Petrichor

Все окна наглухо занавешены плотной тканью, оттого в кабинете мифологии царит полумрак, и лишь доска подсвечена яркими белыми лампами — привлекает внимание к огромному развёрнутому на ней свитку. Сегодняшнее занятие Итэру не интересно. Он уже вычитал, наверное, всю возможную информацию про кахату, потому предугадывает каждую следующую фразу преподавателя. Сперва казалось, что невозможно растянуть историю про один лишь вид существ на целый час, но как же он ошибся. Монотонная протяжная речь временного учителя из Министерства усыпляет, и Итэр уверен, что сумел бы гораздо быстрее выдать нужный материал — от ореола обитания до внешнего и внутреннего строения «бегунов». Пожалуй, единственным новым фактом для него стало то, что кахату каждый год сбрасывают свои сточившиеся о камни зубы и отращивают новые. — Жаль, что люди так не могут, — иронично подмечает Норт, качаясь на стуле, — ещё один такой поединок между Скарамуччей и Эи, и им обоим эта примочка бы пригодилась. Хорошо, что сама Эи этого не слышит, зато Скарамучча, вспылив, едва не ввязывается в драку. Благо, его вовремя останавливают. Но и это не может развеять всеобщее уныние. Итэр же вовсе едва не засыпает спустя первые минут десять и теперь, как может, старается бороться со скукой и покалывающей рукой, которая то и дело сама принимается играться с зелёным камушком, обматывающим чужой дневник. Противостоять желанию заглянуть внутрь мешает только совесть, и та уже сдаёт свои позиции, вероятно, усыпляемая лишённым какой-либо интонации голосом мужчины, имени которого Итэр не запомнил. Опасения лезть в чью-то личную жизнь и наткнуться на то, чего не следовало бы, отходит на второй план спустя ещё минут десять, и Итэр нащупывает первую мягкую закладочку, оставленную Нортом чуть дальше центра всего дневника. Страницы не разлинованы, однако почерк довольно аккуратный и ровный, и даже те слова, что на первый взгляд кажутся непонятными, со второго-третьего раза легко разобрать.

***

«13 ноября. Не припомню, чтобы такое бывало раньше. Прошло уже два месяца с начала нового семестра, но сегодня привезли новых учеников. Их трое, два парня и одна девушка. Мистер Рагнвиндр когда-то упоминал, что тех, в ком пробуждаются способности, если учебный год уже начался, оставляют дома до следующего набора, но, если им требуется экстренная помощь, отправляют в специальное учреждение. Со мной было так же, приёмная мать держала меня дома, пока не пришло время отправляться на учёбу. Я слышал её разговор с Доктором и думал, что это из-за моих родителей и времени, проведённом в приюте. Тогда я не придавал этому значение, но способность была нестабильна. Почему тогда она не отправила меня сюда раньше? Или в спецшколу? Я видел этих ребят сегодня, и не скажу, что их способности бесконтрольны. Только сейчас пришла мысль! Возможно, их просто перевели из другой школы? Почему я вообще думаю об этом? Как глупо.»

***

«14 ноября. Их не переводили из другой школы. Тех ребят. Сегодня один из них заговорил со мной… Он красивый. И у него интересная способность, гораздо лучше моей. Я никогда не видел таких красивых цветов. Он вырастил его буквально на пустой местности, при этом сказал, что проявилась эта способность совсем недавно. Я не спросил, было неловко, но, может, они дети кого-то из Министерства? Тогда бы это объяснило, почему их приняли уже после начала учебного года. Вряд ли удастся поговорить с ним ещё раз, а жаль. Может, он и заговорил со мной первым, но, наверное, ещё просто не знает обо всём, что творится. Скоро он начнёт сторониться меня, как и все остальные. Я уверен. Так происходит каждый раз из года в год. Новички доверчивые и глупые…»

