Petrichor

У многих людей при слове «детство» чаще возникают приятные ассоциации, нежели плохие — потому что мозг блокирует большинство болезненных, травмирующих воспоминаний. При этом огромное количество проблем исходит именно из детства, будь то социофобия или избегающий тип привязанности. Звучит даже забавно, правда? Люди предаются ностальгии, тому, как в их ранние годы природа была зеленее, ярче, напитанной красками, запоминающейся… а при взрослении всё резко оказывается серым, тусклым, скучным и надоедливым. Хочется вернуться обратно — туда, где было «весело», где не существовало обременяющих взрослых обязанностей, сложностей, а смерть казалась чем-то пустым, не столь близким и страшным. Безо всяких сомнений, различные жизненные препятствия встречались и в те времена, но они были какими-то… неважными? Казалось, словно можно преодолеть всё, что угодно. Тебя обидели? Мама или папа разберётся. Обижают родители? Бабушка успокоит в тёплых объятиях и угостит пирожком, приютит. Нет друзей? Ну ничего, ты совсем маленький, всё ещё впереди! Или, может, у тебя есть сёстры и братья — если и посмотрят косо, ну поиграют же, верно? Так было из рассказов Тартальи. У него, если подумать, совершенно обычное детство было — хорошая обеспеченная семья, любящие родители, много-много различных родственников, у которых и в мыслях не было поднять на кого-то руку, унизить, обозвать недобрым словом. Проще говоря — счастливые, пропитанные любовью воспоминания. У Скарамуччи ничего из этого не было. При слове «детство» он кривился, отмахивался и просил заткнуться любого, кто заикнётся про эту тему. Табу. Его мозг никогда не блокировал плохие воспоминания, наоборот, заставлял их всплыть на самую поверхность, да с такими яркими подробностями, что порою становилось страшно — не вернулся ли он в те времена?.. Абсурд. Ни за что и никогда. Если бы ему предложили вновь пережить детство, Скарамучча бы собственноручно задушил этого человека. Разве что… попробовал бы спасти её. Но он придерживался принципа жить сегодняшним днём, не оборачиваясь назад — люди из прошлого должны оставаться там, и он не хочет, чтобы они появлялись в его жизни снова. Не хочет видеть лица своих родственников, потому что все на одно лицо и напоминали о ней. Он с радостью бы избавился от тяготящих воспоминаний, однако это — поступок слабого. Они сделали его таким, какой Скарамучча есть сейчас. Они — его составляющая. Важное звено в его дерьмовой жизни. Затянувшись, парень косится на Итэра, скромно сидящего на полу и играющегося с кнопкой его лампы — тёплый свет то озаряет тёмную комнату, то потухает. Лишь щелчок выключателя разбивает сохраняющуюся уже на протяжении десяти минут тишину. Тартальи вместе с ними нет. Наверняка ускакал к своему излюбленному директору, ну и хрен с ним, зато голова не будет болеть от его звонкого голоса. — Хватит ломать мою лампу, — не выдержав, цедит сквозь зубы Скарамучча и стряхивает пепел с кончика сигареты прямо на свои шорты. На данный момент, он не заинтересован в дальнейшей судьбе ткани одежды — у него таких ещё штук пять в комоде. Он злится и находится в взвинченном состоянии — его покой потревожили, это раз. Два, грёбаный Итэр затронул запретную тему. Нервно почесав шею, парень отлипает от бедной лампы, которая и так уже повидала слишком много за свою короткую жизнь — точнее, один конкретный рыжий затылок, на котором уже несколько месяцев не заживает шишка, — а тут ещё и за проводок дёргают, щёлкают, будто впервые видят вещь, дающую свет… — Извини, она прикольно загорается. И свет у неё завораживающий. — Извращенец. Итэр тупит глаза в пол и выглядит, как провинившийся щенок. Но желания потрепать по голове и извиниться не возникает. Хмыкнув, Скарамучча сжимает двумя пальцами тлеющий кончик сигареты, туша его. Пригвождает вскочившего резко на ноги Итэра к полу хмурым взглядом. — Не смей. Это, — он показал на слегка покрасневшие подушечки пальцев, — абсолютно не больно. Меня успокаивает, окей? Так что не лезь. Любая боль отрезвляет, приносит некое удовлетворение. Конечно же, Скарамучча от этого никогда не кайфовал, не кидался на рожон, потому что, несмотря на всё пережитое, парень ценил то, что ещё мог существовать. Мог открывать каждый день глаза, вдыхать полной грудью отравляющий едкий никотин, наблюдать за дождём из-за приоткрытой шторы в комнате, гладить лесных животных, пока никто не видит; читать из раза в раз книги, что знал наизусть, пить горький-прегорький чай, прикалываться вместе с Тартальей над Итэром, досаждать Моне… разговаривать, в конце концов, с давно умершей Макото, не зная, есть ли она рядом или нет. Хах. Ладно, всё же Скарамучча периодически оборачивался назад. Потому что единственным человеком, который успокаивал, подбадривал и не заставлял себя ненавидеть, была Макото. Макото, умершая по его же вине. Он должен забыть. Отпустить. Перестать держаться за неё, понять, что этого человека более не существует, что она никогда ему не улыбнётся, не прижмёт к себе и не скажет слащавую фигню по типу: «не слушай других, всему своё время, Зуши. Это всего лишь этап, который ты должен преодолеть, прежде чем жизнь начнёт налаживаться. Ты не такой, как мы. Ты лучше. У тебя доброе сердце. Помогай другим, и добро тебе вернётся». Наивно, а «Зуши» ей верил. Потому что сладкий нежный голос влёк, его хотелось слушать и слушать, и даже если бы Макото сказала, что Земля квадратная, он непременно бы согласился. Однако из раза в раз он видит её. Нет, не её. Эи. Сестру-близнеца. С таким же лицом, с такой же родинкой под правым глазом, с таким же блестящим на солнце водопадом из волос цвета индиго, перевязанных в пышную длинную косу с розоватыми локонами. Рост, фигура, глаза, излом носа, длина пальцев, голос, точёные плечи и родимое пятно чуть ниже шейных позвонков — всё абсолютно идентично Макото. Разница между двумя сёстрами — характер и отношение к Скарамучче. И сердце каждый раз болезненно сжимается в изюм, стоит уловить равнодушный взгляд Эи на себе — будто они никогда не были знакомы, чужие друг другу люди, будто не жили под одной крышей шестнадцать лет. Будто это не она бессердечно вышвырнула младшего брата, как мусор, на улицу. Нет, ему уже плевать. Он и сам стал делать вид, будто они никто друг другу. Потому что так и есть. Никакие кровные узы не способны их связать. Ему больше не больно. Эи — отголосок прошлого, который стоит игнорировать и кинуть в самые пыльные закрома его разума. Закрыть на ключ, что предстоит расплавить до жидкой консистенции на тяжёлом валуне, а его — выбросить где-нибудь в районе Марианской впадины. Или скормить девастату. — Я расскажу тебе всё, но слишком не обольщайся. Всё ради Макото. Если ты напиздел мне, что она рядом и попросила поделиться, пеняй на себя. Сложив руки на колени в ожидании, Итэр придвигается ближе. И вправду, щенок. Не милый — глупый и доверчивый. Пнёшь — и сдачи вряд ли даст. Нет, Скарамучча не планирует обижать парня, просто чужая наивность вызывает недоумение. — Платочки подготовь, не хочу вытирать тебе сопли своим одеялом. И дверь закрой на ключ, мне не нужны лишние слушатели. Одно дело — поделиться прошлым с Тартальей, рыжий хоть и оболтус, но не станет трепаться направо и налево, не высмеет и не будет пялиться впоследствии с жалостью. Другое — Итэр. Они, может, и общаются уже четыре месяца, но откровенничать с ним ой как не хочется. Навряд ли «ценная» информация покинет стены комнаты, и всё же Скарамучча никому не мог доверять на все сто, уж тем более загадочному Итэру, вокруг которого Сяо бегает, как курица-наседка. Что-то здесь определённо нечисто. И дело не в глупой влюбленности одного парня в другого. После того, как щёлкает дверь, и Итэр возвращается обратно на пол, Скарамучча косится на местечко подле него, естественно, никого не увидев. Но где-то внутри затеплилась надежда, что там — Макото. Не живая, но и не изуродованная и не покоящаяся на три метра под землёй. При одной только мысли о доме детства все внутренности переворачиваются, и парень ощущает, как они покрываются фантомными мурашками, пробирающими насквозь промозглыми иголочками, скользящими до кончиков пальцев. Мучча ёжится, нервно достаёт новую сигарету из стремительно пустеющей упаковки. Ему бы бросить курить. Но он уже на точке невозврата. Если приносит облегчение — незачем избавляться от дурной привычки, она ведь вредит только его лёгким, верно? Так и чего уж жалеть, все в конечном итоге умрут. Рано или поздно, таков исход человеческой жизни. Дом детства… То место, где никогда не было тихо. Где он никогда себя не чувствовал, как «дома». Объект, вызывающий отторжение, отвращение, всевозможные негативные эмоции. Пропитанный кровью, слезами и слабостью.

