрослые узнают. Именно от него, напрямую, а не с помощью догадок. Как трактовать собственное волнение за чужого человека, которое изматывает его до дрожи в руках? До чётких отметин на грубой мозолистой коже рук? До посветлевшей — а, может, и поседевшей? — пряди на чёлке? Не иначе, как влюблённость, верно? У Тартальи руки чесались вырвать из груди сердце, положить его на стул и провести беседу, мол, чел, какого хрена? Однако нечеловеческой регенерацией и возможностью жить без жизненно важных органов он не обладал, увы. Несомненно, представительница из Министерства до сих пор не явилась в школу, однако, он уверен, случится неизбежное, стоит ей лишь ступить на порог и узнать обо всём том, что успело произойти за несколько месяцев после начала учебного года. Впрочем, прошлые три года тоже невесть какая чертовщина случалась, однако этот — что-то непонятливое, жуткое, пугающее. А Тарталью тяжело заставить бояться (не беря во внимание страх за семью). Надвигается буря. Сначала девастаты. По одному нападению в год. Теперь еще и обращение в девастата. Канбрис, близко подобравшийся к школе. Кабини. Не хватает до полной картины их… Прикусив кончик сигареты, Тарталья морщится от гадкого прогорклого привкуса на языке и витающего едкого табачного дыма у самого носа. Нет, он вовсе не курит, просто… порой нервы не выдерживают, и парень вынужден идти к Скарамучче и одалживать — без разрешения — у него по одной-две сигарете, чтобы привести мысли в порядок. Сидя у входа в школу на холодном бетоне, под каменным навесом, Тарталья скучающе разглядывает падающие капельки дождя и бездумно щёлкает колёсиком зажигалки. Язычок пламени быстро потухает. Дождь давно приелся. От него тошнит, а деться некуда, знает ведь, что не закончится. Бесит. Но стоит солнцу просочиться сквозь тучи, как голову начинает нещадно разрывать от боли, которую практически ничем не убрать. Пожалуй, его всё же немного радует, что солнечная погода нечасто появляется на острове. Иначе такие перепады сведут его в могилу. Дождь шёл и в первый день, когда он тут оказался. И все последующие. Не то чтобы ему не жалко Эи, которая поддерживает подпространство, чтобы скрыть остров… От её настроения зависит погода, она же хозяйка, и страшно представить даже, на протяжении скольких ещё лет она будет страдать и тосковать. Перед глазами возникают образы его семьи… и ему не хочется думать о том, как тяжело потерять родственника, особенно собственного близнеца. И без того на душе меланхолично. Окинув тяжёлым взглядом полуголый куст, выглядящий подозрительно-жутковато в тусклом свете луны, Аякс вытягивает затёкшие ноги, удобнее устраиваясь на месте. В задницу неприятно впиваются мелкие кусочки крошащегося камня, и он жалеет, что не стал ничего подкладывать. Он прислоняется затылком к стене и, задумавшись, перебирает зубами сигарету. Не вдыхает табачный дым, не выдыхает. Пепел тлеет на кончике длинной белой трубки. Когда же… когда он умудрился влюбиться в Чжун Ли? Когда ему стало важно знать, всё ли будет хорошо с ним? Вероятно, с самого начала?

***

Три года назад

Свесив ноги с невысокого моста из деревянных брусьев, простиравшегося вдоль всего водоема, Тарталья не обращал внимания на неприятно прилипавшую к коже сырую штанину. Он внимательно разглядывал массивные корни, которые плотно окутывали дно. Первый урок — плавание? Да и в этом жутковатом озере? Глазом не успеешь моргнуть, как зацепишься лодыжкой за ветки и потонешь. Нет, с ним такой абсурд ни за что не приключился бы, а вот с несколькими особами худощавого и хлипкого телосложения — запросто. Он неодобрительно покосился в сторону мелкого мальчонки, который успел переодеться в специальный костюм и боязливо тыкнул пальцем по кромке воды, мигом взвизгнув. Потеряв к происходящему интерес и предположив, что оказался в цирке, Аякс сделал круговое движение двумя пальцами и выудил из озера сравнительно маленький пузырь с водой, который лопнул, стоило только поднести его к лицу. Ледяные капли подействовали отрезвляюще и вызвали мурашки по всему позвоночнику. Странно. Ногам было тепло, а лицо словно обожгло холодом. Должно было быть наоборот. Если кто-то захотел бы утопиться, озеро — идеальное место. Глубина поражала. В нескольких местах, подобно змеям, корни стоявших близ деревьев застилали дно. И несмотря на то, что вода была настолько кристально-чистая, прозрачная (но с лёгким молочным оттенком, будто окутанная туманом), что аж жуть брала, искать пришлось бы долго. Чудилось, что корни двигались, как змеи. Всего лишь игра воображения. По истечении пяти минут от назначенного для урока времени, он стал искать глазами среди компаний подростков преподавателя, однако находил лишь юношеские и девичьи лица, то боязливые, то задорно-заинтересованные, то скучавшие. За два дня пребывания в школе ему пока