***

«20 ноября. Его зовут Триан — того новенького с хлорокинезом. Или это фитокинез? Оба понятия подходят, но я ещё не до конца разобрался в их отличии. Хочу узнать больше. Наверное, я просто завидую его способности. Хотя кого я обманываю? Точно завидую, мне всегда нравились цветы, я помню, какие выращивала мама возле дома. Хотя они не были такими красивыми, какими их создаёт Триан… Мистер Альбедо говорил, как плохо не принимать себя и свои способности, но это не значит, что отрекаюсь от самого себя, просто всё равно завидую. Не могу перестать думать об этом. Не знаю, как у других, но мне она причиняет боль. Не хочу больше это испытывать. Хотя всё это не имеет значения, пока Триан продолжает со мной общаться. Глупо так говорить, мы же общались всего несколько раз, и то недолго. Но я постоянно думаю об этом. И странно то, что он смеётся каждый раз, когда я поднимаю эту тему. Иногда кажется, что он просто издевается, но я не хочу так думать. Только не о нём. Такое чувство, что я начинаю сходить с ума. Это напоминает эйфорию. Наверное, я просто слишком давно не общался с кем-то, кто был бы со мной таким открытым и дружелюбным. Раньше думал, что мне плевать на всех, но сейчас я даже не знаю, как это описать. Я и не думал, что буду скучать по кому-то, по общению.»

***

Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, Итэр отрывает взгляд от страниц. Привыкшие фокусироваться на буквах в полумраке глаза начинают слезиться, и парень несколько раз моргает и осматривается. Благо, прожигающий его взгляд принадлежит не преподавателю, погружённому в свой нудный текст — он добрался до перечисления всех пород камней и минералов, которые добывают кахату. Но уже спустя пару секунд от затылка по спине пробегает дрожь. По-прежнему покачиваясь на стуле, Норт буравит его своими лисьими глазками. Поняв, что Итэр его заметил, Нистром расплывается в хитрой улыбочке, всем своим видом выражая некое ликование от того, что тот сдался и полез-таки вычитывать чужие секреты. Итэр немедленно захлопывает дневник, пряча его под стопку учебников, будто ничего и не было, а Норт тихонько хмыкает и лениво возвращает взгляд на подсвеченный на доске свиток. От него так и веет аурой собственного превосходства и ликования. До конца занятия Итэр больше не притрагивается к дневнику, и полудрёма постепенно окутывает его, пока сидящий позади Скарамучча не тычет ему в спину ручкой. — Э, Спящая красавица, хорош слюни пускать, звонок уже был. И ты как хочешь, а я сваливаю. Пусть Синьора из меня хоть все потраха вытащит, ещё час этой нудятины я не вынесу. Как никогда прежде Итэр с ним солидарен и, последовав примеру, сбегает в свою комнату, чудом не напоровшись на какой-либо комментарий от Норта. Казуха ещё не вернулся, их расписания слегка отличаются, потому тот должен находиться на занятии мистера Альбедо, и нельзя не сказать, что Итэр ему не завидует. Он бы предпочёл провести весь день в кабинете алхимии, чем спать за неудобной партой под унылый бубнёж неизвестного мужчины с козьей бородкой. После обеденного перерыва он прибрался за собой в библиотеке, и возвращаться туда, чтобы вновь загромождать стол и биться о него головой, желания не возникает. Вместо этого он закидывает учебники под стол и, замотавшись в шалашик из одеяла, двумя пальцами дёргает за бархатную обложку злосчастного дневника. Норта здесь нет, и теперь ничего не стесняет его продолжить бегать по закладкам меж страниц. Раз начал, что с того, если почитает ещё немного? Это ведь не критично. Смущает лишь одно! Вычитанные ранее строки мало вяжутся хоть с какой-то информацией о девастатах и больше напоминают заметки о растущей влюблённости. Совать свой нос в столь личную информацию до ужаса неловко, и только назревающее предположение, что с юношей, о котором пишет автор, могло произойти то же, что с его дорогой Люмин, подталкивает его раскрыть дневник на очередной отмеченной странице. Дата в углу не указана, а почерк заметно размашистый, как если бы этот человек писал второпях, на эмоциях.

