Petrichor

Суббота, двадцать восьмое февраля, пять часов утра. Итэр морщится и блокирует экран телефона, убирая его под подушку и безразличным взглядом пялясь на чуть отодвинутые в сторону занавески балдахина. Тусклый лунный свет мягко огибает плотную ткань по контуру, а постеленное перед сном свежее постельное бельё приятно холодит кожу. Сегодня Люмин исполнилось бы восемнадцать лет, как и Итэру. Она не дожила чуть больше, чем полгода до этой даты. До безумия больно вспоминать, как близняшка ожидала собственного совершеннолетия. Грезила фантазиями, как они могли бы отметить, вырвавшись из проклятого дома. Её желание сбежать сбылось, жаль, что абсолютно ужаснейшим образом. Смерть ведь тоже своего рода… свобода?

***

По светлой кухне витал сладковатый аромат тыквы. Мадам Пин хлопотала возле печи в ярко-голубых прихватках, и от этой картины внутри всё согревалось, трепетало и ныло, — не то от счастья, не то от понимания, что дома такого никогда не будет. Никто не будет заморачиваться и готовить лакомства, лишь бы порадовать детей, никто не поздравит, не погладит по голове и не окинет ласковым взглядом. Женщина тихо посмеялась с Люмин, которая подъедала втихую изюм из лежащей на столе приоткрытой пачки. Сегодня у них был день рождения. Ровно десять лет обоим. Отец уехал на работу, а матушка ушла по делам, о которых, естественно, никому ничего не рассказывала. И, поскольку выдалась такая возможность, близнецы выскользнули из дома на прогулку, где и повстречали мадам Пин, услужливо предложившую им зайти в гости и отведать её фирменный тыквенный флан. Собирая чайной ложечкой горячее какао, Итэр покачивал ногами под столом и рассматривал серый пейзаж за окном. Голые чёрные деревья выглядели отталкивающе, мрачно, царапали ветками стёкла близстоящих домов, качались от дуновения ветра. Пузатые вороны толкались, перебирали клювом перья на крыльях и подъедали алую клюкву, чьи остатки потом валялись на дорожках, лопаясь под ногами. — Мадам Пин, а у вас есть дети? Или вы живете совсем одна? — Итэр зыркнул на сестру, задавшую не самый тактичный вопрос. Хотя они оба задумывались об этом. Женщина мягко улыбнулась и, сняв с одной руки прихватку, потрепала Люмин по длинным волосам, собранным в неряшливый низкий хвостик. — Если я и хотела когда-то детей, то очень и очень давно, — от мадам Пин всегда веяло тоской, в её возрасте слишком рано появились морщины вокруг глаз и на лбу, она выглядела лет на десять старше, чем ей было на самом деле. В светлых волосах затерялись пряди седины. Итэр предположил, что она потеряла любимого человека. Как было на самом деле, узнать ему никогда непостижимо. — Мне хватает и вас, маленькие негодники, — она добродушно рассмеялась и увела взгляд, склонилась к печи, заглядывая внутрь. — Всё готово. — Мадам Пин, а вы можете нас забрать к себе? — в лоб спросила внезапно Люмин. Женщина растерянно застыла с противнем в руках. Натянуто улыбнулась, отчего уголки её губ поползли вниз, к подбородку. — Всё настолько плохо в семье Гатри, раз вы просите забрать вас к какой-то дряхлой старушке? — Вы вовсе не старушка, в самом рассвете сил! — в унисон проговорили близнецы, возбуждённо косясь друг на друга. Заберёт же? Заберёт? — Помнится, Ерсэль совершенно другая была, — мадам Пин поставила стеклянный, ничуть не пригоревший противень с ароматным пирогом на специальную круглую подставку посередине стола и достала из шкафчика три серебряных плоских тарелки, а также ложечки. — Хорошая, отзывчивая, к ней все с уважением в городке нашем относились. Кажется, они с мужем после свадьбы сюда переехали из Германии. Красиво тут, тихо и спокойно, нет беспокойного темпа, как в больших городах. И эмигрантов немного. Ножом женщина разделила пирог, чтобы всем хватило, и любовно разложила на каждую тарелочку. — Если будет недостаточно сладко, вот там есть сладкие сиропы. — Матушка и вправду была… в своём уме? — подхватив ложечкой небольшой кусок, Люмин подскочила с места, взяла высокий бутылёк с карамельной плотной жидкостью и налила на пирог брата. Кому, как не ей, знать о его безбашенной любви ко всему приторно-сладкому? — Да, верно. У них с Фридрихом должен был быть ребёнок, и ваша матушка постоянно ездила в город, чтобы проверить, как там малыш, здорова ли она и он, всякие лекарства принимала… — мадам Пин резко умолкла и поджала тонкие губы, будто не желая продолжать рассказ. Наверно, она посчитала, что раз уж не от приёмных родителей, так хоть от неё дети должны знать правду и понимать примерно, почему миссис Гатри немного сумасшедшая. — На пятом месяце беременности на неё напали. Один из преступников