Petrichor

Итэр целует Сяо — и мир исчезает. Растворяется и рассыпается на мелкие частицы. Исчезает шипение волн далеко внизу, бурлящей пеной обгладывающих камни. Исчезает тёплое мерцание покачивающихся вверх-вниз фонарей в море. Исчезает блеклый блеск луны и звёзды. Исчезает и тревога, трепыхавшаяся ежеминутно за грудиной. Остаются только губы, прижавшиеся к губам, его подрагивающие тонкие пальцы на чужом подбородке, мягкая хватка Сяо на его талии. К удивлению Итэра, Сяо не отталкивает его, а чуть отклоняет голову, моментально подстраиваясь. Они больно стукаются зубами, и Сяо сдержанно выдыхает, склоняется, чтобы их носы не соприкасались. Ему очень нравится. Поцелуй мягкий, неспешный, нисколько не пошлый. Простое, лёгкое касание губами. Но от него жарко, и сердце колотится сильно-сильно прямо в горле, и мурашки струятся по лопаткам вниз по позвонкам приятной щекоткой. Чужие руки сильнее сжимаю его бока, когда Итэр от неожиданности подаётся вперёд, поддаваясь импульсу и углубляя поцелуй. Точнее, пытаясь понять, как это вообще делается. На плечи падают первые капли дождя, ледяные и острые, точно иголки. Сяо отстраняется, приходя в себя, потом — резко отходит, ударяется поясницей о перила и прикрывает рот ладонью. Итэр касается собственных губ с нелепой улыбкой. Жжёт. И щёки пылают. И ноги дрожат. И дышать невозможно — внутри ворочается нечто тяжёлое, и этому никак не подобрать названия. Боже. Боже! Его не оттолкнули. Неужели… всё взаимно? Итэр вскидывает голову. Почему… Сяо смотрит так затравленно? Будто бы… Виновато? — Я… Сяо, ты мне очень нравишься, — спустя пару мгновений тихо и несколько хрипло проговаривает Итэр, смотря чётко в золотистые глаза, что слегка потемнели и превратились в тонкий ободок вокруг чёрных расширенных зрачков. Чуть отвернув лицо, Сяо как-то сконфуженно касается пальцами шеи, и, наверно, это стоит интерпретировать как степень смущения. Кончики ушей, практически не видимые под облепившими их волосами, кажутся красными. Сяо очень забавно выглядит, когда потяжелевшие от влаги пряди обрамляют его щёки. — …прости меня. — Что? — непонимающе спрашивает Итэр, когда Сяо ничего не говорит после своих слов. Его тело напрягается, как натянутая резинка. А уголки губ нервно дёргаются вверх. Лицо Сяо несильно искажено почти что блестяще скрываемой болью, и Итэр не совсем понимает, как трактовать его эмоции. Глаза парня едва ли на мокром месте, но гласят читаемо — он о чём-то сильно жалеет. Ощущение, что по собственной дурости упустил шанс всей жизни на нормальное общение с объектом его воздыхания, не покинет Итэра до самого гроба. — Полагаю, я неправильно воспринял твои… знаки в мою сторону, — хмыкает Гатри и безразличным взором окидывает тусклый диск спутника Земли, что сейчас заискивающе выглядывает кромкой из-за тучи. Ливень ощутимо режет нежную кожу, порядком покусанную холодом ночи. Итэр хватается озябшими пальцами за дрожащий подбородок, силясь остановить поток неистового постукивания зубов друг и друга. Не то от накатившего ледяной волной стресса, не то от того, что продрог до мозга костей. Итэр поглаживает руками предплечья в попытках согреться и с надеждой пытается выискать хоть какой-то проблеск нежности у Сяо, тотчас сжавшего челюсти. — Прости, я ведь парень. Наверное, я всё же… — Нет. Перед Итэром всё размывается — в глаза попадает холодная вода, и он встревоженно хмурится, всматриваясь и всматриваясь в мутное пятно, которое идентифицирует как Сяо. Боясь упустить его из виду. — Меня не волнует твой пол, иначе бы я избегал любые твои попытки со мной взаимодействовать физически. Мой отец, хотя и не родной, влюблён в мужчину. Думаешь, меня это оттолкнёт? — мягко говорит Сяо. Они стоят друг напротив друга. Вроде расстояние не большое, однако Итэр ощущает толстую крепкую стену между ними, которая отдаляет их с каждой секундой всё больше. Страшно услышать продолжение. Хочется спрыгнуть вниз, в море. Да, боже, даже эти неадекватные дельфины со своими брачными играми не пугают его так, как ответ Сяо! Пусть хоть изнасилуют, хоть утопят, не важно, лишь бы не переживать этот кошмар, в который он сам же и влип, наяву… — Прости. Я… Я просто не могу. — Что? — Мне надо побыть одному, — боль, сквозящая в словах Сяо, настолько явная, что на глаза накатывают слёзы. Кажется, словно его протыкают снова и снова раскалённым добела тупым ножом. А то, как Сяо исчезает в зелёной вспышке, режет по сердцу. В ушах шумит, пока Итэр пялится себе под ноги, разглядывает своё размытое побледневшее отражение, по которому бесперебойно бьют капли, пронзая насквозь. Он просто ушёл. Сяо взял и телепортировался. Итэр истерично смеётся, схватившись за плечи, потому что стало ещё холоднее. Не только снаружи — внутри тоже, будто лёд сковал каждую клеточку его внутренностей. И на что он, чёрт возьми, надеялся?.. Горячая влага скапливается в уголках глаз и проливается на землю, смешиваясь с дождём, и он никак не мог себя остановить. Солёные капли всё катятся и катятся по щекам, кожу которых начинает пощипывать, печь.