***

Слабая рябь прошлась по поверхности воды, и отблеск солнца ударил по глазам. Небольшой карп кои взмахнул пятнистым хвостом, скрывшись под бледно-зелёной погрызенной кувшинкой с нераскрывшимся бутоном водяной лилии, и Куникудзуши склонился сильнее над прудом, чтобы рассмотреть остальных малышей, сбившихся в одном месте. Солнце нещадно жарило, и даже панамка, прикрывавшая голову, не спасала, — головокружение усиливалось, а прохлада воды помогала лишь первые пять минут. Стоило бы сесть под крышу беседки, но там нельзя свесить ноги к пруду, всё закрыто полупрозрачным сёдзи. Упаковка с мороженым в дрожавших руках обмякла, напоминая пластилин — ни тёплый, ни холодный, противно-липкий. Мальчик раскатывал полужидкую консистенцию в целлофане, с приоткрытым от ажиотажа ртом следя за особо пухлой, пестрящей тремя цветами рыбкой. В особняке сегодня было пусто, праздничные дни. Мать распустила всех слуг и занималась хозяйством сама вместе с дочерями, пока слишком мягкий по своей натуре и слабый здоровьем младший ребёнок отдыхал во внутреннем дворике. Один, окружённый давящими стенами особняка. Не то чтобы мальчик сам захотел отлынивать от каких-либо дел, наоборот, он всеми руками и ногами был «за», чтобы помочь старшим членам семьи, только вот его окидывали весьма красноречивым раздражённым взглядом, так и говорящим «проваливай отсюда да поскорее». Куникудзуши был ненужным, абсолютно лишним. Жаль, что в то время он этого не понимал. Думал, что взрослые попросту заняты, им немножко было не до него, они бы обязательно с ним поиграли… спустя некоторое время. У него до сих пор не проявился дар. Ему десять лет, а у сестёр, да и в принципе у всей семьи практически с самого рождения были сверхъестественные способности. А он… самая настоящая белая ворона, бездарная, чересчур чувствительная… Бельмо на глазу. И если мама редко могла высказать что-то в его сторону, а Макото и вовсе относилась с пониманием, успокаивала и всячески подбадривала Куникудзуши, то Эи — нет. Она в прямом смысле выбивала из него дар, которого попросту не существовало. Запястья до сих пор ныли и были покрыты синяками после её жёсткой хватки, а все ладони испещрены вздувшимися покрасневшими мозолями от изнурительных тренировок — мол, раз ни на что не способен, так хоть сражаться умей. К сожалению, для Куникудзуши и взмахнуть мечом нормально было непосильной задачей — неуклюжий, хрупкий и слабый, вечно спотыкавшийся, боявшийся причинить вред специально изготовленному пугалу. Ведь кто-то старался над ним, тщательно разрабатывал, и для мальчика было неважно, что делалось оно именно что для нанесения увечий, а не для красоты и сожаления. Будучи изнеженной, мягкосердечной натурой, он не виноват, что начинал плакать от повышенного тона сестры — ему становилось страшно и стыдно, что он был таким неумёхой… Куникудзуши любил окружающий мир, мог слёзно извиняться перед случайно раздавленной улиткой на дорожке в сад. Мальчик всегда старался переносить брюхоногих на другую сторону, чтобы кто-нибудь не убил бедных созданий, не глядя под ноги или вовсе намеренно. И, если вдруг давил, чувствовал себя отвратительнейшей тварью. Эи, замечая это, смотрела на него свысока и с неприязнью — выходец рода Райдэн, да ещё и такой малодушный… позорище. В такие моменты детский мозг всегда не принимал очевидное. Придумывал любые причины для подобного отношения к нему. Ведь никто не захотел бы услышать в свой адрес: «никчёмное ничтожество, зачем ты только родился?» Никто не хотел бы, совершая добрый поступок и спасая жизнь маленького раненного воронёнка, почувствовать, как его хватают за шкирку и отдирают от умирающего бедного создания со словами «не трогай, закон природы не знаешь?» Ведь в такие моменты должны хвалить, трепать по голове… а не толкать на тобииси, состоящей сплошняком из возвышенных камней, чьи неровные края больно обдирали нежную кожу коленей и рук. Никто бы не хотел услышать разговор двух старших сестёр, обсуждающих, стоит ли обращаться за помощью в Министерство. — Эи, ты слишком категорична… он ещё слишком мал, неважно, проявился дар или нет, он твой брат. Зуши только ребёнок, с ним нужно мягче. — Он дефектный. Дар должен проявляться в раннем возрасте, иначе потом будут возникать большие проблемы. У нас у всех едва ли не с рождения есть сила, а он что? Пустышка. Мы должны отдать его Министерству, чтобы… — Чтобы что? Стёрли память и выкинули? — Да. — Я не позволю. Пусть у него хоть в двадцать лет наконец появится дар, для меня он останется братом. И тебе советую следовать той же логике. Не понимаю, чего ты слушаешь этого доктора! Чем закончился их разговор, Зуши не знал. Убежал к себе в комнату и даже отказался от ужина и завтрака. «Нет, нет, нет, я не обуза, не пустышка, я вот-вот получу дар, обязательно!» — повторял себе мальчик, захлёбываясь в истерике и хватая ртом воздух, потому что нос не дышал из-за обилия соплей. Щёки тогда щипало от солёной жидкости, бесконечными ручьями стекающей по ним, а тело неистово трясло. Под ногтями засыхала кровь с содранных от изобилия негативных эмоций ног. Маленькое сердце дробило рёбра сильными, бешеными толчками. В ушах звенело до тех пор, пока Макото не залезла в окно его комнаты ближе к обеду… Одно из самых ужасных воспоминаний. Первая слеза упала из пощипывающих глаз, и Куникудзуши, спохватившись, слишком сильно сжал упаковку мороженого, отчего белая жидкость тонкой струёй брызнула прямиком в пруд. Один из карпов, раскрыв рот буквой «о», смешно вынырнул, чтобы съесть угощение, и ударил рыжим хвостом своего сородича по голове. Несмотря на саднящий ком в горле, мальчик засмеялся — слёзы бежали по пухлым щекам уже безостановочно, а он всё надрывался в хохоте. Пальцы