никто не приглянулся, и он, в целом, надеялся, что ненадолго здесь. Как выразился директор, который как с обложки модного журнала сошёл, они в школе лишь для того, чтобы научиться владеть способностью. А он уже умел, причём очень даже отлично. С какой целью его держали — неизвестно. Получается, Чайльду нужно было задобрить преподавателей и показать себя со своей лучшей стороны, и тогда отпустят. — Эй, мелкий, не в курсе, где препод? — не выдержав томительного ожидания, Тарталья обратился к устроившемуся у ствола дерева низкому парню, выглядевшему так, будто он готов был истребить всех находившихся в округе людей. Реально, взгляд безумно пронизывавший, и Чайльд воочию ощутил неприязненные колики по всему телу. Парень никак не отреагировал, наоборот, отвлёкся на очень увлекательное действие — рассматривание собственной руки, облачённой в чёрную перчатку. На улице было тепло, чёрт возьми, чего все перчатки носили? И, несмотря на сравнительно маленькие габариты, незнакомец был подкачен. У Тартальи медленно назревал план того, как бы подначить его на драку. По венам тягучей патокой расплывался адреналин. — Малыш, глухой совсем? — и улыбнулся во все тридцать два, когда на него уставилась пара ярко-жёлтых глаз. И монетку подбрасывать не нужно было, сразу ясно, что парниша, скорее всего, вспыльчивый. Однако ответа он так и не дождался — его резко схватили за лодыжку холодными руками и потянули вниз, пришлось крепко ухватиться за края моста, чтобы не угодить в пасть неизвестному зверю. — Не меня ли ищете, молодой человек? — с максимально бесстрастным выражением лица парень опустил голову, чтобы получше рассмотреть нападавшего, коим оказалась миловидная девушка с бездонными тёмными глазами без зрачков, которые словно в самую душу смотрели. Прямая чёлка с блёклыми голубыми прядками скрывала излом бровей, и Аякс не мог понять, злилась она или улыбалась по-доброму. Даже подумать о том, что столь юная на вид и миловидная девушка могла оказаться учителем, было как-то дико. Должно быть, девчонка решила поиздеваться? Мягкий всплеск по воде, и глаза Тартальи чуть расширились от удивления, когда он заметил крупный блестящий перламутровый рыбий хвост. Русалочий, если быть точнее. — Ты… — Сангономия Кокоми, ваш преподаватель по плаванию, — загадочно приподняв уголки нежно-розовых губ, русалка приветливо помахала нескольким ребятам, затаившим дыхание и с искренним восторгом разглядывавшим её. — А вы, полагаю... Сделав глубокий вдох, сжав и разжав пальцы на руке, Чайльд выдохнул. Что ж, если она русалка, то дело другое. Внешность большинства мифических тварей по легендам всегда была крайне обманчива. Впрочем, такую и тварью назвать становилось как-то стыдно. — Чайльд Тарталья, — хлопнув глазами, ответил тот. Ему не нравилось представляться реальным именем, и он не без удовольствия всем говорил вымышленное. Он ожидал, что Кокоми нахмурится, покачает головой и скажет, что сего имени в списках нет, но ей, казалось, было абсолютно всё равно. Она, как будто витавшая в облаках, рассеянная, свободно перемещалась по водоёму, и её длинный хвост красиво переливался в редких лучах солнца, проскальзывавших сквозь плотное полотно туч. Чему вообще учиться на уроке плавания? Он умел и плавать на дальние расстояния, и погружаться под воду с задержанным на несколько минут дыханием, не боялся глубины и мог даже посоревноваться на скорость с этой самой русалкой, что чудилось прекрасной идеей. Как-никак, он ещё и сёрфингом занимался! Но всё оказалось не так просто, как он себе представлял. Стоило им по просьбе болтливой Кокоми погрузиться в воду, как на них напали. И ладно, будь это чёртовы водоросли или приставучие рыбки, любившие присосаться к стопам! Зря прослушал её наставления, ой как зря! — Первый раз? — силясь отцепить от себя уродливое склизкое мясистое существо, Тарталья не сразу услышал поблизости чей-то насмешливый, протяжный голос. Пальцы просачивались сквозь желеобразное тельце и слипались, издавая хлюпавший звук, и он всё морщился и морщился, особенно когда и к ноге прицепилось противное нечто. Ебать, а помогать никто не собирался, что ли?! — Он почти у твоего уха, промедлишь, и капут тебе. — Блять, вместо комментариев мог бы и подсказать, что эта за хуёвина и как её убрать, — полоснув по воздуху пальцами свободной руки, Тарталья вслепую создал водяной шарик, который направил прямиком к своей голове, пытаясь держать над ним контроль. Если получится заключить слизня в ловушку из пузыря, он сможет выкинуть эту дрянь куда подальше. Заливистый смех незнакомца лишь сильнее выводил парня из себя, и, только у него вышло отлепить полупрозрачную чёрную субстанцию от пощипывавшей пульсировавшей щеки, как оно кинулось на его язвительного «приятеля». — Э! Охуел?! — завопил бледнолицый парень, когда толстенная медуза