***

«Он… Я… Он сказал, что я ему нравлюсь! Боже, надеюсь, этого никто больше не слышал! Такое ощущение, будто я схожу с ума! Но когда он взял меня за руку… Я никогда не чувствовал ничего подобного! Боюсь признаться, но, возможно, я тоже испытываю к нему чувства?»

***

Щёки горят, и Итэр уверен, что он покраснел. Как-то жестоко со стороны Нистрома выделять подобные записи. Зачем? Радует, что Казухи нет рядом. Пусть он до сих пор не может прочитать чужие мысли, подметить чужое волнение определённо бы смог. Перелистнув несколько страниц, Итэр с бешено клокочущим в груди сердцем рвано выдыхает. Хочется закричать, но уповать на совесть и слова «это неправильно, некрасиво» уже можно счесть лицемерием.

***

«26 декабря. Это было худшее Рождество. Мне нечего сказать. Эти отношения пора было разорвать уже давно… Хочу поскорее вернуться в школу. Триан предложил позаниматься со мной, чтобы я мог себя контролировать. Скорее бы закончились эти чёртовы каникулы. Я слишком много думаю о нём, но каждый раз, когда он держит меня за руку… Мне страшно, будто я делаю что-то неправильное, хотя хуже, чем было, возможно вряд ли… Надеюсь, Дзу скоро вернётся домой. Вчера он сильно разозлился, но я не хочу больше чувствовать себя виноватым. И я правда волнуюсь за него. Но так продолжаться не может. Я не чувствую от него того же, что чувствую от Триана. Я запутался. Просто надеюсь, что он скоро вернётся…»

***

Итэр путается в прочитанном. И даже перечитав в третий раз не уверен, что до конца понимает суть написанного, но внезапная мысль о развернувшемся любовном треугольнике подобно хлёсткому кнуту прошибает мозг. Сбросив с плеч одеяло, он отрывается от своего занятия. После такого продолжать копаться в чужом белье хочется ещё меньше. Это неприлично. Практически залпом Итэр высасывает через трубочку два молочных коктейля, которые хранил в своей сумке. Изгрызенные до основания трубочки летят на письменный стол, и парень вновь зарывается в одеяло. Желание швырнуть этим дневником прямо Норту в лицо растёт всё больше, но Итэр отгоняет его от себя. Он надеется, что ошибся в своих предположениях, и переворачивает страницу. Следующие несколько листов из дневника вырваны. На неаккуратных помятых клочках, торчащих посередине неровных разорванных листов, виднеются размытые буквы, но не похоже, чтобы на них что-то пролили. Текст далее наляпистый, большинство слов и строк перечёркнуты, а часть букв почти слипаются, как от бесконтрольного потока мыслей.

***

«Как давно я ничего не писал… Мы с Дзу снова поссорились. Такое чувство, что это слышала вся школа. Так стыдно. Меня и без того считают каким-то придурком, а ещё это… Но я больше не могу, это выше моих сил. Почему он так настойчив и продолжает так плохо говорить о Триане? Я не верю в его ревность, я никогда не чувствовал от него того же, что испытываю от каждого прикосновения Триана. Можно ли вообще назвать это ревностью? Он не любит меня, я же знаю… Мне пришлось сказать, что провёл ночь с Трианом. И да, это отличалось, всё было совсем иначе! Я не могу их сравнивать, но сделал это. Сначала подумал, что Дзу ударит меня, но даже это не пугает так сильно, как если он причинит вред человеку, который стал мне так дорог. Он же может. Боюсь, что будет как в тот раз. Боюсь, что не смогу ничего сделать. Не хочу создавать проблем, просто надеюсь, что хотя бы теперь всё насладится. Может, он всё-таки отступит? Почему он не видит этого? Только благодаря Триану я делаю успехи в учёбе, только благодаря нашим тренировкам я лучше себя контролирую. Хотя я всё ещё боюсь практиковаться с другими, уже ощущаю это. Осталось всего несколько месяцев. Может, в этом году я смогу, наконец, покинуть это место. Ну, в крайнем случае, в следующем. Ещё немного практики. Я справлюсь, и Триан в меня верит. Больше мне ничего и не нужно.»