слиплись от сладкого мороженого, которое продолжало литься в воду, и все рыбки тотчас оказались рядышком, расплываясь ярким пятном из-за мутной пелены от слёз. Хоть бы не умерли от съеденного мороженого, это ведь нелепая оплошность Зуши… Отбросив упаковку в сторону, он склонился к воде сильнее, заплывшим взором выискивая белые кусочки и пытаясь выловить их ладошками — мороженое расплывалось, терялось во ртах карпов, утекало сквозь пальцы. Ноги совсем затекли в одном положении, и на ослабевших конечностях мальчик свалился в пруд, глотая ледяную воду с привкусом водорослей. Одна из рыб больно шлёпнула его хвостом по щеке, и все жители пруда стремительно скрылись под кувшинками подальше, оставив Куникудзуши барахтаться в одиночестве. Зацепившись ватными мокрыми пальцами за каменистый выступ, мальчик выбрался из воды и закашлялся. Очередной бессмысленный, наитупейший поступок. Ему очень повезло, что в тот день из дома вышла Макото, а не Эи. Однако поначалу он испугался, попятился назад при виде подходящей к нему девушки с пышной косой. Его охватил прямо-таки первобытный страх… напрасный. — Зуши, милый, ты чего? Если хотел искупаться, сказал бы, я подготовила бы ванну… Простудишься, — очень мягкие длинные пальцы сестры осторожно убрали отросшие пряди волос с лица мальчика, подхватили за подбородок, заставляя посмотреть на неё. — Много воды проглотил? — Я-я случайно уронил мороженое в воду, — его не волновало собственное состояние, как и то, что ему потом может быть плохо. Первостепенное — здоровье ни в чём невиноватых существ, — рыбки съели. Они умрут? Когда зрение пришло в норму, Куникудзуши увидел аккуратную улыбку Макото. Склонив голову, девушка трепала его по волосам одной рукой, а второй стирала влагу с его щёк при помощи рукава кимоно. — Они будут в порядке, не переживай. Пойдём ужинать? — А Эи?.. — Я поговорила с ней. Она не обидит. Не слушай глупости, которые она говорит, хорошо? С тобой всё в порядке. Ты совершенно нормальный ребёнок, целый, здоровый. Как по мне, уж лучше пусть дар проявится позже, так ты сможешь насладиться детством, — мелодичный голос успокаивал, вызывал доверие. Куникудзуши внимал каждому её слову, и настроение потихоньку улучшалось. Жаль, что насладиться детством так и не получилось. Даже если Эи перестала ядовито высказываться в адрес Зуши, она продолжала это делать в лицо сестре-близнецу. И как бы рьяно Макото не защищала его, Эи всегда была права. Она также показывала своё отношение к нему на тренировках, которые проходили каждую пятницу. Все дети наверняка любили пятницу, потому что это — последний день учёбы, день, когда можно расслабиться в преддверии выходных. А Зуши её чертовски ненавидел, как ненавидела его и вся семья, за исключением Макото. Маму он видел редко. Женщина всегда была занята важными переговорами, всеми делами, как глава семьи. Она появлялась за обеденным столом раз в неделю, а то и реже. Тем не менее, мама улыбалась Зуши, могла посадить к себе на колени или прочитать сказку на ночь, если была свободна. Однако он знал, что всяческий раз женщина, когда отворачивалась, кривилась. Видел в отражении зеркал. Видел, как на него косились при разговорах, даже если он и стоял достаточно далеко. Он улавливал любое настроение родственников. И не хотел признавать, что для них являлся обузой, ребёнком, которого хотели вышвырнуть едва ли не с самого рождения. Возможно, Зуши даже был нежеланным. Отца он не знал, а сёстры про него никогда не говорили. Умер, наверно. Или бросил их, как среднестатистический отец. Сама прислуга к нему могла относиться с пренебрежением, и Кудзё Сара тоже. Но та, скорее, благоволила Эи, беспрекословно ей подчиняясь. Потому что, если сестра отсутствовала, Сара могла принести Куникудзуши конфетки и прочие вкусности, тем более, что они были ровесниками… Совершенно разными и далёкими. Сколько себя помнил, Куникудзуши всегда завидовал семье Камисато. Что Аяка, что Аято — здоровые дети, получившие дар в пять лет. Были друг за друга горой, присматривали, радовались детству, всячески наслаждались жизнью, никто их не упрекал, никто не бил и не принуждал ни к чему, не унижал. Эи и Макото он также завидовал, их крепкой связи и любви. Почему только Макото принимала Куникудзуши таким, каким он был? Почему его так невзлюбила Эи? Её никак не обделяли вниманием, любили сильно-пресильно, уважали. А её личная слуга и вовсе готова была пасть лицом в грязь и целовать ноги, носить на руках. Готова была умереть за неё. У Эи всё было! А у Зуши… ничего не было. И прислуги тоже. Он рос сам по себе. Макото приносила книжки, а Эи, наоборот, забирала их, потому что «такой ничтожный ребёнок не имеет право на образование, пусть учится защищать нас, хоть какой-то толк будет», и утаскивала его на изнуряющие тренировки, после которых мальчик и встать не мог. Периодически сестра сама с ним тренировалась, и после этого у него оставалось множество шрамов. Когда ему таки позволили читать, по первому времени мальчик окунулся с головой в психологию, силясь найти любой ключ к эмоциям Эи. Безуспешно. Будто при виде младшего брата она мгновенно переключалась на другую личность. Шли годы, неизменность происходящего, хоть и пугала, но вызывала постепенно принятие и смирение. Куникудзуши всё больше осознавал, что ему не под силу что-либо исправить, вызвать во второй сестре любовь, некую мягкость. Казалось, словно она кукла без чувств. Но её отношение к Макото говорило об обратном. На протяжении пяти лет менялся один только Зуши. От сладкого тошнило. Сердце черствело, характер закалялся, надежда угасала, как брюшко светлячка при смерти или отсутствии кислорода. «Зуши», как личность, стёрся за месяц до своего шестнадцатилетия.