прилипла к его коротким волосам и погрузила щупальце прямиком в ухо. Тарталью всего передёрнуло от того, что он увидел. Палочкой-то неприятно чистить изнутри, а тут… фу. — Сам виноват, нехуй было надо мной ржать, — хмыкнув и дёрнув плечом, Аякс погрузил ладонь в воду и сжал её в кулак, направляя в сторону захваченной лодыжки. Ему послышался громкий писк, но он списал это на богатое воображение мозга, пострадавшего от внезапной атаки медузы. Острая боль пронзила скулу, и он скривился: ужалила. — Перекидывая друг на друга кламенций, вы ни за что не научитесь от них избавляться и обороняться, — уставший голос преподавательницы заставил Тарталью обернуться и поджать губы. Она была права, а он, главный любитель драк и травм, слишком легко отделался от приставучей медузы. Резкая усталость накрыла его с ног до головы, и он пару раз поморгал, надеясь убрать наваждение. — Скарамучча, расслабься, — чтобы окончательно не потерять сознание, Тарталья ухватился за корень неподалёку от себя и уставился на боровшегося со студнем — а как иначе обозвать? — мальчишку. — Уши руками прикрой и погрузись под воду, не дёргайся. Каждая клеточка твоего тела должна быть в состоянии покоя. И лишь после следования чётким руководствам Кокоми, студня удалось отлепить от плававшего вверх спиной Скарамуччи. Возможно, оно реагировало на движения, поскольку его не заинтересовал ни Чайльд, внезапно замерший и вцепившийся в корень, ни Кокоми, без особых проблем державшаяся почти у самой поверхности воды. Казалось, русалка никакого интереса не представляла до больных на голову медуз. — Блять, ты специально кинул эту херню в меня? — когда мисс Сангономия отплыла на приличное расстояние, чтобы помочь остальным, Скарамучча стрельнул в него озлобленным взглядом, плеснув водой прямиком в лицо. Чайльд прыснул в кулак, подумав, что новый знакомый до безумия похож на озлобленную чихуахуа. Маленький, хмурый, с приподнятой верхней губой и обнажёнными от раздражения зубами. Пальчиком поводи перед носом — кинется. — Да не кидал я, оно само, — прокашлявшись, чересчур спокойно ответил Тарталья, которого волновала лишь пульсировавшая щека, но никак не хаос из студней и других перепугавшихся учеников в озере. — Что это было? И почему мы, блин, должны с этим сталкиваться? Я никогда такого не видел на родине. Ему хотелось треснуть по башке закатившего глаза Скарамуччу, однако сдержал порыв, бегло осматривая пространство под собой. Хотя необычные медузы и были почти что прозрачными, но в воде их заметить проще простого, особенно если уже сталкивался с ними — чёрное переливавшееся нечто только слепой не увидел бы. Благо, под ним ничего опасного не обнаружилось. — Ты вообще не слушал, да? Кламенции. Что-то типа обычных медуз, только они не просто жгут — проникают в мозг и устраивают пиздец. Быстро дохнут внутри человека, однако и сам человек помрет, если вовремя не получит помощь, — как само собой разумевшееся, Скарамучча скучающе пояснил ему, что к чему. — Первый урок — всегда знакомство с ними. И если ты давно в этом дурдоме, всё равно вынужден заново взаимодействовать с кламенциями. Не спрашивай, я не шарю за это. Сгоняй в библиотеку да почитай, или спроси у ходячей Википедии. Кто эта «ходячая Википедия», Тарталье так и не удалось выяснить. — Я Чайльд, — решив, что этот матершинник-коротыш не такой уж и плохой кандидат на роль друга или приятеля, Тарталья протянул ему руку. Скептически приподняв одну бровь, парень плеснул в него очередной порцией воды и хмыкнул, прищурив фиолетовые глаза. — Скарамучча. Русский? Судя по узкому разрезу глаз, он был азиатом и владел прекрасно английским языком. Чайльда же с головой выдавал его ломаный акцент, однако пока никто не посмел что-то высказать в его сторону. А если бы и попытался, получил бы по лицу. — Блин, акцент выдаёт? — честно, Тарталью это не тревожило. Он знал, что сумеет подтянуть свой английский. Вообще в отношениях с этим языком у него всё было замечательно. Правда, не то, чтобы Тарталья часто общался на нём, лишь иногда подпевал песням. С учебой у него тоже было неплохо, и он слышал, что проще выучить иностранный язык, находясь непосредственно там, где на нём говорят. Больше никакого выхода ведь не будет, кроме как пытаться понять других, составлять в уме предложения. На родине, конечно, тоже имелось заведение для людей со сверхспособностями, но, как сейчас понял, не прогадал, уехав в другую страну. Лучше бешеный студень из мозгов доставать, чем лешиев да кикимор из лесов и болот выманивать, да по мху дорогу определять, если Ауку попадёшься. О, да, Аякс был наслышан о учёбе одарённых в родных краях. — Не особо. Но я знаю русский, а матерился ты на нём. — А ведь иностранцы в первую очередь узнают маты. А ты похож на этого, как его... — Скарамучча выгнул бровь, вероятно, не представляя, о