***

Заскрипев зубами, Итэр комкает одеяло и всё-таки выплёскивает в него все эмоции. Дневник падает на пол. Чужие шаги — невесомые и лёгкие — остаются неуслышанными, возвращение Казухи — незамеченным. Итэр вздрагивает, когда на голову мягко опускается тёплая рука. Невнятно мыча, он поднимает взгляд на друга, а тот отвечает ему ласковой, вопросительной улыбкой. Лёгкие сжимаются от глубокого резкого вдоха, Итэр закашливается. — А? Давно ты пришёл? Ожидаемо безмолвно Казуха качает головой и вопросительно склоняет её чуть вбок. — Всё в порядке. Понять, что ему не особо-то верят, не сложно, но вместо того, чтобы объяснять или доказывать, Итэр падает обратно в складки одеяла и, напоровшись на колено, морщится от боли в носу. Сердце продолжает выдалбливать «SOS» азбукой Морзе, а Гатри шарит рукой по кровати в поисках дневника, чтоб запрятать его куда подальше. Но не успевает он сообразить, а Казуха уже обнаруживает его пропажу. — Ой, это моё… Он уже тянется к дневнику, но Казуха внезапно уводит руку в сторону. Некоторое время он разглядывает обложку, после чего исподлобья зыркает на Итэра. — Н-ну, это личное… Казуха лишь приподнимает бровь и, пожав плечом, аккуратно кладёт дневник рядом с Итэром. Если прежде от его молчания было просто грустно, сейчас становится не по себе. О чём бы он там не думал, выглядит… огорчённым? До этого Итэр не особо скрывал от него что-то, даже особо сокровенное, но сказать о том, что столь личная вещь принадлежит не ему вовсе, язык не поворачивается. Поёрзав на месте, вместо слов, он прячет дневник под подушку и хаотично перебирает в голове варианты, как бы увести тему подальше от происходящего. Вплоть до самого вечера Итэр рассказывает о ужасно нудном уроке и сам не замечает, как постепенно начинает размышлять о различных существах, про которых читал. Но никак не может отделаться от ощущения, что Казуха намеренно отводит взгляд, хотя точно внимательно слушает, изредка хихикая, кивая или качая головой. Подготовку ко сну начали сразу после ужина. Постельное бельё всегда меняли сами и оставляли в специально выделенной корзине. Наутро бельё магическим образом исчезало, даже если дверь закрывалась на ключ, а к вечеру появлялось на том же месте, выстиранное, выглаженное и аккуратно сложенное. Первое время Итэр удивлялся, но вскоре привык. Тарталья как-то пошутил, что все простыни как призраки сами вылетают из комнат посреди ночи — в это Гатри не верил. Закончив со своей кроватью, Итэр присаживается на край; перед глазами лишь спина Казухи, лениво заталкивающего подушку в наволочку. Он выглядит слишком задумчивым с тех пор, как Итэр достал из-под подушки дневник и оставил его на столе. В голове шелестит голос Норта: «Ты очень сообразительный малый, но в самые ответственные моменты тупишь не по-детски.» Может, он прав? От собственной лжи, хоть и такой пустяковой, ужасно неуютно, но подходящие слова подобрать становится слишком трудно, и Итэр стыдливо опускает голову, прячет глаза за нависшей как штора чёлкой. — Он не мой, — тихо выдыхает он. Комнату окутывает тишина, настолько глубокая, что слышно, как у соседей за стенкой скрипит старая половица. Ещё секунда, и виска касается прохладный палец, легонько щекочет, словно прося поднять голову. И Итэр повинуется, тут же встречаясь с парой ярких рубиновых глаз. Казуха же ласково улыбается, так привычно и тепло подбадривая без всяких слов. — Извини, что соврал. Но ты же и так это понял, да? Уголок губ друга дёргается, и он треплет Итэра по золотистым волосам. — Это… Это была не моя идея. Я только надеялся узнать чуть больше о… — Итэр не договаривает. Все давно поняли и знают, какими существами так маниакально он интересуется, но кто бы что не говорил, как бы не предупреждали и предостерегали, не останавливается. Итэру даже начало казаться, что в чужих глазах он выглядит абсолютно помешанным, а потому старался лишний раз не упоминать о девастатах