***

В конце ноября жара в особняке стояла такая, что цикады не хотели замолкать даже ночью. Их пение слышалось через закрытые окна, и Куникудзуши сжимал кулаки, силясь уснуть, — утром предстояла очередная выматывающая тренировка, а упасть в грязь лицом в миллионный раз ой как не хотелось. Хотелось только одного — выйти на балкон и гаркнуть во всю глотку, чтобы громкие создания поскорее заткнулись, неважно, на пару секунд или минут, немного передышки уже будет достаточно. Раньше бы он наслаждался подобными звуками, ютясь в уголке с кружкой сладкого чая и пухлыми моти в сахарной пудре. Но не сейчас. От сахара под языком дёргало, а на улицу выходить было тошно. Да и в принципе куда-либо идти для него казалось скверной идеей. Разве что в компании Макото, не более. Когда уши начало закладывать, мальчик раскрыл глаза и уставился на окна на потолке, через которые виднелась бледная россыпь звёзд тёмного полотна неба. В комнате стояла кромешная тьма и дурной запах, на который Куникудзуши поначалу и вовсе не обращал внимания. Но стоило ему буквально ударить в нос, как мальчик подобрался и уселся прямо на подушку, непонятливо заозиравшись по сторонам в поисках источника вони. Цикады затихли, а лампа в углу комнаты качнулась и скрипнула. Мальчик с подозрением покосился туда, уже готовясь возмутиться на Яэ Мико — подружку Эи и Макото, которая сегодня осталась у них на ночь и любила подшутить над всеми, — но резко сглотнул и схватился за краешек одеяла. Ошибся. Совершенно точно не Яэ Мико. А лучше бы была она. Дверца балкона громко захлопнулась порывом ветра, и жуткая мысль мелькнула в напряжённом мозгу: «Я не закрыл его?» Стало плевать на сильную жару, он и не заметил, что температура была не такой уж и тёплой, как полчаса назад. Щиколотки куснуло холодом, и табун мурашек понёсся острыми коготками до самой глотки, оседая тяжким комом, не позволяющим и вдоха сделать. Куникудзуши и подумать не мог, что столкнётся однажды с девастатом. С девастатом, сидевшим под потолком в его грёбаной комнате. Ни с чем перепутать невозможно: вытянутая громадная фигура с прилипшими к длинным тонким костям сухожилиями, редкие волосы на изуродованной голове, соприкасающейся с лампой, изломанные конечности и леденящая душу широкая клыкастая кровавая улыбка. Жёлтые зубы едва ли не подсвечивались в темноте, как и выпученные глазные яблоки с бегающими зрачками и лопнувшими сосудами по всей видимой части. Оно возвышалось над мальчиком, который резко почувствовал себя букашкой. Какого чёрта этот монстр оказался у него в комнате? Нет, как он вообще проник на территорию особняка, если барьер Макото защищал от любых тёмных существ? Это кошмар? Галлюцинации из-за нестабильного режима сна? Он слишком сильно приложился головой на тренировке? В конце концов, Зуши даже не Одарённый! В нём ничего такого нет, что могло бы привлечь девастата, ноль силы, ноль потенциала. Или всё же какие-то проблески есть, раз тварь забралась к нему? И он так и умрёт, даже не осознав, что за сила у него?.. Моргнуть было неимоверно страшно, — девастат не сводил с него взгляда. Голова его неистово тряслась, как дергунчик, а зубы тихонько поскрипывали, заезжая друг на друга. Тело не шевелилось, будто бы замерло, готовясь к атаке. В грудной клетке становилось больно-больно от недостатка кислорода, — Зуши совсем не дышал, с дичайшим ужасом продолжая играть в «гляделки» с тварью и осторожно натягивая на себя одеяло. Словно оно могло скрыть его от гибели. Однако существо не стремилось раздирать его когтями. В комнате раздался противный хруст, — девастат склонил голову к плечу, и Куникудзуши увидел мутированные крупные ребристые позвонки. Вонь была такой насыщенной, что привкус гнили ощущался на языке, несмотря на то, что мальчик рот вообще не раскрывал. Во рту было кисло от подступавшей рвоты. Ни закричать, ни убежать, ни спрятаться. Ничто не поможет от девастата. Ожидать чуда тем более не стоило, поэтому мальчик, желая получить толику свежего воздуха, кинулся к балкону, настежь распахивая дверцу. Ослабевшие ноги подогнулись, и он рухнул на пороге, зажмуриваясь и мысленно прощаясь с любимой сестрой. Впрочем, терять ему было нечего. Жизнь и без того отстой. Его действительно здесь ничего никогда не держало. Но ничего не произошло. Тихо царапнули крупные когти по полу. И всё. Боязливо оглянувшись через плечо, Зуши обнаружил, что девастата более не было в комнате. Выдохнул и свернулся в клубочек, смаргивая внезапно выступившие слёзы. Уж лучше бы его убили. Наверно, у него есть некое предназначение в жизни, раз всё так вышло… Либо он настолько пустой, что девастат решил и вниманием не удостаивать его. Радоваться надо, а Куникудзуши размышлял о своей бесполезности и никчёмности. Откуда вообще возникло это желание умереть? Он раньше не задумывался о смерти как таковой… Минутная апатия стремительно сменилась паникой, потому что монстр наверняка ощутил сильную энергетику остальных членов семьи. Тогда Куникудзуши не сразу нашёл в себе силы встать, потому что мысли захлестнула весьма противоречивая, пугающая до коликов в животе идея. Пусть их всех убьют. Маму, которая недавно освободилась от обременяющих обязанностей, чёрствую Эи, испортившую детство мягкосердечному ребёнку, и её двуличную лисицу-подругу, доводившую вечно до икоты своими шутками и издёвками; Сару, которая, хоть и жалела Зуши, но потакала всем приказам своей госпожи… Нет, нет, нет! Дико. Ненормально! Нельзя думать о таких вещах! Какими бы ужасными не были их поступки, желать им смерти — верх жестокости. Это не Зуши. Это всё из-за паники, точно. Он бы ни за то о таком не подумал. В ту ночь Куникудзуши поднял на уши весь дом. И прислуга, и родственники стали тщательно осматривать особняк, бреши в барьере. На это ушло в районе двух суток, а по их истечению всё, что получил пятнадцатилетний мальчик — сильную пощечину и громкий выговор. — Потратил чужое время зря. — Пошутить вздумал? — Девастат в барьер никак не мог проникнуть, мы должны были сразу понять, что у кого-то разыгралось воображение. — Не смотри на меня так… я верю только госпоже. Прости. — Малыш, я понимаю, что ты нашёл для себя, на кого равняться, но это уже перебор… — Будешь продолжать мелить чушь — вылетишь отсюда.

— Зуши, не слушай их, ты правильно поступил, что предупредил. Спасибо. Зато мы убедились, что никакой угрозы нет. Ты мо͝л͡о͟д͝ец͝

Все были настолько убеждены, что у Куникудзуши поехала крыша, что он и сам в это поверил. И когда девастат появлялся в его комнате ещё несколько раз, мальчик не пугался. Бурная фантазия, либо галлюцинации. Монстр не настоящий. Конечно, во второй раз Зуши снова не на шутку перепугался, однако взял себя в руки и лёг спать дальше. Потому что наутро никого в спальне не было. Никаких отметин когтей на полу, балкон закрыт на замок, никаких чёрных склизких волосков, кусочков тухлых органов, запаха разлагавшейся плоти. Если раньше к младшему члену семьи было, хоть и мизерное, но доверие, то после случившегося все максимально игнорировали его существование и просьбы. Потому что с таким шутить нельзя. Жаль, что никто, кроме Куникудзуши, не понимал, что произошедшее было наяву, а не сном. Макото, возможно, и верила, но всё равно склонялась больше к мнению сестры и матери, трепетно разглаживая мягкие фиолетовые волосы на макушке брата, рассказывая о школе Святого Моракса и её учениках. Место, в которое он не попал бы, даже если захотел.

Безнадёжная лживая пу-сты-шка.