сбежал с сумкой, а второй её ранил. Ерсэль вовремя нашли, но… ребёнок не выжил. — Поэтому у нас в доме есть детская, но нам не разрешают там жить… — севшим голосом пробормотал Итэр. Ему, конечно, было жаль матушку, но произошедшее не давало ей никакого права издеваться над приёмными детьми. Да, они чужие. Не младенцами попали к ней, а вполне разумными карапузами. Тем не менее… — А где вы спите? — ошеломлённо поинтересовалась мадам Пин. — Эм, в подвале, либо в гостиной… Нас уже редко оставляют ночевать внизу, чаще спим на диване, — ответила Люмин напряжённо. Им приходилось тесниться на узком пространстве, вжимаясь друг в друга, переплетаясь ногами, чтобы зацепиться для надёжности, и никто не свалился ночью на холодный твёрдый пол. Да и так было теплее. После этого всё тело ломило от перенапряжения, затёкшие мышцы ныли, а порою доходило и до головных болей, от которых хотелось скулить. Мадам Пин нахмурилась, никак не прокомментировав услышанное. — А что было дальше? — Дальше… она понемногу начала спиваться. В ней будто угасла жизнь. Стала трусливой, шарахалась от всех, из дома редко выходила. Фридрих пытался отвести её к психологу, — безуспешно. А когда к ней попали вы, у неё окончательно что-то перемкнуло. Жалко девочку, такая хорошенькая была. Немногим младше меня, а выглядит гораздо хуже… Близнецы вновь переглянулись. Коснулись друг друга пальцами под столом, отчего по рукам до самых плеч разлилось тепло. А в груди так и оставался лёд, иголками врастающий в сердца. — К сожалению, взять к себе я вас не могу. Надеюсь, вы меня поймёте. Но буду всегда рада видеть вас в гостях, моя кухня открыта каждый день, ха-ха! Если всё совсем плохо будет, приходите и на ночь… — Спасибо большое, мадам Пин. Ваш тыквенный флан просто замечательный! — рассыпался в благодарностях Итэр, уминая уже вторую порцию пряного пирога. — Конечно, конечно. Берите и домой, угостите родителей!

***

Мадам Пин… хорошая была женщина. Жаль, что умерла через неделю после тех посиделок. Люмин тогда безумно долго рыдала, и даже Итэр не мог успокоить сестру. На похороны их не пустили, слишком маленькие были. А через какое-то время ту самую детскую отец отдал близнецам, спустя четыре года разделив пополам гипсокартоном, чтобы у детей было личное пространство. Итэр сжимает в тонких пальцах одеяло и вздыхает. Сна ни в одном глазу. Он честно пытался уснуть, кажется, подремал часа два, не больше. Ворочался от снов с сестрой и каждый раз вскакивал с немым криком на губах, не сумев уцепиться за её узкое, с выпирающей косточкой запястье. Так близко и так одновременно далеко. Хочется верить, что она хотя бы сегодня покажется Итэру. Если, конечно, не привязана к месту смерти. Внутри до сих теплится надежда, что она увязалась за братом, а не осталась в чуждом им городке. У Итэра, по идее, «открылись» глаза, раз уж помимо обычных учеников он видит других незнакомых. Мёртвых. Макото после разговора со Скарамуччей о его прошлом более не появлялась. Будто растворилась. Сколько бы Итэр не вглядывался в размытые очертания жутковатых лиц, ни в одном из них не узнавалась Люмин. Шутка судьбы или бесполезность способности, — он не знает, почему так. Отчаяние изнуряло. Февраль выдался тяжёлым. Один из мертвецов его кошмарил на протяжении недели. Забывшись, Итэр однажды слишком пристально смотрел на уродливо-причудливую рожу, схожую совсем немного с девастатом. Кожа имела более человеческий оттенок, ближе к трупному цвету, вся исполосованная шрамами, резко выделяющимися насыщенно-багровым. Нос вмявшийся, словно его вдолбили в череп, лишь два узких вертикальных отверстия. Никаких губ: грубые рваные лоскуты кожи, обнажающие грязные серые зубы и почерневшие дёсны. Глаза впалые, с плотными синяками вокруг. Волос не было. Мертвец тогда резко обернулся к нему и понял, что его видят. Не такой же как он, а самый настоящий живой человек. Не сложно представить, как на день Святого Валентина все веселились, дарили дорогим людям шоколад, а Итэр ходил из угла в угол, бледный и напуганный, силясь скрыться от ходившего за ним попятам монстра. Он надеялся в этот день признаться Сяо в чувствах, потому что это был самый подходящий момент. И, как назло, всё пошло через одно место. Во-первых, будучи рассеянным из-за страха, Итэр потерял шоколад, который они испекли вместе с Моной. А во-вторых… боже, даже вспоминать стыдно. Итэр тогда позвал Сяо в коридор, пока в столовой была праздничная суета и танцы, и, замявшись, стал шариться по карманам в поисках небольшой коробочки со вкусным миндальным шоколадом. Сяо, конечно же, терпеливо ждал, не торопил, не срывался. Мягко