в разговорах. — Сомневаюсь, что узнаю отсюда что-то новое. Он намеренно избежал объяснений причины, по которой вообще взял чужой дневник в руки — узнать о его владельце, том, кто, возможно, мог рассказать о девастатах чуть больше. И чем дольше и чаще Итэр проговаривал это в своей голове, тем больше начинал сомневаться. Может, этот человек вовсе не знает ничего кроме? Успокаивающе погладив его по голове, Казуха достаёт блокнот и ручку. Ему требуется всего несколько секунд, чтобы обдумать, и вскоре на чистой странице появляются первые строки. «Ты уже видел всё своими глазами.» Не уверенный в том, что понял смысл этой фразы, Итэр перечитывает несколько раз. Так и не дождавшись ответа, Казуха осторожно забирает блокнот и возвращает с новой записью, прямо под первой: «Никто не расскажет подробностей. Знают лишь несколько человек.» — А? О чём ты? В этот раз Казуха пишет долго. «История, которую никому не хотелось бы вспоминать. Ты её знаешь, все знают, кто-то больше, кто-то меньше. И каждый только со своей стороны.» — Говоришь так, как будто знаешь, что там написано, — недоверчиво косится Итэр на друга, но тот пожимает плечами и продолжает писать. «Заметил, поэтому догадываюсь.» Щёки Итэра ощутимо краснеют. Казуха ведь поднял дневник с пола. Должно быть, тот так и остался открыт на той странице, на которой он остановился. — Чёрт… — вздыхает он и с силой растирает лицо руками. — Ты знаешь чей он, да? Но тоже не расскажешь? «Я обещал. Прости.» Из груди вырывается протяжный стон. На душе кошки выскребли уже всё, что только можно было, и Итэр падает на кровать, поднимая руки к небу. — Что это за вселенская, мать её, тайна? И почему все как язык в жопу засунули? — и лишь спустя время до него доходит смысл выброшенных на эмоциях слов. Подорвавшись на локтях, он переполошенно смотрит на немого друга. — Ох, прости, я не это имел в виду. Но Казуха уже сотрясается от беззвучного смеха и снова треплет его по макушке. От его прикосновений становится легче, хоть и всё равно стыдно. До этого он был почти уверен, что где-то в глубине души Казуха может его осуждать или даже бранить, и потому крайне поражён его спокойствию и действиям. — Да нахрен это всё, больше не буду это читать. Это слишком личное, такое чувство, будто лезу в чужую постель. Как и раньше, сосед пожимает плечами, но не берёт в руки ручку. Больше не проронив ничего нового, оставляет Итэра наедине с собой и первым уходит в ванную комнату. Сон настигает Итэра лишь глубокой ночью. Он долго ворочается, подминая под себя одеяло, и несколько раз жалеет о том, что не согласился поспать рядом с Казухой. Но, слыша его размеренное тихое дыхание, так и не решается разбудить. За завтраком он то и дело трёт слипающиеся глаза, а остатки беспокойной ночи оставляют его лишь к обеду, после очередного занятия с Синьорой. Благо, она больше не пичкает его сомнительными препаратами, но даже просто находиться рядом с этой женщиной подобно прогулке по острым ядовитым шипам. Призраки же, чьё количество значительно возросло, словно сговорившись, кучковались в большинстве своём за пределами школы или в пустующих уголках коридоров. Итэр не знает, что делал бы, окажись один из них на пути в его спальню, да ему и не до подобных мыслей, голова и без того трещит по швам от образовавшейся путаницы. В расписание снова вносят изменения, освобождая всё время после обеда. Казухе, Сяо и Тарталье везёт чуть меньше, у них урок с Аято, и Итэр бредёт в комнату один. Всё утро он ловил на себе испытующий взгляд Норта, потому был несказанно счастлив, наконец, сбежать от всего этого. Съедала лишь одна мысль: нужно отдать ему дневник, и чем быстрее, тем лучше. Замять эту тему и больше к ней не возвращаться. Заставляет задержаться обрывок торчащей меж листов белой бумажки. Аккуратным почерком Казухи на нём выведено лишь одно слово: «Уверен?» На этой странице нет закладки от Норта. Её оставил Казуха.