Не взаимно, не взаимно, не взаимно, невзаимноневзаимноневзаимноневзаимно

Итэр яростно трёт опухшие глаза запястьями, пока те не начинают ощутимо ныть, лишь бы избавиться от этого противного жжения, перестать слышать то, как громко сердце обливается кровью. Плечи сотрясаются от жалких попыток сдержать разрывающие его грудь всхлипы. Ненависть ко всему — от ответа на поцелуй и побега Сяо до собственной слабости — наполняет его до краёв. Но больше всего он ненавидит себя. Ненавидит то, что пытается даже сейчас оправдать Сяо. Ему ведь просто надо побыть одному. Его ведь не отвергли. Ненавидит ту крошку уродской и глупой надежды, которая затесалась глубоко и прочно в его разуме и постоянно нашёптывает, что, может быть, они будут вместе. И ненавидит особенно себя за то, что никак не успокоится, никак не уймёт истерику, пожирающую его точно цунами. Зачем, зачем поцеловал? Решил поиздеваться? Или так компенсировал отказ? По шее пляшут призрачные ледяные пальцы, и его поглощает волна тревожного возбуждения. Грудь сдавливает, а живот наполняется едкой, жгучей кислотой. Ты же стал сильнее, какого хрена ты сейчас ревёшь, как маленький ребёнок? Противоречивые мысли разрывают мозг в тиски — всё пульсирует, сжимается и ноет, ноет, ноет. Сдавленный хрип вырывается изо рта, когда дождь более не режет его дрожащую спину, а над ним возникает тень. Смотреть не хочется, кто там. Определённо не Сяо. Чей-то голос пытается пробиться сквозь толщу шума дождя — бесполезно. И тогда чьи-то обжигающие пальцы настойчиво трут его веки, заставляют оторваться от самобичевания, вернуться в жестокую реальность, обратить внимание. Скарамучча — по крайней мере, кажется, что это он, да и пахнет отчётливо никотином, — смотрит на него без осуждения и раздражения. Губы его шевелятся, а что говорит — не слышно. Итэра как в вакуум засунули и откачали весь воздух, отчего внутри тяжело и больно. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только затрястись и всхлипнуть. Его вжимают в плечо лицом, и Итэру остаётся лишь пачкать чужую, хоть и влажную, но чистую одежду собственными слезами. Тихо, не навзрыд. Сзади осторожно прижимаются, и по макушке бьют несколько капель дождя — видимо, зонт, который над ним держали, от неловкого движения качнулся. — Р–разве я не заслуживаю любви? — тихонько он спрашивает сам себя, нежели подоспевших Скарамуччу и Мону, обнимающих его. — Настолько надоедливый, что остаётся только сбежать?.. А потом Итэр заливается хохотом. Громким и булькающим. Цепкие пальцы Скарамуччи сжимают его сильнее, и парень валится коленями в лужу — ни морщится, ни трезвеет от резкого контрастного холода дождевой воды, что насквозь пропитала его кроссовки и штаны. Отрешённо стукается лбом о чужое тёплое лицо и затыкается, сквозь пелену рассматривает швы на ветровке, теребит в колотящихся от нервов руках «собачку». — Не реви. Он того не стоит, — всё, что слышит Итэр, прежде чем его сознание потихоньку начинает отключаться.