***

Настоящим глотком свежего воздуха был отъезд Эи вместе с матерью и Сарой в особняк к семье Камисато на несколько дней. У Куникудзуши будто цепь сняли с шеи, его временно перестали душить. И тренировки, соответственно, также отложили на некоторый период. Галлюцинации не тревожили его вот уже неделю — он спал спокойно, не ощущая ничей внимательный, пробирающий до самых костей взгляд. Не слышал, как дверца балкона щёлкает, как елозят острые когти, как хрустят конечности и скрипит зубастая пасть. Не морщил нос и не склонялся над ведром, которое притащил на всякий случай, в очередном приступе тошноты. Наверно, сон наконец нормализовался, и мозг перестал подкидывать несуществующие жуткие картинки. А мальчик планировал уже просить Макото записать его к психиатру. И неважно, что в многоуважаемых семьях Одарённых не принято прибегать к людской помощи. Иные методы, все дела. Но Зуши Одарённым не был. Столик возле двери больше не был засыпан конфетами, которые приносила Сара — заметила-таки, что Зуши кривился при их виде и даже не притрагивался к ним. Единственной сладкоежкой в доме осталась Эи. Куникудзуши очень хотел, чтобы у неё, как говорится, слиплось одно место. Или чтобы она умерла от аллергии. Подобные мысли учащались, больше не пугая. Ибо надежда на улучшение взаимоотношений окончательно канула в небытие. Вчера вечером умерли последние карпы кои в их пруду. И Зуши их даже не оплакивал. Смотрел с нейтральным выражением лица на всплывшие пятнистые брюшки, а в глазах было абсолютно сухо. Он молча выловил тельца сачком и похоронил их на заднем дворе, где росла сакура. А сегодня они вместе с Макото молились за их упокой, — раньше это была их маленькая традиция, когда рыбки умирали. Теперь — инициатива сестры, потому что Куникудзуши не желал приходить обратно. Глупо и по-детски. Рыбки на то и рыбки, что долго не живут. Что послужило причиной смерти — непонятно, да и думать об этом вообще не хотелось. Болели чем или просто совсем старые, с возрастом Зуши перестал наблюдать за карпами, потому что давил в себе любые нежные чувства. Это же проявление слабости, так? Захлопнув книгу и вернув её в стеллаж, мальчик потянулся и начал спускаться по лестнице вниз. В маленькой застеклённой оранжерее, расположенной в центре зала, сидела на корточках Макото с ножницами. Босые ноги были погружены в совсем неглубокий пруд, который был сделан для красоты вокруг бонсая. Её коса тоже намокла, как и подол короткого кимоно. — Зуши, заходи, — мягко сказала девушка, приподнимая уголки губ. Ножницы тихо щёлкали на листьях дерева, что опадали в ограждённый металлом участок. Потоптавшись, мальчик поджал губы и прошёл через специальную арку. В воду заходить не решился, наблюдая со стороны за тем, как трепетно оглаживала сестра ветвящуюся крону. — Мы посадили его, когда мама ещё была беременна тобой. Получается, вы с ним одного возраста, смотри, как вымахало, — она протянула руку вверх, доставая до самой верхушки бонсая. Дерево было выше неё. — Одного возраста, а выше оно, а не я. — Не бурчи, вся жизнь впереди! Мальчики растут до двадцати лет, думаю, через годик-два ты будешь уже выше меня, — прищурив фиалковые глаза, Макото звонко посмеялась и прикрыла рот ладошкой. Без коралловых теней она выглядела совсем нежной, как цветок. — Хочешь? Она потрясла ножницами и кивнула на листики. — А я не испорчу? — Глупости не говори, пожалуйста. Давай, ты же сотню раз видел, как я это делаю. Я верю тебе, — девушка вручила ему инструмент и потрепала по голове, отчего он поморщился, однако не отстранился. — А ты куда?.. — непонимающе нахмурился Зуши, стаскивая с ног гэта, чтобы не намочить. За счёт тепла в доме вода не была ледяной, поэтому он спокойно прошёл до бонсая и приподнялся на носках, чтобы дотянуться до нестриженой ветки. — Я тебе кое-что подготовила. Я же скоро обратно в школу уеду, а на твой день рождения не смогу вернуться. Ты же не против подарка пораньше? — игриво улыбнувшись, Макото убрала изящными пальцами длинную прядку за ухо. Её красивая заколка с веером и цветком блеснула в свете ламп. Обрадовавшись сюрпризу, мальчик заулыбался: — Подарок? Конечно, я только за, — ему никто, кроме Макото, подарков не делал. Разве что Сара, когда он ещё любил сладкое. А это было довольно давно. — Отлично, скоро вернусь. Девушка скрылась на втором этаже, шлёпая босыми ногами по деревянному полу и что-то напевая себе под нос. С таким же приподнятым настроением Куникудзуши без особого страха и сомнений аккуратно постригал деревце, крутясь туда-сюда, лишь бы подобраться к нужным листьям. Пальцы слабо скользили в воде, благо, он умудрялся сохранить равновесие. — Какое же ты красиво… — переведя взгляд на отражение в стекле, Зуши прикусил язык и замер с раскрытыми ножницами. Лезвие полоснуло по маленькой веточке, и она плюхнулась в воду. Стоя близ оранжереи, чёрно-фиолетовая тварь с торчащими из-под рёбер органами пялилась на второй этаж, приоткрыв челюсти. Тёмная кожа блестела не то от крови, не то от какой-то слизи, а витиеватые вены взбухли. Клочки сухожилий безобразно свисали с конечностей. Решившись обернуться, мальчик затрясся: чудовище выглядело живым, настоящим. Его зрачки дёргались, как и налитые кровью глазные яблоки. Вращались в хаотичном порядке, а пасть всё раскрывалась и раскрывалась, протяжно хрустя. — Э-эй, ты! Щёлкнул позвонок. Голова девастата резко повернулась к нему. — Ты не реальный. Не существуешь. Существо склонило голову к подобию плеча, а кусок кожи с его морды шлёпнулся на пол с омерзительным хлюпом. Слишком реалистичная галлюцинация. Всего лишь га-ллю-ци-на-ци-я. Он выронил ножницы из озябших трясущихся пальцев, когда девастат склонился поближе к стеклу, чтобы разглядеть Куникудзуши. Между ними было только стекло, которое запросто можно разнести, особенно если ты обладаешь длинными толстыми когтями и массивными ладонями… — Зуши-и! Ну как, получается? Нет, нет, нет… галлюцинация… его тут нет, нельзя перед Макото стоять запуганным… Монстр вскинул голову, и из его пасти выскользнул бледно-зелёный язык, которым он облизнул свои острые, как бритва, клыки в два ряда. Запах гнили чересчур насыщенный, да такой, что никакой бред воссоздать неспособен. Этот девастат был не глюком, а самой настоящей действительностью. Он стоял тут наяву. И его привлекал далеко не Зуши. — Макото! Не спускайся, беги! — завопил он и, подобрав ножницы, вылетел из застеклённого помещения, набросившись на тварь. Действуя на одном только адреналине, мальчик со всей силы вонзил лезвие инструмента глубоко в глазное яблоко девастата. Чёрная субстанция брызнула в лицо, уродливая кашица полилась из округлого шарика, выскочившего наружу. Из чужой глотки донёсся низкий хрип, и Зуши отбросило в сторону, — боясь за сестру, мальчик, превозмогая боль в позвоночнике, вскочил