чём вообще шла речь. — Джеки Чана? Не… Да как же его… Его тактично послали нахуй, а он так и не смог вспомнить имя актёра. Или музыканта? А, может, писателя или художника. То ли это было совпадением, то ли велением судьбы — как любила выражаться его младшая сестра, — но они со Скарамуччей оказались соседями по комнате. Однако он ещё ни разу не застал парня в соседней кровати, где же он ночевал? Прибыл недавно? Впрочем, не суть важно. Его больше волновало, на кой чёрт он вообще находился здесь? Чему его могут научить? Несмотря на то, что вода пока не особо была подвластна ему, он умел создавать мелкие фигуры из жидкости. Да, они лопались через секунд десять, и все же это не было проблемой. Ноги сводило от холода, и он поспешил выбраться из озера, однако остановился на середине пути, когда обнаружил забавную для себя деталь — тот неразговорчивый паренёк, не удостоивший его и каплей внимания, и мизинцем не притронулся, с некоторым подозрением рассматривая водоём. Словно боялся. — Чего тормозишь? — новый знакомый плавно пнул его под зад коленом, и Чайльд быстро перехватил чужую ногу, сильно сжав голень. Не то чтобы он намеренно планировал причинить боль, просто если кто-то собирался навредить ему, парень не мог контролировать себя. И осознав, что пендель был шуточным, Тарталья быстро извинился. — Понятно, на одного человека с бедами с башкой больше, — перехватив взгляд рыжего, Скарамучча прищурился. — Сяо? На жопу сыночка директора глаз положил? — Фу, я натурал, — ох, как же он тогда ошибся… — И нет, он просто бесит. Водичку боится? Скарамучча неопределенно пожал одним плечом и взлохматил мокрую тёмную чёлку, брезгливо поморщив вздернутый кончик носа. — Все мы так говорим. На следующем уроке плавания, что состоялся буквально через день, Тарталья довёл всё до абсурда, о чём нисколько не жалел, однако было неприятно получить кулаком в нос. Нажил себе врага в лице малыша Сяо, который и вправду до дрожи боялся воды. Или не умел плавать… Кто бы мог подумать, что лёгкий толчок рукой заставит его полностью передёрнуться и свалиться в озеро? Тарталья и глазом не успел моргнуть, да и не понял, что произошло — парнишка, панически клацнувший челюстью и зачерпнувший ртом воды, внезапно растворился в зеленоватой вспышке, а в следующий миг Тарталья отлетел в озеро уже сам, схватившись за переносицу, которую прошибло острой дикой болью. Густая бордовая жидкость крупными каплями обагрила молочную воду в тёмный, мазками расплываясь по поверхности и оседая, смешиваясь и растворяясь. Он не помнил, что происходило дальше, кажется, его вытащили на мост, потом куда-то отнесли… и вот Тарталья восседал в уютном тёплом кресле, теребя кусочки ваты, торчавшие из ноздрей. Руки неистово чесались отомстить мелкому засранцу, который за простецкую шутку расхреначил ему нос. Нет, боли он не боялся, даже скорее подставлялся под удары, если дело доходило до драки, лишь бы почувствовать солоноватый привкус крови на языке… Но огребать ни за что не любил. Если Сяо вдруг не умел плавать и начал бы тонуть, Чайльд запросто мог вытащить его. А теперь его за шкирку притащили в кабинет директора, и, о чудо, этого директора в кабинете не было! Компетентность — второе имя мистера Чжун Ли. Прямо как медработников в русских школах. Резкий едкий запах травяной настойки наполнил помещение, и Чайльд, взглянув через плечо, увидел хмурого мужчину, откупорившего крышку бутылки из темного стекла с китайскими иероглифами — Тарталья совершенно не был знаком с азиатскими языками, но отличать китайский, японский и корейский умел. — Аякс, полагаю? — не удостоив и взглядом рыжеволосого парня, ровно спросил мужчина и проскользнул за свой стол, достал из кармана коричневого удлинённого пиджака закрытую полупрозрачную упаковку с ватой. Парень поморщился. — Чайльд. Или Тарталья. — Аякс, — с нажимом повторил директор, мягко отделив кусок белёсого материала и смочив его в резко пахнувшей субстанции. Он любил отца, но не за то, что тот решил ему дать имя в честь какого-то там копейщика Аякса Великого. И как только мать позволила? Ладно, спасибо, что не Никита и не Денис какой-нибудь… Мгновение — и Тарталья встретился с янтарными глазами. В их глубине был блеск пытливого ума и мудрость, и то, как они проследили очертания его фигуры, задержавшись на сбитых в кровь костяшках — подумаешь, с утра вмазал одному зажравшемуся подростку? — а затем метнулись к опухшей от удара переносице, заставило всё внутри скрутиться в тугой комок, непривычный, новый, не поддававшийся какому-либо трактованию. Чувствуя прилив изнеможения после случившегося и потраченных на попытку избавиться от нескольких кламенций на его голове разом сил несколькими часами ранее, Тарталья прикрыл глаза, но не позволял себе прервать зрительный контакт, преодолевая искушение проследить