***

Просыпается парень уже на диванчике дома, который им снял Чжун Ли. Пахнет корицей и ещё какими-то пряными специями, и поначалу чудится, словно он очутился на кухне мадам Пин. Но через секунду перед ним возникает Мона в пижамных штанах и майке со звёздами. Волосы её собраны в небрежный пучок и липнут к лицу — наверно, не так много времени прошло с того момента, как Итэра вырубило. Мона протягивает ему какао молча, без жалостливых взглядов. Не задаёт вопросов, присаживается в кресло напротив и щёлкает по пульту от телевизора, морща нос от странных телепередач на экране. — Спасибо, — каркает Итэр и кривится от собственного голоса, что давит на уши. — Как я отрубился? — Я нажал тебе на одну особую точку на шее, — парень оборачивается на Скарамуччу, развалившегося неподалеку и поставившего щиколотку на бедро другой ноги. Итэр бы непременно посмеялся с его потрепанного, недовольного и насквозь мокрого вида, будь он в ином настроении и положении. — А то тебя немного начало заносить. Ну, понимаешь… Скарамучча изображает истерическое хихиканье Итэра, которое навалилось на него некоторое время назад, и парню становится стыдно до мечущихся беспокойных бабочек в животе. Мона злобно зыркает в сторону друга, но ничего не говорит, откинувшись устало на спинку кресла. — А Сяо?.. Скарамучча фыркает и закатывает глаза. — В душе не чаю, где он шл… — словив обеспокоенность на лице Итэра, парень поджимает губы и складывает руки на груди. — Серьёзно. Нет его здесь. Несколько часов как. И сомневаюсь, что появлялся. — Его комната пустая. Да и вещей он, вроде, вообще не брал, — подтверждает Мона, и Итэр только и может, что прикрыть глаза и тяжко вздохнуть. Его, кажется, отшили, но он продолжает переживать о Сяо. Что, если он гуляет под усилившимся дождём? А, может, на него вообще накатили мысли о прошлом, ведь они обсудили некоторые ужасные нюансы его детства? Невольно вспоминается гадание Моны: «Вы с этим человеком знакомы, но, думаю, неинтересно сразу узнавать, кто он, я права? Вас ждут сложные отношения, много боли испытаешь ты. Однако, в конечном итоге, вы будете вместе». Про Сяо ли это? Или, возможно, в будущем Итэра его вообще не намечается, и речь шла о другом человеке? А потом в голову ударяют другие её слова: «Я… не могу сказать, что тебя ждёт, это слишком… ужасно. Не геройствуй, иначе погибнешь». Ну да, точно. О будущем не стоит задумываться лучше. Иначе тревога сожрёт его с потрохами. — Боже, не делай лицо, будто сейчас снова заревёшь, я не выдержу, — просит Мучча, выдёргивая друга из вороха запутанных, не самых хороших мыслей. — Видел бы ты Скарамуччу, когда мы нашли тебя одного, — хотя Мона и пытается поддеть его, но в её голосе слышится толика горечи. — Завались. — Он за тебя переживает. — Мона, ты сука. — Да ладно тебе, хоть сейчас будь собой, а не натягивай маску озлобленной псины. Пожалуйста. Итэр жмурится до цветастых пятен под веками и массирует ледяными пальцами виски. — Не ссорьтесь, — говорит он и наконец притрагивается к остывшему сладкому какао. Тепло — не физическое — окутывает его изнутри, и парень немного расслабляет напряжённые плечи и лишь сейчас замечает, что сидел, как натянутая струна. Щёки покалывает, как и кожу вокруг глаз, от пролитых слёз. Наверняка все веки красные и опухшие. — Я же вам не испортил настроение? — Настроение испортил разве что трус-Сяо, — хмыкает Скарамучча. — Нет, Ит, всё хорошо. Главное — твоё состояние, остальное неважно. Пока вы… разговаривали, я встретилась ненадолго с родителями. Итэр радуется возможности переключить внимание на другое, поэтому участливо спрашивает: — И как они? — О, всё хорошо. Поговорили о том о сём да разошлись. Вроде бы дела у них сейчас получше, — Мона переплетает свои пальцы меж собой и складывает на них подбородок, стреляя глазками в наблюдающего за мухой Скарамуччу. — Представляешь, этот даже спокойненько отвечал на их вопросы и не огрызался. Мама сказала, что он милый мальчик – я бы поспорила! И он… В неё летит тапок, и Мона ненадолго замолкает. — Лучше скажи, что делать будем, — фыркает парень и дёргает верхней губой, когда на его колено присаживаются две мухи и начинают раздражающе громко жужжать друг на друге. Секунда — и их давит кулак из сгустка тьмы. — Если у тебя обламывается секс, то другим вовсе необязательно его прерывать, — в серых глазах Моны читается лукавость, тогда как её губы сворачиваются в тонкую полосочку от сдерживаемой ухмылки. — Иди нахуй. — Обязательно. — Ты перебила меня, — цыкает Скарамучча и, сделав с помощью своей способности теневой комочек, начинает подбрасывать его до потолка, лишь бы унять нервозность. — Предсказание твоё. Идеи? Плечи Моны сразу поникли, и она, встав с кресла, яростно всплёскивает руками. — А что мы можем сделать? От