спросил, всё ли в порядке. Поняв, что, вероятно, шоколад остался у Моны, Итэр сильно расстроился. Несмотря на оплошность, отступать не стал: — Сяо, мне нужно кое-что тебе сказать… — и, подняв взгляд на Сяо, Итэр обнаружил за его плечом блестящее восковое лицо с гноящимися ранками, раскрытым навечно гнилым ртом и большущими глазами. Что сделал Итэр? Убежал. Господи, это было невероятно глупо, стыд до сих пор доводил Итэра до истерических смешков. Существо тогда нигде не отставало от него, ни в спальне, ни в столовой, ни даже в туалете. Не подходило, но стояло рядышком и смотрело, смотрело, смотрело. Неотрывно наблюдало, как парень чистил зубы, пялясь в раковину и боясь поднять взгляд, как пытался сконцентрироваться на строчках в книге, как, заикаясь, отвечал на уроках или как судорожно сжимался под одеялом. Самым страшным было проснуться посреди ночи, едва ли не сталкиваясь лицом к лицу с мертвецом. У Итэра до сих пор рябит в глазах, стоит вспомнить, как существо, склонившись над его телом в одну из ночей, «улыбалось», обнажая гнилые зубы и чёрную полость рта. Спасибо, что хоть запахи парень не ощущал… и что мертвец не пытался как-либо его коснуться. Или задушить. А мертвецы это могут совершенно точно сделать, если найдётся такой, что пожелает зла. Что от него хотел этот, — непонятно. Потому что он, как и Макото, внезапно пропал. Как раз после той ночи, когда усмехался с дикого, первородного страха, возникшего на лице Итэра сразу же после пробуждения. А Итэр и без того плохо спал, потому что они с Казухой жили в комнате, где некогда один из учеников обратился в девастата, а потом другая такая тварь свисала с потолка и прожигала Итэра взглядом… Был ли то знак свыше, что Итэру не стоит рассказывать о своих чувствах? Непонятно. Но парень любит задумываться о всевозможных причинах, искать во всём смысл. Признания и разговоры по душам он предпочёл отложить на весну, когда станет теплее и они смогут куда-нибудь выбраться на приятную прогулку. Весьма банально, и всё же Итэр в таком случае поднаберётся смелости, чтобы попробовать снова. Скарамучча прав, не стоит откладывать в долгий ящик. Вдруг они и вовсе все перемрут в скором времени?.. Аргх, глупости. Поняв, что уснуть у него уже вряд ли получится, Итэр внимательно осматривает тёмную спальню на присутствие лишних существ и приподнимается с постели. Пружины шумно хрустят, отчего он поджимает губы, надеясь, что не разбудил чуткого Казуху. Цепляет, не глядя, скетчбук со стола и карандаш, едва ли не роняя на пол, и натягивает первые попавшиеся вещи. «Итэр?» — парень даже не успел дотронуться до ручки, а Казуха уже проснулся. Его сонный голос всегда очаровательно хриплый, и Итэр ёжится от пробежавших по телу непонятливых мурашек. — Я тебя разбудил? Прости, — не находит он иных слов. «Нет, всё равно кошмар снился. Тебе нездоровится?» Итэр отрицательно качает головой и только тогда, когда понимает, что Казуха определённо не видит его движений, сипит: — Не-а, ты лучше бы о себе побеспокоился. Я просто выспался, пойду порисую в гостиной, чтобы тебе не мешать. «Ты никогда мне не мешал. Я мог бы просто закрыть балдахин, а свет от твоей лампы слишком тусклый, чтобы принести мне дискомфорт, — Казуха ненадолго замолкает, прежде чем уже более уверенным голосом произнести: — Да, лучше тебе порисовать в гостиной, там и свет нормальный, и чай сделать можно. Но ты зови, если что, хорошо?» Кивнув, Итэр заторможено осознаёт, что вновь затупил, и угукает, после чего максимально тихо ретируется в коридор. Никто окно не зашторил, поэтому идти в кромешной тьме не приходится. Лишь половицы изредка скрипят, заставляя слегка вздрогнуть. В гостиной довольно часто оставляют на ночь свет, — не то для любителей полакомиться ночью, не то для детей, выходящих в туалет. Поэтому Итэру не нужно делать лишних телодвижений, просто спокойно пройти к дивану, сдвинуть со стола лишнее и разложить всё необходимое для рисования. Скетчбук за полгода стал больше. Некоторые странички пошли волнами, потому что пропитались насквозь слезами и после высыхания не разгладились. Какие-то надорваны, какие-то исписаны простым карандашом до дыр, что, сколько не вглядывайся, не разберёшь, что же раньше было изображено на листе. По большей части скетчбук наполнен зарисовками Люмин и Сяо. Также тут парочка скетчей с Моной, Скарой, Казухой и Тартальей. Ху Тао все рисунки с ней «конфисковала». Итэр молча перелистывает страницу за страницей, улыбаясь краешком рта. Ресницы подрагивают каждый раз, когда он видит сестру. Серую, без её платиновых блестящих волос, без ярких глаз, розовых щёк. Простые грифельные штрихи