обратно и кинулся вдогонку монстру, начавшему взбираться вверх прямиком через ограждение. Всё тело пронзало судорогой, и Куникудзуши вообще не понимал, как мог продолжать бежать. Ступеньки под ногами размывались, он спотыкался, шатался до тех самых пор, пока на него не налетела сестра, схватившая мальчика в охапку. — Макото… беги, нет, без меня! Я ему не нужен, — истошно кричал Зуши, пока побледневшая девушка тащила его до выхода из дома. — Отпусти, прошу! — Ни за что. В голосе Макото слышалась отчётливая сталь. Она не оборачивалась, распахивая дверь на улицу, не оборачивалась и тогда, когда сзади раздался грохот. Цикады в эту ночь не пели. Шёл дождь, дорожки были скользкие, грязные. Едва ли можно было разобрать что-то в сумерках. Лишь тусклые фонарики, расположенные в разных углах внутреннего дворика, слабо освещали очертания тобииси. Оба были босиком, и, вырвавшись из крепкой хватки Макото, Зуши тормознул. Зря, зря, зря… — Сестрёнка, — чуть ли не навзрыд взмолился он, — убегай, я остановлю его хотя бы ненадолго… скройся в узком пространстве, сделай вокруг себя барьер, молю… Глаза Макото блеснули, и она заметалась в сомнениях на долю секунды. Однако её решение нельзя было поменять, как бы мальчик не просил и каким бы богам не молился. Потому что, если и некий бог существовал, то он отвернулся от семьи Райден, когда Куникудзуши появился на свет. — Нет, — взглянув на дверь дома, девушка покачала головой и потянула скользкую ладошку брата за свою спину. — Это моя вина. И я должна ответить за свою ошибку. — О ч-чём ты? — Мы не убежим, он здесь не один, — нежный голосок Макото задрожал. — Я чувствую ещё нескольких… Услышав шокирующую информацию, мальчик обернулся назад. На тамагаки, скрючившись, сидела ещё одна тварь, — кожа несколько темнее, органов не было, а конечности настолько иссохшие, что, казалось, ударь по ним, и они рассыпятся в прах. Голова была практически лысая, с отчетливыми вмятинами и дырами вместо носа и ушей. Существо не сводило бешеного взора с Зуши, из-за чего появлялось множество вопросов… Людей девастаты не атаковали и не ели. — К-как они пробрались? Барьер же невозмож-жно преодолеть, — заикаясь, бормотал Куникудзуши, нашаривая ладошками камень или ветку, чтобы можно было хоть как-то отбиться. Любые навыки, которые вбивала в него годами Эи, вылетели напрочь из головы от липкого страха. Да и под рукой не было ни катаны, ничего. Макото не отвечала, протянув руку вперёд и сжав ладонь в кулак. Мальчик видел только то, как крупные капли дождя разбивались о землю и её тугую косу, отчего она наверняка становилась тяжелее и тяжелее… Он никогда не «чувствовал» чужую способность, но сейчас уловил колебание барьера и даже увидел, как слабая сиреневая рябь прошлась по небу. Дождь стал бить сильнее, и девастатам было на него абсолютно всё равно, — он им никакого вреда не мог причинить, как и никто другой. Это конец. Девастат из дома успел регенерировать, — глазное яблоко зажило и вернулось обратно, будто и не протыкали недавно ножницами. Сестра не шелохнулась ни разу, впрочем, существа также не спешили нападать. Готовились, приближались, щёлкая челюстями. Камни, которые кидал в них Зуши, либо отскакивали, либо не причиняли особого ущерба, — тварям всё было ни по чём, да и неудивительно, их же нельзя убить. В книгах совсем мало информации, словно кто-то намеренно уничтожил любые полезные источники. — Макото… Не оборачиваясь, девушка спокойно проговорила: — Я создала два барьера вокруг нас. Один захватывает нас обоих, второй только тебя. Прости, на большее я не способна. — Почему ты не создала один крепкий?! Хотя бы вокруг себя… Ты ценнее, а я для них не представляю интереса, — горло саднило от недавних воплей, и говорил Зуши тихо, с надрывом. Ответом послужили сожалеющая кривая улыбка и преисполненный нежности взгляд мягких сиреневых глаз. Из-за того, что чёлка была мокрая и прилипала к красивому лбу, мальчик не мог разобрать истинного выражения лица сестры. Его напрягала вся эта ситуация, как и слова Макото. И то, что один из девастатов, вытянув длинный уродливый язык, полоснул им в сторону девушки, но наткнулся на невидимую преграду, вспыхнувшую бледными искрами. Желтоватые склизкие слюни растеклись по округлому прозрачному барьеру, и послышался зловонный запах. В носу засвербило, а во рту появился отчётливый привкус желчи. Куникудзуши прислонил ткань своей уваги к носу, лишь бы не ощущать это всё. — Будем ждать возвращения Эи, Сары и матушки. Чёрное небо пронзила зигзагом молния, скрываясь где-то за кромкой леса. Внутри всё похолодело. — Но они же вернутся послезавтра… — Будем ждать. Без еды. Без воды. А Макото без сна, потому что надо следить за тем, чтобы с барьером ничего не произошло. Без лекарств, а они наверняка заболеют после такого сильного ливня, и без обогрева. Без любой помощи, потому что в особняке они одни. И раз слуги не вышли на вопли Зуши, значит, они мертвы. — Сестрёнка… встань ко мне поближе, — попросил мальчик, отшатываясь от пытавшегося порвать когтями барьер девастата. Ему и не нужно было как-то склоняться к земле или избегать атак, — дар Макото был мощный, и пока она его контролировала, Куникудзуши мог не переживать о сохранности своих частей тела. Девушка подошла на пару шагов, но дальше не двигалась. Отяжелевшая коса волочилась за ней, как мешок картошки. Изящные стопы были местами красными, а где-то и вовсе синими. Пальцы на босых ногах едва шевелились. Как оказалось, они стояли у пруда, где вчера утром ещё плескались блестящие карпы. — …Мы можем не дожить до завтрашнего вечера. — Что? — Скорее всего, мы умрём. Нет, не так, — Макото протянула ладонь к Зуши, и он уже готовился склонить голову по привычке, чтобы его потрепали по волосам, но пальцы девушки столкнулись с невидимой стеной. — Умру я, а ты сможешь дождаться сестру. — Но почему?! Ты не должна защищать меня! Не надо этой твоей… дебильной сестринской заботы! Ты должна жить! Должна! Ты нужна Эи… а я… я — никто. Никто не будет п-плакать, если меня не станет… они меня не атакуют, Мак-кото, прошу, — чем больше он говорил, тем труднее получалось подбирать слова. Во рту образовывалась непонятная каша, мысли хаотично путались друг с другом, наслаивались, и мальчик бил кулаками по барьеру, лишь бы ощутить мягкость любимых рук. — В первую очередь, Зуши, ты мой любимый младший брат. Мой долг, как сестры, вырастить тебя замечательным человеком, защищать и поучать, — улыбка не сходила с тонких побледневших губ. — Я буду плакать, если тебя не станет. Я ощущаю, что в тебе есть сила. — Не надо так говорить, будто ты уже умерла… — силуэт перед ним размывался. Мальчик прислонил свою руку к сестринской, никак не сумев почувствовать остаточное тепло её мягкой кожи. И снова эта улыбка, от которой росло отчаяние, а не успокоение.