судьбы не убежать. — О чём речь? — напоминает о своём участии в диалоге Итэр, облизнув губы. Взгляд его цепляется за красивое колечко на пальце, и желудок вновь неприятно сжимает. — Я же тебе гадала, — напоминает Мегистус про Хэллоуин, — «Тебя ждёт нечто ужасное, можешь умереть». Знаю, формулировка была иная, просто так четче выражается посыл. — Помню. И что, это «нечто ужасное» случится завтра? — Итэр бы непременно удивился равнодушию в своём голосе, если бы не устал. Кажется, скажи ему кто, что его сейчас загрызёт канбрис, и он бы расставил руки в приветственных объятиях для псины. — Нет. Не могу определять временные рамки по своим гаданиям. Разве что время года, но, чтоб ты знал, на нашем острове с апреля по сентябрь всё одного цвета, — она перехватывает импровизированный мячик Скарамуччи и сжимает в кулак, отчего тень ниточками расползается по её коже, проскальзывает сквозь пальцы, как нечто жидкое. А потом вновь оказывается у Скарамуччи, нахмурившегося и отвернувшегося к окну. — Так вот, это событие следует в течение какого-то периода времени после сегодняшнего. — Значит, всё идёт согласно сценарию твоего предсказания? — теперь уже Итэр заинтересовывается, отставляет кружку с какао на столик и откидывается на диван. Может, всё всё же будет хорошо? — М–м, почти. Диалог с Сяо… Он не должен был уходить, — она заламывает пальцы и покачивается на носках, будто провинившись. — Сейчас не об этом. Главное — твоя безопасность. Предупреждаю заранее — в ближайшее время в лес ни ногой. Разве что на тренировочную площадку и прочие уроки на природе. — Что такого в лесу? Уже давно ничего плохого не происходило. Да и директор тщательнее проверяет границы… — Там смерть, Итэр. Всё, что я могу тебе сказать. Не ходи туда. Только с кем–то. «Не геройствуй, иначе погибнешь». Холодок вновь ледяными осязаемыми пальцами проходится по загривку, закрепляясь на шее и вонзаясь под кожу. Следует послушаться её… Но почему событие поменялось? Почему Сяо ушёл? Чёрт, опять его имя в голове зарябило… Возможно, с её даром что-то не так? Предсказывала Скарамучче смерть уже давно как, а он сидит, целёхонький, бодренький и всё такой же злющий. Не хочется думать плохо о Моне… Только если… — Ты ничем не болеешь? — В смысле? — девушка недоуменно хмурится и сжимает предплечья ладонями, точно ей безумно холодно. — Ну, таблетки никакие не принимаешь? — уточняет Итэр. — Думаешь, она наркоманка? — ухмыляется Скарамучча и растворяет теневой шарик щелчком пальцев, подаётся вперёд, рассматривая обоих друзей. — Ты дебил? — не понятно, у кого Мона спрашивает, но в её словах сквозит укор. — Да, есть одни таблетки, успокаивающие. — Министерские? Мона неуверенно кивает. — Серьёзно? Покажи–ка, — улыбка пропадает с лица Скарамуччи, и он выжидающе пялится на девушку, которая пару секунд стоит в ступоре, прежде чем уходит в свою комнату. Вернувшись, Мегистус протягивает ему прозрачный пузырёк с нежно-розовыми вытянутыми капсулами. Лицо Скарамуччи мрачнеет. Он жуёт губы, собираясь силами, и кривится так, будто ему в рот запихали кислый-прекислый лимон. — Эи такие же принимала. — И что это значит? — Выкинь нахуй, вот что значит. — Мне их врач прописал, это обязательно надо пить… Мона тянется за своими таблетками, но Скарамучча вырывает их обратно. — Какой врач? Бай Чжу? — Н–нет… Его звали… — на лбу Моны проступают морщинки, когда она напрягается, силясь вспомнить врача. И без того светлая, её кожа бледнеет сильнее. — Я… не помню его имени. Скарамучча злобно усмехается. — Тогда заруби себе на носу, единственный врач для тебя — Бай Чжу, — не успевает Мона и рта раскрыть, как пузырёк влетает в стену. Громкий звон разбитого стекла проезжается по ушам, и розовые капсулы рассыпаются в разные углы. — Нахуй тебе вообще успокоительное? — Я плохо сплю, — раздражённо цедит сквозь зубы Мегистус, разглядывая с тоской своё бывшее лекарство. — С этими таблетками кошмаров меньше, и… Почему я вообще объясняюсь?! Итэр, к чему был вопрос? — Эм… — Гатри тушуется под двумя парами глаз. Ему неловко, что на него внезапно обратили внимание. Как будто весь гнев сейчас выльется именно на него. — Макото, сестра Скарамуччи, сказала, чтоб мы не принимали лекарства, созданные Министерством. А у меня предположение, что таблетки как–то влияют на способности. Почему через барьеры Эи проникают девастаты? Это невозможно. И почему у Скарамуччи до сих пор туман в будущем? Вероятно, постоянный приём этого «лекарства» как-то притупляет дар или же, наоборот, делает его неподконтрольным хозяину. — Хорошая теория, но у всех девчонок, которым я гадала, всё сбылось, — холодно сообщает Мона и, покачав головой, уходит. Скарамучча и Итэр молча переглядываются. — Она обиделась, — говорят они одновременно и тоже расходятся по комнатам.