карандаша, местами расплывшиеся и волнообразные. Он долистывает до конца и берёт в пальцы карандаш, медленно намечая контуры. Тихий вздох вырывается сам по себе, когда из непонятного образа вырисовывается Люмин, лежащая частично в воде среди распустившихся бутонов лилий. Воздушное платье, которое она так редко, но любила надевать, красиво очерчивает её фигуру. Со второго или третьего этажа доносится шум. Слабый, незначительный. И всё равно Итэр настороженно вскидывает голову, водя безразличным взглядом по потолку, будто имеет способность видеть сквозь стены. Главное, чтоб не мертвецы. А на остальное плевать. Наверно, Беннет опять во сне свалился с кровати. Или что-то сломал. — Где же ты, Люми? — в пустоту тихо интересуется Итэр, поглаживая пальцами поверхность бумаги, отчего контур карандаша немного смазывается. — Ты и представить не можешь, как я соскучился по твоей яркой улыбке. Он машинально сам улыбается, кривит губы в подобии её улыбки, дотрагиваясь до них подушечками пальцев. По щеке скатывается слеза, теряясь на кончике подбородка. Хоть они и были близнецами, улыбки у них максимально отличались. — С днём рождения, сест… С лестницы что-то очень громко падает. Буквально кубарем спускается. Итэр дёргается и поворачивает голову, но что-то впивается ему в щёки, не позволяя двинуться. Сердце болезненно пропускает удар и падает в самые пятки. Глаза судорожно бегают из угла в угол, силясь найти то, что могло бы заставить его «застыть». Вдруг снова та рожа? Вдруг… — Ёбаный ты пидор, отпусти мои трусы! Нахуй ты вообще за них схватился? — Никто не просил тебя переться в халате, даун тупой. Будто я не видел сто раз твой стручок в душе… — Мой что? Схуяли ты на него пялился?! — Господи, вы всё испортили, — перед глазами всё расплывается, и Итэр думает, что он разревелся от накатившего стресса, но это всего лишь проявляется фигура недовольной заспанной Ху Тао. — Тише, тише, не нужно плакать, я понимаю, что у твоих друзей по сорок семь хромосом, но это не приговор… У тебя есть замечательная подруга Ху Тао! — Отойди, ты его напугала, — кто-то пихает девушку в плечо, и Итэр икает, захлопывая скетчбук. Перед взором возникает обеспокоенный Сяо, мягко берёт за плечи, слегка поглаживая. Даже сквозь одежду ощущается тепло его тела. — Ничего я не пугала, я хотела спасти наш сюрприз, — тихо бурчит Ху Тао, отпрыгивая в сторону и кого-то громко ударяя. По всей видимости, Скарамуччу, раз уж с его стороны доносится злобное шипение. Тумаки прилетают и Тарталье. — Бешеная дура, отойди от меня! Громкий шлепок разрезает весьма недолгую образовавшуюся тишину. — А меня за что? Я его поймал, между прочим. — Между прочим, словил ты его уже тогда, когда этот имбецил сотряс всё общежитие. Да и упал он из-за тебя, ну где ваша осторожность?! Как слоны в посудной лавке… Остальная часть их перепалки не доходит до Итэра. Лишь когда с щёк нежно утирают накатившие на эмоциях слёзы, он приходит в себя и глупо пялится на свои пальцы, вцепившиеся в пижамные штаны. — Испугался, что снова мертвецы донимают? — шепотом спрашивает Сяо, склонившись к нему поближе, чтобы никто не услышал. В его жесте ничего странного нет, но при этом вся ситуация чудится Итэру смущающе-интимной. Ноги подрагивают от близости. Он кивает и хочет уже повернуться в сторону открывшейся на улицу двери, но его вновь останавливают, подцепив пальцем за подбородок. Сяо заставляет смотреть только на него, чем вызывает ещё большее количество бабочек в животе Итэра. Что происходит?.. Света в гостиной становится меньше. Кто-то нажал на выключатель, и горит теперь только лампа возле лестницы. Что они затеяли? И что вообще в мужском корпусе забыла Ху Тао? В поздний час! Точнее, раннее утро. Итэр теряет нить мысли, когда Сяо, слабо улыбаясь, косится в сторону двери. Тарталья, Ху Тао и Скарамучча медленно подходят ближе, становясь в подобие полукруга, — кривого, конечно, потому что они ой как не хотят стоять рядом друг с другом. Откуда-то сбоку выплывает потрепанный Казуха, кротко улыбающийся и отчего-то довольный, будто и не ему снился недавно кошмар. — Итэр, — в этот раз ему позволяют повернуться, и парень видит Мону, держащую небольшой оранжевый тортик со свечами, украшенный шоколадом и ягодами. Полностью не видно, сколько свечей воткнуто, но он предполагает, что ровно восемнадцать. С низа живота поднимается необъятное тепло, оседая где-то в районе сердца, и глаза в очередной раз жжёт от подступающих слёз. Он вцепляется в свои штаны, силясь сдержать порывы разрыдаться. Разрыдаться от бесконечного счастья, что люди, которым он не говорил о дате своего рождения, подготовили