за двигавшимся кадыком, когда директор вновь подал голос. — Ты не первый и, вероятно, не последний ученик в моей школе, который любит учинять беспорядки, — бережно и мягко выудив окровавленную грязную вату из носа парня, Чжун Ли подхватил двумя пальцами его подбородок, дёргая на себя. Знал про то, что его любименьким ученикам надирал лица? — Но прошу придерживаться установленных правил. — А что, в правила входит «не толкать малышей в воду»? Чжун Ли ничего не ответил, продолжая латать его уже без церемоний, и Чайльд зашипел, ощутив резкую колющую боль в носу. — Сяо никоим образом тебя не тронул и не обидел, посему, будь добр, не смей к нему подходить. Если ты считаешь, что я оставлю это безнаказанным, глубоко ошибаешься, Аякс, — то, как он произнёс его имя, тягуче-медленно, низко, будоражило всё сознание Тартальи. Улыбка, чересчур доброжелательная, вызывала противоречивые эмоции. От нее словно исходила угроза, предупреждение, она прямо намекала, что, если он ослушается, ему мало не покажется. И это бросало ему вызов. Хотелось посмотреть, что могло произойти... И только к ночи Чайльд вспомнил что-то о «жопе сыночка директора», и слова Чжун Ли, странно пекущегося о каком-то мелком пацане, возымели новый смысл. Чжун Ли был первым, кто постоянно называл его настоящим именем, твердо, уверенно, как будто давил, специально выводил из себя. Мистер Рагнвиндр тоже пренебрегал всяческими его попытками вставить слово поперёк, мол, «я Чайльд Тарталья, не Аякс», но он, упёртый баран, болт клал на его просьбы и мнение. Злило и бесило, однако не притягивало. В чём была разница?

***

Он бесконечно много задирал Сяо, несмотря на его «статус» сына директора, но тот практически никогда не реагировал. Держался ровно, расслабленно, изредка прохрустывая фалангами пальцев и бросая в него уничижающие взгляды. Вряд ли он жаловался своему «папочке» на Чайльда, однако же всякий раз, стоило ему кинуть язвительную шутейку в адрес малыша, как его тотчас же направляли к Чжун Ли. Чжун Ли не проводил с ним воспитательные беседы, не кричал, не бил по столу, как любили делать директора в его прошлых школах, просто сидел с сцепленными в замок руками, положив на них подбородок, и молча пялился. И любил постоянно называть его по настоящему имени. А Тарталье всё чудилось, словно в его голове копошились черви, и его напрягало это странное необъяснимое чувство. С некоторых пор его посещение кабинета директора вылилось не в выговоры — они бывали весьма редко, — а чайные посиделки, за которыми Чжун Ли рассказывал ему много интересных вещей, которые мужчина вычитал в книгах или испытал самостоятельно, и его опыт поражал. Как и знания. И если поначалу Тарталья морщил нос и кривил мордой от одного лишь кошмарного запаха травяного чая, то после пробы мечтал научиться заваривать такой же. Отучился класть несколько ложек сахара — привычка с детства, которая, казалось, затрагивала каждого члена его семьи, но он не был ни в коем случае сладкоежкой, — потому что директор глядел на него так, словно он убил его драгоценного Сяо. Тарталья не понимал, что в голове у этого дядьки. Он обижал его сына, а Чжун Ли, то есть, приглашал к себе на чай? Ненормальный тип. В определённый момент он поймал себя на том, что абсолютно неприкрыто пялился в лицо Чжун Ли. И даже встречаясь с его хитрым, глубоким взглядом, он не мог оторвать от него глаз: лицо его всегда было сосредоточенным, спокойным, безмятежным, умиротворённым. От него веяло таинственностью, а то, с какой педантичностью он отмерял нужное количество чая, как изящно придерживал крышку маленького чёрного блестящего заварного чайника, поднимая его выше над чашкой — завораживало так, что дух захватывало. За этим можно было наблюдать целую вечность. Создавалось впечатление, будто каждое движение, каждый поворот запястья и каждый взмах имели значение, словно без этого чай не удастся и будет отвратительно-горьким, как в дешёвых забегаловках. Несмотря на то, что Тарталья деньгами не был обделён, он перепробовал сотни чая, однако же никто не способен был заварить его настолько же вкусно, как Чжун Ли. В его кабинете частенько сидел чёрный огромный кот, чья шерсть отливала благородным изумрудом. Тарталья, безмерно любивший животных, всячески пытался погладить его, но получал лишь болезненные глубокие укусы и раны, которые долго не заживали. До него долго не доходило, чем же он не угодил хвостатому, однако не прекращал донимать бедное животное. Как не прекращал донимать и Сяо, в чью сторону подъёбок с определённого момента стало бесчисленное множество. До тех пор, пока он не затронул неправильную, плохую, запретную тему. Он не знал ничегошеньки про прошлое замкнутого молчаливого парня, державшегося особняком. Не знал, по какой причине Чжун Ли в своем возрасте стал его опекуном. Догадывался, что