***

Возвращались в школу они без Сяо. Его не было ни утром, ни на корабле, ни по пути обратно. Итэр жутко переживал, и ему оставалось лишь надеяться, что с другом всё в порядке. Мона, кажется, на них не обижалась. Поутру таблеток и осколков уже не было в гостиной, и, благо, они оказались в мусорке, а не собранные в другую баночку. Вероятно, Мона доверилась им. Сяо Итэр увидел у кабинета директора, и только он собирался к нему подойти и как минимум поздороваться, как тот поспешно отвернулся и зашёл к своему отцу, опустив голову. Что-то внутри лопнуло тогда. Но надежда, хоть и хрупкая и продавленная во всевозможных местах, сохранялась. Ему просто нужно время. Итэру хотелось обговорить всё с Тартальей, возможно, через Чжун Ли можно выведать какую-то информацию, но тот отмахивался и просил обсудить позже, потому что был занят. Занят своими чувствами. Своей радостью. И братом. Впрочем, Итэр его не винил. Наверно, поступил бы так же. Наверняка… В первый день после возвращения он так и не смог добиться встречи с Сяо. Будто тот нарочно его избегал. И это ощущалось не хуже ржавого изогнутого ножа под дых. Ему просто нужно время – решил Итэр и достал свой скетчбук, заметки и доклад о девастатах, одолжил у Казухи красные нити и стал закреплять всё на стене булавками, забив на то, что на обоях останутся дыры. Подводил каждые общие черты нитками друг к другу, выискивая упущенные новые и важные детали. Во второй день у них была тренировка у мистера Рагнвиндра. Итэр пару недель назад договаривался с Сяо, что они будут в паре, но, придя, увидел его в компании Ху Тао. Дилюк же поставил его против Рэйзора. Тот был младше и казался хилее Итэра, однако нехило так долбанул его током, впоследствии долго-долго извиняясь за ожоги на теле Гатри. Ему было плевать, и он даже не пошёл к Бай Чжу за заживляющей мазью, чтобы облегчить жуткое жжение в коже. Более того, Итэр периодически сам давил на полученные раны, лишь бы заглушить внутреннюю боль. Всякий раз, как видел Сяо. Всякий раз, когда тот, бегло на него взглянув, разворачивался в противоположную сторону и уходил. Ему просто нужно время. Итэр уже тупо пытался себя в этом убедить. «Пожалуйста, помажь ожоги, – просил его всячески Казуха, который возвращался в их комнату только ближе к вечеру. Он видел состояние лучшего друга, приносил ему чай, сладости, старался отвлечь своими рассказами и успокаивающе поглаживал по спине. – Я не знаю, почему он так себя повёл. Не вини себя. Ты вообще ни в чём не виноват. Поспи.» Но Итэр толком не спал. Лежал в одиночестве на кровати, несмотря на соблазн перелечь к тёплому боку Казухи, и прожигал взглядом узоры на обоях. Водил по ними пальцами, надеялся даже, что придёт какой-нибудь уродливый мертвец и будет на него пялиться. Дожили. Он мечтал лежать в страхе, нежели разлагаться от тяготящих сердце мыслей… Когда Казуха абсолютно точно пребывал в состоянии глубокого сна, Итэр вставал, зажигал свечу и подходил к своей импровизированной доске с уликами. Небрежно отрисовывал фигурирующих в «деле» лиц, по типу позапрошлого директора школы Святого Моракса, Люмин, бывшего Соры, Макото и даже незнакомого доктора, который выписывал странные лекарства для Эи и Моны. Глаза жгло от недосыпа, накрывало мутной пеленой, но он усердствовал, штудировал, лишь бы добиться чего-то. Взгляд каждый раз падал на листок, от которого шла красная ниточка до позапрошлого директора, «девастатов можно убить». От этой заметки шла ещё одна нить, но обрывалась она пустотой, никуда не уходя. Итэр цеплял её, дёргал, выискивал хоть что-то – без толку. Никаких зацепок. Потом он долго-долго смотрел на портрет почившей Люмин, и губы его дёргались, руки покрывались мурашками, и ему становилось хуже. От неё шло несколько ниточек, одна из которых шла к неизвестным родителям, а другая – к её дару, который также был под вопросом. От безысходности живот наполнялся едкой кислотой, а желание взвыть возрастало. На третий день всё лишь усугубилось. Завтракал и обедал он один. Все были заняты. О Сяо и вовсе было нечего сказать – он всё так же избегал Итэра и проводил всё больше времени с Ху Тао, которая, кажется, порывалась что-то сообщить, но делала жалостливое лицо и уходила. Без её шуток, чёрного юмора и извечной усмешки дышать становилось тяжелее, будто Итэр вовсе не знал эту сторону Ху Тао… Мона заболела. Скарамучча проводил всё время на тренировочной площадке, силясь, наконец, довести свой дар до идеала. Кажется, в этом году он планировал закончить школу и «смыться нахрен из этой дыры», как он сам же и выражался. Интересно, чего он там оттачивал, если владел им едва ли не в совершенстве?... Теперь в голове настойчиво маячило: «У тебя нет настоящих друзей, Итэр. Ты никому не нужен». Врезалось в мозг острыми когтями, рвало его на куски, проникало в самые глубины истерзанного сердца. И тёплые объятия Казухи тоже не спасали, потому что, чёрт возьми, он всегда появлялся только под вечер, когда Итэра уже поглощала тревога с концами. Сяо просто нужно время. Ты ему нахрен не сдался, лишь обременил его своими чувствами и разрушил вашу дружбу.