для него сюрприз. Собрались вместе, несмотря на личную неприязнь, организовали всё, пусть и не без внеплановых происшествий. — Извини, что два конкретных олуха немного испортили сюрприз и напугали тебя, но мы собрались все вместе здесь для того, чтобы поздравить тебя с днём рождения! — начинает говорить Ху Тао и складывает руки за спиной в замочек, покачиваясь на носках. Только сейчас Итэр обращает внимание на её одежду — пижама. Тарталья также одет в свободные штаны, в которых всегда спал, и даже накинул сверху какую-то кофту, чтобы не щеголять полуголым. Скарамучча в полураспахнутом халате, Казуха в пижаме, лишь Сяо и Мона в верхних одеждах. Все остальные словно выпрыгнули из своих постелей и побежали поздравлять. На улице, конечно, мороза нет, но и не тепло… Сумасшедшие, но такие, по виду, радостные, будто все девастаты в мире вымерли. — У нас было не так много времени на подготовку, мы изначально хотели поздравить тебя ровно в полночь, — кашлянув и отведя взгляд, объясняет Мона, наклоняясь над столом. Итэр догадывается убрать скетчбук с середины, чтобы она могла наконец поставить торт. На его поверхности лежат плитки шоколада, дольки апельсина и палочки корицы, обрамляя надпись «С днём рождения, Итэр», написанную от руки. Шлепнув себя по лицу, Скарамучча резко подаётся вперёд, нервно перебирает рукой по карману халата в поисках чего-то особенно важного. Его глаза раздражительно щурятся, а меж бровей залегает морщинка. Через секунду он щёлкает колёсиком зажигалки и проводит по фитилю каждой свечи. — Отсталая, — фыркает он в сторону Моны, которая лишь закатывает глаза и показывает ему средний палец. Кажется, ему нравится дразнить её. Если подобное поведение вообще можно охарактеризовать как «поддразнивание», а не «издевательство». — Загадывай желание! — если до этого Ху Тао была несколько заторможенная и уставшая, взвинченная, то сейчас она восторженнее всех: стреляет глазками в Сяо, потирает ладошки и покачивается взад-вперёд. А что загадывать? Разве Итэру есть что пожелать? В любом случае, желание не сбудется. Обычная традиция, вселяющая крохотную надежду на возможное исполнение. Покосившись на Сяо, Итэр закусывает губу, тут же уводя взгляд в сторону, потому что на него посмотрели в ответ. Щёки чуть теплеют. Нет, загадывать взаимные чувства глупо и банально. Если Сяо его вдруг не любит, смысл, желание не заставит внезапно передумать. Становится жарко от одного слова любит. Нет, нет, не подходит. Хм… Гибель всех девастатов, — звучит классно, но нереально. Пожалуй… «Хочу поскорее встретиться с Люмин», — решает Итэр и мягко дует на свечи, пламя которых, колыхнувшись, гаснет. Только одна остаётся горящей, и приходится дунуть сильнее. — Ротик-то надо развивать, — не может не подшутить Скарамучча, за что получает тычок в рёбра от Моны. — Совершенно верно, но всё впе-е-ереди-и-и, — уклончиво тянет Ху Тао, заискивающе улыбается и присаживается наконец на диван. — Да ну вас, хватит подтрунивать, у человека день рождения, а вы только смущаете. Могли бы хоть в этот день перестать, — вмешивается Тарталья, когда Итэр давится слюной от смущения и дошедшей до него догадки. Склонившись над ним, Чайльд кладёт руку ему на плечо и слабо сжимает, продолжая с широкой улыбкой: — Итэр, поздравляю тебя с твоим восемнадцатилетием, желаю тебе поскорее разобраться со всеми возникшими вопросами, со способностью, чтобы всякие уродцы тебе не докучали, и конечно стать чуточку смелее. Набью рожу тому козлу, который посмеет тебя обидеть. Несмотря на то, что мы знакомы всего-то полгода, я не могу не отметить твой личностный рост. Ты большой молодец, что не сдаёшься, мне нравится твоё любопытство и усердие, так держать! И… — он замолкает, видимо, замешкавшись. Думает секунд пять. — Ты обязательно увидишь Люмин, хорошо? Её тоже с днём рождения. Улыбка Тартальи меркнет, становится сочувствующей, а хватка на плече усиливается, будто бы в поддерживающем жесте. Переживает, не сказал ли чего лишнего. — Спасибо. Хотел бы я, чтобы она сейчас была рядом, — кивает Итэр и опускает взгляд на свои руки. Все выжидающе на него глядят, словно он вот-вот заплачет, однако парень лишь приподнимает уголки губ. Приятно, когда друзья не забывают о члене твоей семьи, хоть и погибшем. Как бы тоска не разрывала его, ему приходится жить в смирении. И в надежде. Унывать в такой день будет оскорбительно по отношению к Люмин. — Я не стал тащить твой подарок сюда, оставил у тебя в комнате. — Теперь я, теперь я! Итти, ты невероятно замечательный человек, солнечный и милый, поэтому я желаю тебе всего наилучшего. Пожалуйста, не унывай, а если настроение