либо родители Сяо мертвы, либо бросили его. И всё равно не смог прикусить язык, когда это нужно было сделать. Он предполагал, что Сяо нехило ему вмажет, готовился, лелеял сию мысль, однако же абсолютно не был подготовлен к тому, что ему сломают ребра, впечатают лицом в дерево, чья кора от резкого, смазанного и быстрого соприкосновения расцарапает все щёки, лоб и подбородок, а нос и вовсе хрустнет. Не ожидал, что даже после такого внезапного нападения его продолжат бить, не останавливаясь ни на секунду, не боясь замарать руки в крови. Его звали и преподаватели, и отец, однако же Сяо с невероятным ожесточением вымещал всю накопившуюся злость на Чайльде, который одним рывком подмял под себя парня и заломил ему руки. Но Сяо оказался проворнее, и ему подсобила его способность телепортации. Если бы Чжун Ли внезапно не повысил голос, Тарталья валялся трупом — его хотели скинуть с высокого дерева. Страшно тогда было не за себя, а за семью, за то, что было бы с ними, узнай они о скоропостижной и нелепой смерти старшего сына. И неловко было, когда он заметил на себе недовольный, раздражённый, уничижающий взгляд Чжун Ли, который был дико похож на Сяо… Хотя они и были друг другу чужими, но одновременно такими похожими, словно действительно являлись родственниками. И Тарталья постоянно вспоминал с тяжестью на сердце разговор с Чжун Ли, который отложился навсегда в его памяти. И не столько от того, что происходило, сколько от узнанной информации. Когда он более-менее восстановился от инцидента — не без помощи Бай Чжу, — его попросили прийти ближе к полуночи на холм неподалеку от школы. К слову, это оказалось совершенно не неподалеку, пришлось идти как минимум полчаса, ещё и подниматься ввысь. Тарталья не страдал от отдышки, много тренировался, выкладывался на полную на уроках боевых искусств и физкультуре, однако же в грудной клетке кололо так, будто нож всадили или миксером прокрутили все органы. Морской бриз приятно холодил саднившую от многочисленных синяков и ранок кожу лица, и, пока ожидал Чжун Ли, Тарталья прикрыл глаза, подставляясь ветру. Он рассчитывал, что мужчина будет долго ползти, однако он залез намного быстрее, нежели Чайльд. И это безумно удивляло. Сколько ему было? За тридцать? Сорок? Выглядел он молодо, но, как Скарамучча описывал, ему было много лет. Больше, чем казалось на первый взгляд. Хотелось иногда пошутить «хорошо сохранились», но не стоило рисковать, вдруг друг его просто подъебал? Он открыл и закрыл рот, не найдя, что сказать. Тишина была напряженная, тягучая, её можно нащупать руками. Разглядывая мириады рассыпанных по тёмному небосводу звезд, Тарталья почёсывал разбитую переносицу, заклеенную пластырем с ватой и дурно пахнувшую мазью с экстрактом слюны врача. Всё не так было плохо, если не задумываться о составе. — Аякс. — М? — он резко повернул голову, и шея хрустнула. — Я разочарован, — как по сердцу лезвием полоснули. Холод кусал руки, и Тарталья посильнее натянул рукава худи на ладони. Он не смел смотреть на Чжун Ли, глядя на то, как волны разбивались о скалы. Ему думалось, что, вероятно, они так и простоят до конца в тишине или, возможно, мужчина скинет его со скалы. И он ошибся. — Скажи, ты когда-нибудь наблюдал за смертью дорогих тебе людей? Он нахмурился. — Нет. Один раз был на похоронах бабушки, и всё. На остальных не присутствовал, — видеть родственника, лежавшего в гробу, мертвенно-бледного, который никогда не задышит вновь и не заговорит с ним, Чайльду было тяжело. Для него потерять члена семьи равно потери кусочка себя. — У тебя большая семья? — кивок. — А стало бы тебе приятно, если бы про навсегда ушедших членов твоей семьи пошутили? — Нет, — ему хотелось вернуться обратно и вмазать себе в прошлом, за то, что не фильтровал свои слова. — Мне… жаль. Чжун Ли не слушал, убрав руки за спину. — Помоги же мне тогда узнать, с какой стати ты издеваешься над Сяо? — не дожидаясь ответа, словно то был риторический вопрос, мужчина продолжил, внимательно и тоскливо глядя на небольшую тучу, закрывшую полную луну. — Ты не знаешь его, не знаешь, через что ему пришлось пройти. И, поверь, я сам с трудом представляю, хотя и осведомлён обо всех обстоятельствах. Сяо — сложный подросток с не менее тяжёлым прошлым, и твои способы завоевать его внимание весьма тривиальны и чересчур жестоки. Не стоит, пожалуйста. Прошу, оставь его в покое. Я не хочу, чтобы он страдал ещё больше. Он и без того не доверяет людям. — Что произошло?.. — маловероятно, что ему дадут ответ, и всё же Тарталья решил осведомиться. — Зверство и алчность людей. Предательство. Монстры. Он за всем этим наблюдал. Маленький, неоперившийся птенец, — ровный голос Чжун Ли перебивал поднимавшийся ветер, и он поджал губы. — Он способен за себя постоять, даже более чем. Я вижу тебя насквозь, Аякс, и знаю, что