Зачем оправдывать?

Его поступки говорят сами за себя.

Ты его раздражаешь. Бесполезный нытик, который ничего не способен сделать.

Твой дар тоже бесполезен. Он не защитит тебя. Просто убьёт.

Почему умерла Люмин, а не….

Он яростно втыкает булавку в стену и тянет за красные нити, вырывая заметки, что летят на пол, путаются, превращаясь в алый ворох бесполезного мусора. Злые слёзы застилают глаза, и парень швыряет свой скетчбук в дверь. Несколько страниц, что и без того держались на одних соплях, вырываются из-под тонкой обложки. Итэр хватает их и, видя Сяо, разрывает на мелкие клочки. Ожоги на пальцах режет, и жидкость, скопившаяся под повреждённой кожей, вытекает. Его всего трясёт. Итэр хватается за волосы и садится на корточки, невидящим взглядом тычась в пол. Перед ним – пелена красного. Он сжимает голову, тянет себя со всей силы за пряди, силясь отвлечься, перекинуть внимание на физическую боль. Тонкие волоски, как лезвия, впиваются в ожоги на пальцах. Его не учили справляться с тревогой. Если ему было плохо, то успокаивала Люмин. Сейчас её рядом не было, как и его «друзей». Он совсем один, хватает ртом воздух, но тот, кажется, не поступает в легкие, оставаясь где-то в глотке тяжёлым комком. Ноги и вовсе не держат, и Итэр падает уже на колени. Булавки впиваются в штаны. Ему срочно нужен свежий воздух. Срочно. Шатаясь, парень подрывается на ноги, больно стукается предплечьем о стену, когда его заносит, и мчится вслепую к окну. Дёргает за ручку и высовывается наружу. Изо рта вырывается приглушённый хрип, стоит тёплому весеннему ветру ударить в лицо. Щёки, нагретые солёными слезами, обжигает. Почему, почему он такой слабый? Он ведь так вырос за время пребывания в этой школе… А в итоге оказался в той же точке, откуда начинал… Слезы, что льют без конца, размывают скопившуюся грязь на отлив. Итэр рассматривает влажных змеек, прежде чем поднять взгляд и уставиться на кромку леса, что выглядывает из-за ворот. Мелькает золотистое пятно. Он трёт глаза, не веря увиденному. Фигура, облачённая в белое платье, не спеша идёт в сторону леса. Предостережение Моны напрочь вылетает из головы. Чёрт, там Люмин, он обязан пойти к ней, и никакие угрозы ему не помешают! Ведь она же говорила, что они скоро встретятся. Итэр даже не переодевается, бежит в своих пижамных штанах и футболке на первый этаж, едва не сбивая с ног недоумённо улыбнувшегося Норта, и выскакивает на улицу. Воздух обжигает лёгкие. Ещё немного – и он обязательно их выблюет, но надо бежать. Оказавшись за воротами, Итэр долго всматривается в лес, словно сестра ему почудилась от безнадёги. Отрывисто дышит, сжимая ворот футболки и оттягивая её, потому что жарко и тяжело. Его мутит. А внутри вновь нарастает тревога. Её щупальца буквально можно ощутить на теле. Где-то в глубине отчетливо виднеется белый цвет, и он, помявшись, вновь переходит на бег. Тревога молоточком бьёт «не иди», однако Итэр не слушает её, погружаясь всё дальше вглубь. Всего есть несколько проходов в лес. Два безопасных, ведущих к тренировочной площадке, а оттуда уже к озеру и к пирсу, и третий, куда мало кто суётся. В основном те, кто по нему ходит, вскоре разворачиваются обратно. Итэр осенью сюда забрёл и наткнулся на канбрисов и раненного Сяо. Сомнения заставляют его нервно оглядываться, когда тропинка постепенно исчезает, а деревья растут плотнее. Зачем Люмин сюда надо? Хочет что-то показать? Ветви над головой всё сильнее прилегают друг к другу, и становится темнее. Солнце уже начало заходить за горизонт, но было пока светло. Однако в глубине леса, естественно, его лучи не достают до земли. – Люмин? Под ногами раздаётся хруст, и он отрешенно пялится на большую обглоданную кость. В животе скручиваются кишки, и Итэр прикрывает рот ладонью, чтобы предотвратить волну тошноты. – Люмин? – повторяет он уже громче, убирая кроссовок с кости и проходя дальше. Разве его сестра завела бы его в такую опасную глубь? В темноту? Он начинает озираться по сторонам, потому что более не видит никакое белое платье или блестящие светлые волосы. Только тонкие уродливые стволы деревьев и жуткие крючковатые ветви, обхватывающие друг друга. На них даже листвы нет, а кора и вовсе какая-то обуглившаяся. Неужели ему почудилось?... Надо возвращаться… И тогда до него доходит, что он не знает, куда идти. Все окружающие его деревья абсолютно идентичны. Следов обуви нигде не видно, потому что земля устлана корнями и костями. Истеричный смешок вырывается из глотки, и Итэр опасливо прислоняется спиной к дереву. Руки и ноги колотит дрожью, пока холодок окутывает каждую клеточку его тела.