всё же отвратительнейшее, ты всегда можешь обратиться ко мне, уж я-то смогу тебе его поднять! И спасибо, что дружишь Сяо, ты… — ей не дают договорить: упомянутый Сяо зажимает Ху Тао рот ладонью. — Я сам за себя скажу, — шепотом лепечет он, но все всё прекрасно слышат. — Ладно, ладно, не кипятись, — оторвав от рта чужую руку, отвечает девушка. Она тянется к краю дивана и водит пальцами по воздуху, словно ощупывает его, прежде чем тот колеблется, являя всем большую плюшевую акулу. — Хе-хе, я помню, как ты обожаешь акул, поэтому прикупила её на недавней вылазке. Будет что обнимать по ночам. — Не знал, что ты так умеешь, — удивлённо бормочет Итэр, подавляя внутренний писк от восторга и подхватывая акулу на руки. Игрушка безумно мягкая, в сто раз лучше его подушки, которую вечно приходится взбивать, чтобы она не была твёрдой как камень. — Хе-хе, я тренировалась! Не всегда получается сделать предметы обратно видимыми… — Это по-детски, — плюётся Скарамучча. — Сам ты по-детски, — встревает Тарталья. — Сам спишь с игрушкой, и ничего. Скарамучча приоткрывает рот, хочет ляпнуть едкий комментарий или парировать, но морщится и отворачивается. Итэр припоминает куклу, которую ему подарила Макото перед смертью, и догадывается, с чем конкретно мог обниматься парень перед сном. Тоска острым уколом пронзает сердце… — Я ничего не подготовил для тебя, не обижайся. Считаю, что то, что я тебе открылся, уже подарок, верно? — тяжело выдыхает Скарамучча и шаркает ботинком по полу. Никто не знал о его откровениях с Итэром, поэтому многие в недоумении выгибают бровь. — Просто пожелаю поумнеть. И перестать быть таким наивно-добрым. Кто-то может воспользоваться и сделать больно. — Скар, не похоже это на поздравление, — задушенно фыркает Мона и расстёгивает верхние пуговицы своего пальто, вероятно, вспотев. Её блёклые серо-голубые глаза смотрят в самую душу Итэра. — Поменьше ищи приключений на задницу и не забывай, что рядом есть мы. Если понадобится помощь, ты знаешь, к кому обратиться. Желаю, чтобы удача сопутствовала тебе везде, а судьба была более милосердна. Я погадала недавно, уверена, тебе понравится, что я сейчас скажу. Ваша встреча с Люмин гораздо ближе, чем ты думаешь. Точную дату не скажу, в течение двух-трех месяцев. В этот раз глаза больно пощипывает, и приходится пару раз моргнуть. Эта информация вселяет надежду. Скорее бы, вот бы дотронуться до сестры… Итэру плевать, даже если он почувствует всю боль её пережитых страданий, увидит всё собственными глазами и испытает на своей шкуре, ему неважно. Лишь бы вновь ощутить тепло её ласковых рук, почувствовать, как она с любовью разглаживает топорщившиеся волоски на голове Итэра, услышать резковато-терпкий запах лилий, который буквально въелся в её кожу… — Спасибо, — в горле оседает болезненный комок, который не получается сглотнуть. При этом Итэр счастлив. Два-три месяца это и далеко, и близко. Сам факт того, что они увидятся, уже означает многое. А он-то переживал, что она отправилась в Небытие! Мона ласково улыбается и накручивает локон блестящих иссиня-чёрных волос на дрожащий палец. Ей многие перестали верить, потому что предсказания частенько сбывались не совсем так, как ожидалось. До сих пор со Скарамуччей запутанная история, из-за чего Мегистус расстраивается и потихоньку начинает считать себя бездарной. На удивление, тот её не обвиняет и по-своему поддерживает, хотя большинство на его месте отвернулись бы от девушки. Скарамучча в очередной раз доказывал, что, какими бы колючками он не покрывался, сердце у него есть, и оно большое. Итэр продолжает верить в Мону. Узнавать свою судьбу не хочет, но видит всегда по её глазам, что там нечто пугающее. Она могла бы посвятить его в курс дела, но ему самому не хочется. Потому что, когда знаешь свою судьбу, особенно если она несчастливая, жить становится тяжелее. Ты каждый день ожидаешь чего-то плохого, тревожишься и зацикливаешься на этом. И, естественно, ничего не можешь поменять. Отстрочишь ненадолго, однако судьба при любых обстоятельствах настигнет тебя. Будто услышав его мысли, Мона поджимает губы и отводит взгляд. Сама знает, как всё устроено, но при этом пытается давать советы. Вместе с Ху Тао она разрезает торт и раздаёт салфетки, чтобы ими можно было аккуратно взять по кусочку. Скарамучче не предлагает, вероятно, в курсе, что тот ненавидит сладкое. Откусив кусочек торта, Итэр удовлетворённо мычит: в меру сладко и безумно вкусно, бисквит буквально тает на языке. Отдалённо напоминает тыквенный флан мадам Пин… Итэр встречается взглядом с Казухой, который сжимает в руках небольшой блокнот с