человек ты не плохой. Что тобой движет — вот этого мне никогда не понять. Признаться, он этого и сам особо не понимал. Нельзя сказать, что после этой беседы Чайльд отстал от Сяо. По крайней мере, приставал он к нему гораздо меньше, стабильно раз в год получал ногой в подбородок. И стабильно посещал кабинет директора без особой надобности. Первый год он считал, что весь его интерес к Чжун Ли ограничивался тем, что мужчина — таинственный, хотелось узнать, какая у него способность, что он умел, что знал. Думал, что он ему как мудрый наставник. Пока в следующем году не начал смотреть на него по-иному. Мозг, как по команде или специальной кнопочке, отключался, когда Тарталья садился напротив его рабочего стола и смотрел в его пленительные янтарные глаза. Или когда они соприкасались руками, неловко, и всякий раз Чжун Ли странно приподнимал уголок губ, прищуриваясь, совсем незаметно. Ему, как оказалось, нравилось, что Чжун Ли звал его «Аякс». Он чувствовал, что может быть собой. Ему не нужно было надевать маску или скрывать то, каким он был на самом деле. Это нечто интимное, тёплое, будоражащее. Только ему позволено называть Тарталью настоящим именем. Но однажды Тарталья воспринял взгляды Чжун Ли слишком буквально и поцеловал его. Пожалуй, тогда он и осознал, что влюблён. И его сердце было разбито, когда Чжун Ли просил его покинуть кабинет и начал избегать, игнорировать. Тарталья видел, что к нему тоже испытывали интерес, далеко не дружеский и не отеческий. Но что творилось в голове — узнать невозможно. Никому. Разве что Казухе, который никогда не выдавал чужие секреты и мысли.

***

Настоящее время

Скривившись от горького привкуса на языке, Чайльд тушит сигарету о землю и поднимается, устало потягиваясь до хруста позвонков. Он мечтает поспать, особенно в дождливую погоду под убаюкивающую мелодию барабанящих по подоконнику капель. Но ему нужно встретиться со Скарамуччей, а затем поговорить с Чжун Ли. Если он ничего не напутал, представительница Министерства прибывает сегодня вечером. А уже как раз стемнело.

***

— Что делать будем? — кровать мягкая, тёплая, грех в ней не помереть. Но рано. Приподнявшись на локтях, Тарт создаёт несколько водянистых пузырей и швыряет их в Скарамуччу, нагло засыпающего и не слушающего его. Внезапно оживившийся парень закатывает глаза и, опустив голову, уклоняется от шариков, которые взрываются, разбившись о стену. — Ты про что? — ещё и зевает, козлина. — Про неё. — Кого — неё? — Не делай вид, что не понимаешь, — устало стонет Тарталья и подпрыгивает, чтобы подняться на ноги. — Похуй, лишь бы до Соры не доёбывалась, — Скаре, кажется, абсолютно плевать. И всё же дрожащие брови, которые он усердно сводит к переносице, выдают его с головой. — Мы ничего не сделаем. Во-первых, она из Министерства. На тебя нацепят стрёмную хуёвину и запрут на долгие годы, если что-то сделаешь не так. Во-вторых, не забывай про её способность. То-то она не докопается. Она ко всем пристанет. Никто не ускользнет от её цепкого взгляда. Неопределённо пожав одним плечом, Тарталья отмахивается и нашаривает в карманах пачку сигарет. Брови Скарамуччи удивлённо взмывают вверх, и Тарталья ощущает физически, как ему бьют по затылку. М-да, невыгодное положение, они находятся в темноте, и у Скары видимое преимущество. Получив свою драгоценную никотиновую отраву, Скарамучча усаживается на подоконник и пихает в рот сигарету. — Кстати, я видел, как Сяо вместе с Итэром уходил в лес с утра, почему он один возвращается? — Тарталья подходит к окну после слов Скарамуччи и подносит к кончику его сигареты зажжённую зажигалку, сначала бросая взгляд на его лицо — оно смягчилось на долю секунды, но почти сразу сменилось на привычную недоброжелательность. И действительно, несколько торопливой походкой Сяо проскакивает мимо жилого корпуса, накидывая на голову капюшон и настороженно оглядываясь. Итэра с ним нет. — Не знай я Сяо, подумал бы, что он грохнул нашего солнечного мальчика, — задумчиво перебирая пальцами по шершавой ножке настольной лампы, Чайльд резко ухмыляется. — А ты, что ль, волнуешься? У-тю-тю. И встречается со взглядом фиолетовых глаз, и Скарамучча смотрит на него так, будто он только что раскрыл его самый страшный секрет. — Я тебя сейчас пиздану этой лампой, — с лёгким оскалом рычит парень и хватается за светильник, угрожающе замахиваясь им. — О, теперь это «лампа», а не «Лео»? — припомнив, как ласково обращался со спизженным откуда-то красивым светильником его друг, Тарталья чувствует, как глаза слезятся, а в груди щекочет от нарастающего хохота. Пару раз ему и вправду заезжали тяжелой деревянной ножкой по затылку до полного отруба, но испытывать это невероятное ощущение ему более не хотелось. Удивительно, как излюбленный предмет остался целым и невредимым, даже ни единой трещинки нет.