«Там смерть, Итэр. Всё, что я могу тебе сказать. Не ходи туда».

«Там смерть, Итэр».

«Там смерть».

С бешеным беспокойством он всматривается в каждый корень, напрягает память, лишь бы вспомнить, откуда вообще пришёл. Дышать становится невозможно, когда он ощущает чей-то пристальный взгляд. Очень пристальный, от которого сердце замирает. До него доносится запах разлагающегося мяса, и он боязливо оборачивается. Со стороны вновь слышится хруст, и это уже не под его ногой. С острых зубов капает вязкая жидкость, и Итэр встречается взглядом с девастатом. Тот разгрызает чей-то череп – на нём осталось немного лоскутов кожи, из глазниц торчит белок глаза, свисающий на ниточке мышц, – и пялится ему точно в глаза. Желудок содрогается, и желчь, подступившая к горлу, выходит из Итэра. Он отшатывается и натыкается спиной на что-то костлявое. Оборачиваться страшно, но страшнее не знать, что же сзади… хотя он догадывается. Второй девастат с раскрытой пастью стоит близко-близко, склонившись к его голове. Жёлтые склеры глаз покрыты красными нитками лопнувших капилляров. Редкие волоски плотно облегают обтянутый едва ли не чёрной кожей уродливый череп. Громадная рука с длинными когтями держится за тоненькое дерево. Итэр прослеживает взглядом за второй, почти не дыша.

«Там смерть».