наклейками-звёздами. «Тебе всегда нравилось, как я читаю рассказы, и мои хайку, несмотря на то, что я совершенно точно не профессионал и не претендую на звание хорошего писателя, — Каэдэхара расплывается в улыбке, пока его вкрадчивый бархатный голос шелестит в голове. — Я проанализировал твои вкусы и написал небольшой рассказ. Надеюсь, тебе понравится. И, как и другие, хочу пожелать, чтобы ты всегда оставался таким хорошим человеком, каким являешься сейчас. Ты очень помог мне за всё время, что мы вместе живём. Я тебя очень люблю и уважаю, пожалуй, ближе тебя у меня никого нет. Огромное спасибо, правда. Мы, конечно, в последнее время с тобой мало общаемся… Но ни разу я не сомневался в тебе. Я искренне верю, что в твоей жизни всё наладится. Не бывает плохого без хорошего. Ох, и раз уж меня слышишь сейчас только ты… Удачи тебе с Сяо. Не могу не отметить то, как он на тебя смотрит. Не торопись и ни о чём не жалей». — Зузу… — мягко произносит Итэр, заливаясь краской. Он одним глазком заглядывает в блокнот, понимая, что рассказ написан про его кошечку Пинки. Не выдержав наплыва чувств, парень прижимается к другу и заключает в объятия. Сердце глухо стучит о рёбра, изнывая от тоски. — Я тебя тоже люблю… — Хуясе, — ошарашенно роняет Скарамучча. Естественно, все поняли, о какой любви шла речь. Потому что ни от чьих глаз не могли скрыться чувства Итэра по отношению к Сяо. Разве что сам Сяо, может, не замечал очевидного или предпочитал закрывать на это глаза. Кто знает, что в его голове? К слову, о Сяо. Он подозрительно помалкивает и будто чего-то ждёт. Все остальные, закончив пробовать торт, многозначительно переглядываются и как по немой договорённости ретируются. Скарамучча и Тарталья явно уходят спать, потому что оба за последние полчаса зевнули раз тридцать. Гиперактивная Ху Тао слишком бодрая, чтобы резко захотеть спать, поэтому у Итэра возникают вопросы, почему она так резко ускакала на улицу, ухватив за ладошку Мону. Казуха, столкнувшись с проснувшимися и спустившимися Венти и Нортом, лишь машет рукой, прежде чем уйти обратно в комнату. — Ой-ёй, а чего за собрание с утра пораньше? — недоумевает Венти и склоняет голову набок. Его передние пряди, не заплетённые в косы, обрамляют его круглое розовое личико. Он одет в чёрную дублёнку, крылья аккуратно сложены за спиной. Перья после сна смешно топорщатся — Норт приглаживает их своей настоящей рукой. — У малыша Итэра день рождения, забыл? — ухмыляется Нистром и, чуть погодя, поздравляет: — Хорошенького тебе муженька. — Сяо, что ли? — хлопает глазами Венти, отчего и Сяо, и Итэр выпадают в осадок, краснея. Парень и не замечает чужого смущения, прокашливается, пару раз акает, словно подбирая ноту, и напевает поздравление, на ходу придумывает слова совершенно без запинки. Выходит не в рифму, зато очень красиво и мелодично. У Венти ангельский голос. Они вместе с Нортом заговорщически переглядываются и спешат на улицу, едва не сломав дверь. — Куда они побежали в такую рань? — Не знаю. Меня это не интересует. Наверное, за яблоками для Венти, — вздыхает Сяо и откидывается спиной на диван. Галстук под его свисающей с плеч кофтой разболтан, рубашка оголяет контур ключиц и пульсирующую венку на гладкой светлой шее. Чёрные волосы с изумрудными прядками, выбившиеся из низкого, явно наспех сделанного хвоста торчат в стороны. Хочется пригладить их рукой, зажать меж подушечек пальцев, накрутить на фаланги. Но Итэр останавливает себя, ставит локоть на спинку и открыто рассматривает друга, пялящегося в потолок. — Сяо. — М? — Тебе кто-нибудь нравится? Сяо смотрит на него из-под полуприкрытых трепещущих ресниц. Кадык его дёргается вверх-вниз. Боже, боже, боже, нет, Итэр пока не готов это знать. И признаваться тоже! — Эм, забудь… — Да, Итэр, нравится. Всё внутри на секунду перемыкает от сочетания в одном предложении слов «Итэр» и «нравится». Ещё немного, и рой бабочек отобьёт ему все кишки и прочие внутренности брюшной полости, ей-богу. А мозг и вовсе расплавится от объёма прилившей к лицу крови, — слишком уж жарко стало, хоть под ледяной душ вставай, не поможет. В глотке застревает вопрос «кто?». Впрочем, Сяо ловко переводит тему, и Итэр ему за это чрезмерно благодарен, иначе бы провалился под землю. — Я не умею в поздравления. Для меня непривычно говорить красивые большие речи, поэтому извини, что буду краток. С днём рождения, Итэр. Я рад, что в моей жизни появился такой яркий человек, как ты. Возьми. Он протягивает крохотное серебряное колечко с изумрудными камнями. Итэр едва ли не плывет, на лице смесь эмоций, губы его подрагивают не то от желания улыбнуться, не то от чего-то