Макото с самого начала ставила Куникудзуши на первое место.

Одна только мысль об этом разрывала всего его изнутри. Под её непоколебимой уверенностью мальчик сдавался, полностью позволяя решать Макото. Время шло. Монстров было четверо, и они кружили вокруг них, как хищники над своей добычей. Утром стало совсем холодно. Дождь закончился, но поднялся сильный ветер, даже некоторые лужицы покрылись тонкой коркой инея. Макото не смыкала глаз, стояла ровно, уверенно и несколько расслабленно. Её ноги были синюшные, кимоно насквозь мокрое, а волосы затвердели, став похожими на сосульки. Зуши же всячески пытался согреться и пробраться через барьер к ней — безуспешно. Стена, окружающая его, была плотная и толстая, от неё исходила мощная энергия. А ещё барьер был совсем крохотный, приходилось сидеть, поджав под себя ноги. Отчаяние поглощало его целиком, от него становилось плохо. Захлёстывало волной и впивалось острыми когтями во всё его нутро, не давая вырваться из своих лап. До самого вечера мальчик силился разговорить сестру, но та упорно молчала. Её губы слиплись, слились воедино с мертвецки-бледным лицом. Лишь щёки и нос алели, казалось, прикоснись к ним, и они запросто отвалятся, разломавшись на тысячи осколков, как ледяная скульптура. Побелевшие ресницы даже не дрожали. И если Куникудзуши кашлял и страдал от того, что его нос был обильно забит соплями, что даже не продохнуть, то Макото стояла из последних сил, покачиваясь. Лодыжки её постепенно начинали покрываться чёрными пятнами. — Сестрёнка, пожалуйста, — осипло просил мальчик. — Не оставляй меня… — Не оставлю… Договорить она не смогла. В тот раз у девастата получилось полоснуть когтями сквозь барьер. Развернувшись, сестра одарила мальчика улыбкой, что была нежнее любых цветов сакуры, распускавшихся в их особняке в конце каждого апреля. Уголки посиневших губ были натянуты, ей тяжело давалась мимика из-за обморожения. Но она старалась изо всех сил. Это была последняя её улыбка. Секунды пролетали мучительно долго, пока сиреневатые осколки летели в разные стороны, растворяясь, стоило им только соприкоснуться с землёй. Слышался запах сакуры, перебиваемый гнилью. Невидимую стену перед Куникудзуши окропило бордовой кровью, что безобразными разводами застыла в «воздухе». Лужи помутнели, становясь идентичными цветом с грязью. Ноздри защекотало отчётливым запахом металла, а Макото не издала ни звука, пока девастат, схватившись обеими костлявыми конечностями за её хрупкое тело, разрывал ей грудную клетку. Аккуратное симпатичное фиалковое кимоно рваными лоскутами съезжало с её точёных плеч, а фарфоровая кожа покрывалась пузырящимися кровавыми трещинами. Местами кожа натянулась и лопнула, хрустнул левый локоть, оголяя огрызок грязно-жёлтой кости. Её рука шлёпнулась оземь, как тряпка. Зуши неистово бил по барьеру, силясь вырваться, силясь отобрать обратно свою драгоценную сестрёнку, силясь оторвать голову этому куску бесчеловечной отвратительнейшей твари. Костяшки краснели, покрывались точечно бордовым, саднили и щипали, но он продолжал, он не мог остановиться. Зуши верил, что ещё немного, и он обязательно схватит Макото за ладошку и спасёт. Медленно, но верно боль начала бурлить и подниматься в нём из самого нутра. Она заполняла лёгкие, затем и всю грудную клетку, сдавливая в тиски. Зуши чудилось, будто он тонет. Разрушающая горечь пробила трещины в и без того разорванном на клочки сердце, разламывая его на звенящие осколки. Клыкастая пасть зловеще блеснула, прежде чем сомкнулась на плече Макото. Она уже была мертва. Её голова болталась туда-сюда, как маятник. С висков стекали змейки крови, останавливаясь ненадолго в ямочке нетронутых ключиц, а шея размякла, даже не хрустя. Петлями вываливались кишки. Изо рта крупной струйкой текла тёмная жидкость, попадая в ноздри красивого носа и затекая в пустые, безжизненные стеклянные глаза, что покраснели от лопнувших сосудов. Волосы клочками торчали из растрепавшейся косы, валялись в луже, когда второй девастат присоединился к трапезе, откусывая ей лобную долю. Ошарашенный Зуши сидел в луже, так и застыв с поднятыми вверх кулаками и раскрыв рот. Горячая влага скопилась в уголках глаз и пролилась на шорты, обжигая контрастом онемевшую ледяную кожу. Нельзя отворачиваться. Его сестра умирает. Умерла. Он не смог ничего поделать. И вправду, бесполезный. Из груди будто вырвали сердце — неистово кололо, клокотало, сжималось. Отчаяние тяжёлым валуном свалилось на него, и его плечи затряслись от жалких попыток сдержать разрывающие его грудь всхлипы. Это сон. Галлюцинация. Бред. Детское воображение. Не хотелось верить в то, что он видел. Абсолютно. Но распотрошенная Макото перед его глазами была настоящей. Все её руки были изломаны, торчали кости, кожа испещрена глубокими ранами. От лица остался только один глаз, губы да нос, а другая половина отсутствовала, обнажая очертания черепа и… и… Куникудзуши склонился над лужей, и его вырвало желчью. И только тогда он заметил плавающую в багровом сиропе маленькую тканевую куклу с белым туловищем, опоясываемым фиолетовой лентой с бантиком, с мелкими глазками-бисеринками и чёрными волосами. На плечах у неё были фиолетовые вертикальные «вырезы». Кукла была немного запятнана кровью Макото и слезами Зуши. Губы задрожали. Кукла была ему знакома. Так и не зажившая рана на сердце. Стоило поднять её на руки, как вокруг начали распускаться бутоны белоснежных цветов с желтоватыми краями. Границы барьера размывались, мутнели, скрывая от мальчика кошмарную картинку того, как монстры продолжали потрошить и без того тряпичное тело Макото. В нос ударил терпкий аромат незнакомых цветков, и Куникудзуши зарыдал громко-громко, утыкаясь носом в игрушку, которая, вероятно, была подарком на предстоящее шестнадцатилетие. У него никогда не было игрушек. А эта — сделанная своими руками, на неё наверняка было потрачено много-много времени… похожая кукла была у его друга, с которым он часто играл в пять лет, прежде чем его и его семью убила за предательство матушка. Зуши ни с кем даже не успел попрощаться. Макото, кажется, изначально знала, к чему всё шло. Она знала, что девастаты нападут?.. Вряд ли… Он рыдал до самого рассвета, окончательно содрав глотку и потеряв голос.

За месяц до своего дня рождения «Зуши» окончательно умер. Был порван в клочья, как и его сестра.