***

— Предполагаю, меня отстранят, — золотые глаза, потускневшие и опустошённые, бесцельно блуждают по плавающим чаинкам в кружке с горячим травяным напитком, пока Чайльд пытается осмыслить услышанное. Слова кажутся бессмыслицей, кашей, непонятливым противным комком, которым кинули в него. Ему хотелось спросить «с какой этой стати?» или другие насущные, немаловажные вопросы, однако изо рта вырывается одно-единственное глупое: — Что? — в горле пересыхает, а язык прилипает к нёбу. Он волнительно подхватывает красивую кружку с золотой каёмкой, едва ли ощущая тепло фарфора — от чая исходит пар, обжигающий лицо, однако рукам отчего-то холодно. — Произошло много того, чего не должно было быть… — Но это не твоя вина! — он даже не успевает отпить, как чашка с громким звоном опускается обратно на стол. Чжун Ли сожалеюще прослеживает взглядом за расплескавшимся по поверхности чаем. — Ещё скажи, что эта сука займёт твоё место? — Не исключаю, это в её духе, — и бровью не повёл. — Прошу, присмотри за Сяо. Он взрослый и рассудительный, однако… — Однако ты переживаешь, что он не совладает с эмоциями и что-то устроит? Я бы на его месте поступил так же, — в горле клокочет ярость, а на кисти пульсирует венка. — Чжун Ли, никто ещё не сместил тебя с поста, я не позволю этому случится! Да и если… Если это вообще произойдет, куда ты пойдешь? Голос под конец подводит, садится, и Тарталья аккуратно касается горла, растирая его подушечками пальцев. Нужно успокоиться. Срочно. — И что же ты сделаешь, чтобы не допустить такого исхода? — в словах ещё действующего директора нет насмешки, слышится лишь лёгкая усталость. Но Чайльду нечего ответить. Что он сделает? Что он, простой ученик, может? Разве что убить людей из Министерства, подставиться, чтобы на него нацепили подавляющие браслеты, сковали способностями тело. Только всё будет напрасно — уберёт одного, пришлют других, и тогда всё станет ещё хуже. Да, ему нечего ответить, и потому он просто до боли прикусывает нижнюю губу. — У меня есть одна догадка. Не имею права делиться ею, пока не проверю, достоверная ли она. Но у меня к тебе особо важная просьба: не позволяй ей взаимодействовать с Итэром. — Итэр. Опять Итэр! Да что с ним, я не понимаю?! Будто вокруг него всё крутится, — при упоминании маленького стеснительного блондина Тарталья закатывает глаза, однако у него, наконец, выходит переключиться на другую мысль, иначе бы скоро от бедного стола ничего не осталось — настолько сильно сжимает края, что уже слышится треск. — Не крутится. Возможно, он — ключ, — заметив взгляд Тартальи, который красноречивее слов, Чжун Ли поджимает губы в тонкую линию. — В каком смысле? Но директор лишь отводит взгляд, будто стыдится, что сболтнул лишнего. — Ты что-то знаешь? — Повторюсь, это лишь догадка. А ничем не подтвержденные факты бесполезны. Мне необходимо удостовериться... Если бы только его сестра была жива... Чайльд скрипит зубами. Его раздражает вся эта загадочность и скрытность, но он находит в себе силы прикусить язык и заткнуться, чтобы не наседать с новой порцией вопросов. Вместо этого он громко сюрпает чай, всем своим видом выказывая недовольство складывающейся ситуацией. И Чжун Ли вновь переводит смягчившийся взгляд на него. — Не переживай. Даже если меня отстранят, мне будем, чем заняться. — Ещё скажи, что на пенсию выходишь, — всё-таки парень не сдерживается от раздражённой, язвительной шутки. Но директор в ответ лишь многозначительно приподнимает бровь, заставив Аякса сжаться под этим взглядом. — Я не имел в виду, что ты старый. — Конечно, ещё бы ты посмел... Тарталья нервно хихикает, взъерошивая и без того растрёпанное гнездо на голове.