иного. — Это семейная реликвия. Или артефакт, как тебе угоднее будет называть. Необычный. Если тебе будет грозить опасность, сожми в руке, вот так, — Сяо невесомыми касаниями складывает пальцы Итэра в кулак и мягко сжимает, не убирая своей ладони. — Я почувствую. И смогу примерно знать, где ты. — Оно ведь как твоё? — осипло спрашивает Итэр, свободной рукой проводя по крупному кольцу Сяо на левом среднем пальце. Камней на нём нет, зато схожая, едва заметная гравировка. — Да. Сяо наглядно доказывает свои слова, сняв собственное кольцо и сжав его в кулаке — Итэр сначала ощущает досаду от того, что парень убрал руку с его руки, а затем кожу слабо обжигает теплом. Совсем немного похоже на то, когда ты трогаешь наэлектризованную вещь, однако гораздо приятнее. Или если потрогаешь погасшую секунд десять назад лампочку, — слегка обожжёт, кольнёт. Это ведь… парные кольца? У них, чёрт возьми, парные кольца. Осторожно подхватив своё колечко, Итэр надевает его на каждый палец, чтобы найти подходящий. И на указательный оно садится как влитое. Было, конечно, немного страшно, что не подойдёт, но в таком случае Итэр стал бы носить его на шее, продев цепочку. — Это мистера Чжун Ли? — Нет. Мамино. Неужто то, что на Сяо, принадлежит его отцу?.. — Спасибо, — расплывшись в улыбке, благодарит он. — Всегда пожалуйста, Итэр, — Сяо дарит ему такую же лучезарную улыбку, немного скованную, будто он делает это впервые. Бабочки стремительно заполоняют грудную клетку, отчего буйному сердцу становится теснее, и оно прыгает куда-то в глотку, выбивая весь воздух. Почему он решил подарить ему подарок вроде этого? Итэру казалось, то, что принадлежит твоим родителям, нужно хранить как зеницу ока. Что, если он вдруг потеряет кольцо? Не хочется, чтобы Сяо его возненавидел за это. — Не смотри на меня так, будто сейчас впихнёшь мне подарок обратно, — Сяо беспокойно барабанит указательным пальцем по своему бедру. — Всё нормально. Итэр, надень обратно. — Хорошо, хорошо. Я понял. Весь оставшийся день они проводят в комнате Сяо за просмотром «Гарри Поттера», которого так обожала Люмин при жизни. А Сяо и вовсе никогда не смотрел эту серию фильмов. И, конечно, чуть позже к ним заваливаются другие члены их компании, притащившие с собой три пиццы, одна из которых оказалась чертовски острой, кастрюлю морса, пластиковые стаканчики и половник. Ограбили кухню, как обычно. — Казуха? — недоумённо зовёт парня Ху Тао, когда тот, прищурившись, косится в сторону окна. В уголке стекло разбито, перекрыто газетами и чем-то меховым. Казуха лишь качает головой, набирает половником из порядком опустевшей кастрюли розовую жидкость с ягодами и наливает себе в стаканчик, угрюмо отпивая. Похоже, что неизвестный конфликт и напряжение между ним и Сяо были улажены, и потому теперь он присоединился к торжеству и даже перекинулся парой беззвучных фраз с хозяином комнаты. Тарталья со Скарамуччей тем временем дерутся за выбор фильма, который они посмотрят следующим. Ху Тао также присоединяется к драке и очень быстро выходит из неё победительницей, потому что Скарамучча случайно угодил ей локтем в глаз. Не хотел, наверно, иметь дело с Сяо и директором, если вдруг Ху Тао решит снять побои… Она бы, конечно, не стала так делать. — Будем смотреть ужастики, — командует девушка и что-то быстро печатает на клавиатуре ноутбука своего кузена. — Ну хоть не сопливая мелодрама, — фыркает Скарамучча, вполне довольный выбором фильма, когда на экране ноутбука появляется постер с названием. — Что ты имеешь против мелодрам? — щурится Тарталья и брякает донышком половника по затылку своего заклятого друга. — Боишься разрыдаться, как сучка? Скарамучча ответить не успевает. — Да вы ошалели все? У Итэра день рождения, он должен выбирать, а не вы, — подаёт впервые за долгое время голос Мона, что сидит подле такого же тихого, но улыбающегося именинника. Сяо тоже молчит: у него за прошедшие два часа глаз дёрнулся раз тридцать, не меньше. Выгонять не стал, но ему определённо не нравится хаос, который ребята учинили в его комнате. — Итэр, ты точно согласен смотреть это? Ты же и так плохо спишь… — Это всего лишь фильм. Реальность уж явно пострашнее всего, что будет происходить в вымышленном сюжете. Как же он ошибся… До самого конца фильма Итэр вжимается то в Сяо, то в Мону, которая, кстати, также вздрагивала пару раз и пряталась у него на плече. А ещё она врезала Скарамучче, решившему её напугать во время жуткого момента. Хотелось бы сказать, что это был самый лучший день рождения в жизни Итэра, но без Люмин всё кажется эфемерным. И всё равно он счастлив в этот день, рядом со своими друзьями.