***

— Фу, не лезь ко мне, личное пространство для тебя шутка? — возмущается Скарамучча, когда онемевший от шока Итэр разводит руки в сторону и тянется к нему для неловких объятий. Впрочем, парень не отстраняется, не отталкивает от себя, позволяя всё-таки обхватить его плечи маленькими ладошками и отводя голову в сторону, чтобы скрыть лицо за растрёпанной чёлкой и шумно выдохнуть. В нос Итэру ударяет противный запах никотина, но он настолько проникся к другу сожалением, что это нисколько его не раздражает и не вызывает отвращение. — Мне так жаль, боже… Мне от одного тела разорванной Люмин было очень и очень плохо, а ты… видел… прямо видел своими собственными глазами… — поняв, что лишь усугубляет ситуацию, Итэр замолкает. Глаза сухие, но их неприятно жжёт. Больно думать о том, что пришлось пережить маленькому Скарамучче. Мало того, что его недолюбливали и воспитывали в жестоких условиях, так ещё и вдолбили в голову, что он — никчёмный и ни на что не способный человек. Как неоднократно выразился парень: «кусок дерьма». В подобных условиях мало кто вырастет психически здоровой и стабильной личностью, многие ломаются и накладывают на себя руки. Но он, похоже, справился со всем, несмотря на оставшийся осадок, который никогда не растворится. Это навсегда с ним, как бы много времени не прошло. — Я уже забил на это, мне больше не больно. — Что было дальше?.. — Хо-хо, там вообще сказка. Вернувшаяся Эи мне устроила такую взбучку, что я никогда в жизни не забуду, — отпихнув от себя Итэра довольно мягко, парень поднимает футболку, оголяя поджатый живот, испещрённый шрамами. — Большинство из них — её рук дело. На спине примерно та же картина. Я впервые видел, как эта чокнутая стерва ревёт. Лишь в тот момент я был с ней согласен и разделял чувства. На похороны меня не пустили, а через месяц, как только мне исполнилось шестнадцать, вышвырнули из дома. В конце февраля у меня проявился дар, — Скарамучча зловеще скалится, а в его тёмных глазах поблёскивает затаённая обида. — За мной пришла Синьора, и поначалу меня хотели сдать в дом Арлекино, но-о не знаю, что взбрело этой тётке в голову, она взяла меня к себе на попечение. Ну и затем распределила сюда. Представь лицо Эи, когда снова меня увидела? Наверно, в её голову и не приходила мысль, что я реально оказался Одарённым, а не пустым сосудом, переносящим в себе особенные гены. Нахмурившись, Скара нервно шарится в карманах шорт. Успел за время рассказа скурить почти целую пачку сигарет, — в ней уже пусто. — Короче, Эи игнорит моё существование даже сейчас. Жалею, что не послушал эту дуру Мону, подарил ей ещё одну возможность меня отпиздить. Ладно, плевать… Мне ли сожалеть о содеянном? Макото тут? Покосившись на пол, где сидит, поджав под себя ноги, хранившая всё это время молчание Макото, Итэр кивает. Голова её склонена вниз, чёлка цвета индиго опала на сверкающие сожалением глаза с трепещущими ресницами. Как предполагал Скарамучча, она действительно подозревала о том, что может случиться. Однако не посвятила в подробности, намекнув, что ещё не время. В целом, у неё, кажется, очень много секретов. — Кхм… Макото хотела бы, чтобы вы с Эи… — Дай угадаю, помирились? — Не совсем, но примерно так… — Ни за что. Несмотря на моё трепетное отношение к сестре, я ни за что к этой суке не подойду, — сквозь плотно сжатые зубы цедит парень. — Она на меня никогда не смотрела, как на равного ей, я был букашкой, которую Эи давила с каждым годом сильнее. Какая бы причина, мотив и прочая лабуда у неё не была, это не оправдает никогда её поступки. Для меня она навсегда останется агрессором. Ей нет прощения. Извини, Макото, но я не хочу. Надеюсь, сможешь меня однажды понять. Всё случившиеся меня, блять, уничтожило, — с нервным смешком Скарамучча запускает пятерню в чёлку. Будь он таким, как прежде, возможно бы и заплакал, однако теперь парню чужды слёзы. Проще язвить, отталкивать других от себя грубыми шутками и высказываниями. Маска ли это или действительно совершенно иной человек, подавивший в себе прежнюю личность? Смог бы так сделать Итэр когда-нибудь? Зная, что её не видят, девушка кивает и потирает дрожащие пальцы. Фальшивая улыбка расплывается на её губах, и она мягко бормочет: — Получается, он пока не готов к правде… — О чём ты? — непонимающе хмурится Итэр. — Будьте осторожны с Министерством. Хотя некоторые оттуда и оставили вас в покое, есть другие. Опаснее. К сожалению, один… имел особое влияние на Эи, и я не смогла ничего с этим поделать. И ещё: крайне не рекомендую принимать какие-либо лекарства, созданные ими. — Как бы не хотелось задать вопрос, Итэр не смог. Сказав непонятное напутствие, девушка как сквозь землю провалилась. Скарамучча выжидающе прожигает его взглядом. Итэр дословно ему рассказывает, и они оба задумываются. — Ну, Синьора ведь не из главных, как и семейка Камисато. А кто стоит выше, я без понятия. У них там сборище мусора, — жмёт плечами после долгой паузы Мучча. — А таблетки я никогда и не собирался принимать, увидел на Соре, какую зависимость могут вызвать. Парень осекается и мрачнеет после упоминания своего бывшего парня, а Итэр лишь пялится в потолок, наблюдая, как мелкий паучок спускается на паутинке. — У тебя есть тапок? — Зачем? — проследив за взглядом Гатри, Скарамучча закатывает глаза и взмахивает кистью: полупрозрачная густая тень взмывает из-под кровати вверх и сжимает паукообразное. — Доволен? — Угу, — Итэр прослеживает за тем, как созданная парнем субстанция исчезает во тьме, и ёжится. — Получается, ты властвуешь над тенями? Задумавшись, Скара нехотя отвечает: — Не знаю я. Научился только перемещаться с их помощью да управлять ими, захватывая объекты, а также воздействуя на них. Не слыхал, как я одному парнишке рёбра сломал? — сглотнув, Итэр качает головой. — Жаль, жаль, я думал, ты обо всех сплетнях в курсе, всё же ошиваешься с Ху Тао… А теперь я хочу послушать тебя. Когда ты своему драгоценному Мяо собираешься признаться? Итэр смотрит на него, как баран на новые ворота. За рёбрами щемит и ёкает, приходится оттянуть ворот кофты, чтобы не было так душно. Сразу же вспоминается сравнительно недавний диалог с Тартальей. — Блять, не надо делать вид, что не понимаешь, о чём я. Мы уже давно все заметили, как вы друг на друга пялитесь. Удивлён, что он тебя нигде пока не зажал… — Сяо не такой. — Да похуй, какой он там. Кошак есть кошак, а те вечно ебаться хотят. Когда признаваться будешь? Или до смерти хочешь тянуть? — его не удостаивают ответом, потому что Итэр краснеет и стыдливо опускает голову, скрываясь за чёлкой. Ляпает очевидное: — Я боюсь, что не взаимно… Его сильно щёлкают по лбу, и он шипит, валясь на подушки. — Ну что ты за дебил такой? Даже, блять, тупой Чайльд видит, что у вас охуеть как всё взаимно. Не тяни кота за яйца, расскажи о чувствах. Отвергнет, — тебе же легче, нет? Отпустить сможешь. Но я на девяносто девять процентов уверен, что твой котик в тебя влюблён. Жар и слабость пронзают всё тело, и Итэр жуёт губы, раздумывая. Его ведь уже и Казуха подталкивал к признанию, а он мнётся, избегает этой темы, как опасного вируса, что убьёт его за пару часов. Почему вообще разговор о тёмном, болезненном прошлом Скарамуччи перешёл на обсуждение влюбленности Итэра?! Хреновый способ отвлечься, правда. Но раз ему так легче… — Почему я вообще обсуждаю свои чувства с тобой?.. Я не хочу, чтобы меня отвергали, не хочу терять хоть какое-то общение с ним. Не могу представить, что мы с ним будем проходить мимо друг друга и делать вид, словно никогда не разговаривали… — Потому что у меня, в отличие от некоторых, уже есть опыт отношений. Так что хорош слюни ронять, идёшь, смело берёшь за жопу и говоришь: пошли ебаться. Ну а если Сяо дебил, то похуй на него, найдёшь ещё себе ёбыря. Вроде у него работают пока извилины и ху… — Скара! — Не Скара. Сяо. Вскинув голову, смущённый донельзя Итэр пихает друга в плечо и бурчит: — Да пошёл ты… Хорошо, я… признаюсь ему. В ближайшее время постараюсь… — Заебись. И хорош коситься на мою лампу, иначе я тебе долбану по башке. Что вас всех к ней так тянет? Успокоившись и проигнорировав слова Скарамуччи, Итэр исподтишка хватает лампу в ладошки и крутит её из стороны в сторону, разглядывая. Переворачивает вверх тормашками и тычет в донышко. Уши неистово печёт. — Я этот символ в одной книге видел, — он обводит подушечкой пальца едва заметный круг с симметрично расположенными полумесяцами снаружи. — Какой нахуй символ? Головой, что ли, приложился или тебя настолько впечатлило моё прошлое, что видится уже всякое? А, наверно, перевозбудился? — Не видишь? — Намекаешь, что я слепой? — Нет. Странно, — Итэр подтягивает дно лампы ближе к лицу, и что-то внутри щёлкает. — Ой… — Сейчас как дам «ой», — вырвав свою драгоценность из лап Итэра, раздражённый Скарамучча уже хочет гнать его взашей, как донышко отрывается, и оттуда на постель вываливается поржавевший ключ с тремя цитриновыми камушками. — Это что за хуйня? — Ключ. Итэра одаривают максимально красноречивым взглядом. Кажется, ещё слово, и его действительно выпнут из комнаты, для профилактики ударив по затылку лампой. — Странно, сколько раз бил ей Чайльда, а ничего не гремело. И, как по зову, помяни чёрта, он и появится — дверной замок щёлкает, и из проёма выглядывает вихрастая рыжая макушка. Заспанный Тарталья, сощурившись, пялится то на одного, то на другого, не понимая, что вообще парни затеяли в комнате. Его губы опухшие, — догадаться не сложно, из-за чего, — и изгибаются в лукавой ухмылке, стоит ему заметить некогда целый светильник. — Ничего себе, вот, что недотрах творит с людьми… Итэр, и ты туд… Рот с неуместными словечками ему затыкают подушкой, и всегда удивительно пронырливый и чуткий засранец падает на задницу, явно не ожидая, что на него так быстро среагируют. Пыхтящий от злости Скарамучча перемещается из угла своей кровати на чужую, хватает две плотно набитых подушки и катапультирует их в сторону заклятого друга, плеснувшего в него водными «пулями». И пока оба отвлеклись на безобразную шумную бойню, Итэр втихую утаскивает с собой ключ и уходит в коридор, не желая потом снимать побои и слушать лекции о том, что «нельзя в такое время устраивать балаган и вообще драться не во время уроков боевых искусств», от прибежавшего на вопли и жалобы директора.