Боковым зрением он видит ещё ниточки волос неподалеку, и, вскинув голову, он снова ощущает приступ тошноты. Третья тварь свисает с дерева и царапает когтями ствол. Глубокие порезы на коре заставляют биться тело в конвульсиях от страха. Их трое. Трое. Нет, четверо. Какие-то посветлее, какие-то тёмные и облезлые, толком не различить оттенок «кожи», если так можно назвать куски, обхватывающие изуродованные конечности. Чей-то голос нашептывает: беги. Разве возможно убежать?... Послушавшись, он дёргается с места, на ходу обхватывая вспотевшими ледяными пальцами кольцо, что подарил ему Сяо. «Если тебе будет грозить опасность, сожми в руке». Сжать он не может, потому что боится потерять в спешке, однако, кажется, Итэр чувствует тепло, исходящее от серебра. Надеяться на Сяо – самое бесполезное, что он может сейчас сделать, но он хотя бы попытается. Вряд ли Сяо успеет, если, конечно, будет искать. Он ведь никого не предупредил, а единственный, кто его видел – Норт… Он так и умрёт? Один-одинёшенек? Споткнувшись о корень, Итэр задыхается, изворачивается, лишь бы не рухнуть, и вскрикивает, когда перед ним возникает громадная туша девастата. Они ведь… быстрее. За счёт длинных конечностей им ничего не стоит добраться до него. Когтистая лапа отбрасывает его, и он больно бьётся ухом о дерево. Морщинистая кора обжигает нежную кожу щёк, и парень слышит тихий звон. На мочке уха ощущается легкость, и Итэр испуганно трёт пальцами опустевшее местечко. Горячая влага скапливается на подушечках, и он оторопело смотрит на них. Его серьга… Когда на него вновь обрушиваются когти, он перекатывается, весь сотрясаясь от вида того, как легко крошатся толстые корни деревьев. Встать Итэр не успевает. Икру прожигает пронзительная острая боль, которую он никогда в жизни не испытывал. Острые зубы разрывают плоть и мышцы, и Итэр вопит, заливаясь слезами и силясь вырваться из хватки. Его охватывает волна непонятных ощущений, от которых и рвёт, и закатываются глаза. Прокушенная нога немеет, и он, сквозь кровавую пелену всматривается в морду девастата, что тащит его куда-то, не размыкая челюсти. Последнее, что он видит, – слабое свечение неподалеку. – Т-так вот что ты чувствовала… когда умирала…

***

– Вы не видели Итэра? – не здороваясь, врывается в кабинет Скарамучча. Выглядит он, мягко говоря, встревоженно. Хотя и пытается скрыть это за гримасой раздражённости, когда встречается взглядом с Тартальей. Сяо, сложив руки на груди, неловко отворачивается. – Нет, – качает головой Тарталья и отставляет в сторону кружку с чаем. Чжун Ли, сидящий возле него, вскидывает бровь в немом вопросе. – В его комнате погром, – когда ему никто не отвечает, он повышает голос и злится сильнее. – Итэр и погром – вещи несовместимые. Казуха тоже не знает, уже всю школу перерыл вверх дном. Встревоженно моргнув, Сяо не сразу ощущает пульсирующее тепло на среднем пальце левой руки. Вскакивает с кресла и пытается различить, насколько далеко находится Итэр. Не стоило его вообще избегать. Надо было ответить чётко, попросить подождать… а он поступил по-свински, хоть и видел его расстроенное лицо и заплаканные глаза. Слишком долго разбирался с самим собой… – Я проверил озеро и тренировочную площадку, душ, его там тоже нет. Скарамучча замолкает, когда дверь скрипит, и в кабинете показывается растрепанная макушка Норта. Он пялится некоторое время на собравшихся здесь людей, прежде чем расплыться в улыбке: – Вот вы где. Итэр, зарёванный, убежал в лес. Скарамучча зеленеет и сжимает руки в кулак, прежде чем наорать на Сяо: – Блять, ебучий ты трус, из-за тебя он сдохнет! Внутри Сяо всё холодеет, и он, поджав губы, собирается ответить, но Скарамучча быстро перемещается в тень и исчезает. – Боже, что происходит, – не понимает Тарталья, тоже поднимаясь со своего места, готовясь мчаться в лес. – Кажется, у Итэра большие проблемы. Ну, знаете, смерть, – пожимает плечами Норт и, посмотрев на Сяо, советует: – Не потеряй хотя бы его. И эти слова ударяют по больному. Сяо ничего ему не отвечает, представляя перед глазами опушку леса и растворяясь в изумрудных искрах. Итэр в опасности. Смертельной. Он не имеет права потерять его. И так уже многие погибли… те, что были дороги ему. Проклятие ли это? Судорожно выискивая глазами золотистые волосы, Сяо бежит по лесу, по той части, где никого обычно не бывает. По остаточным ощущениям от артефакта, место нахождения Итэра приближается. Где-то неподалеку. Но тепла Сяо более не испытывает. Только холод. У него страшное предчувствие. Холод от кольца – очень плохо. Он ускоряется и едва не влетает в кого-то. Скарамучча. Он стоит, не двигаясь, и смотрит себе под ноги. Что-то сияет. Сяо не сразу понимает, что это. А когда до него доходит, то становится поздно. Всё внутри разрывается. Серьга с золотыми камушками переливается тёплым светом, залитая кровью. Засохшие коричневатые пятна размазанными полосами и брызгами уходят вдаль, а потом прерываются. Стволы деревьев истерзаны чьими-то когтями, корни – разорваны.