***

«1 марта. Эмоции Дзу слишком сильные. Даже несмотря на то, как далеко мы продвинулись, я ни за что не решусь подойти к нему. Сегодня он подрался с каким-то парнем, и я едва не схватил его за руку. Хорошо, что их успели разнять. Он выглядит ужасно, но даже этот факт Нет, на самом деле, я просто боюсь. Из головы не выходят слова Аякса о состоянии Дзу. Бред. Я не верю в то, что только из-за всего этого в нём вдруг вспыхнули какие-то там чувства. Не хочу об этом думать. Это раздражает. Мне должно быть наплевать! Смогу ли я провести с ним всё лето под одной крышей? Нет, я постараюсь уговорить мать и уехать, провести лето в другом месте. А если директор позволит, может, даже смогу провести эти месяцы в школе. Но ещё есть время, нужно будет это обсудить.»

***

Данная запись не связана с парнем, о котором говорилось ранее, но от неё даже волосы шевелятся на голове. Аякс… Это имя Тартальи… А упомянутый Дзу?.. — Да ладно? — шепчет сам себе Итэр, уже выискивая следующую цветную полоску. Перед глазами пляшут искры.

***

«16 марта. Сегодня Триан был очень подавленным. Похоже, его занятие с мистером Альбедо прошло не очень хорошо. Аарон сказал, что в последнее время он плохо справляется, но почему он ничего не сказал об этом мне? Переживает, что это повлияет на мои результаты? Да, он уже говорил что-то подобное, но, чёрт побери, скрывать такое? Ладно, я поговорю с ним позже. Сейчас лучше оставлю его одного, раз это необходимо.»

***

«27 марта. Почему-то мои успехи только растут, но с Трианом происходит что-то странное. Знаю, он переживает из-за экзаменов, ещё и все эти истории о девастатах. Обычно во время экзаменов обязательно что-нибудь да происходит, но неужели он так сильно себя накручивает? Мы каждый день проводим вместе, но он стал меньше улыбаться и разговаривать. Не только со мной, но и с Аароном. Они же друзья, но даже ему Триан ничего не рассказывает. Его способность возросла, и результаты по учёбе становятся лучше, так почему он так себя ведёт?»

***

Связь между всеми заметками чужих мыслей улавливается с трудом, да и разрыв между ними достаточно большой, однако Итэр перебарывает желание пролистать назад. Но уже сильнее убеждается в своих же догадках.

***

«6 апреля. Дзу сегодня ругался с Трианом. Я не слышал всего разговора, пришёл слишком поздно, и даже спросить не у кого, о чём они говорили. Но радует уже то, что не устроили драку. Хотя это всё равно меня сильно волнует. Я не смог прочитать эмоции Триана. Такое уже случалось недавно, наверное, моё состояние тоже влияет на способность, раз не могу ничего сделать. Но мисс Сангономия объяснила это тем, что у некоторых способности зависимы от эмоций, так что не думаю, что это плохо. Нам обоим нужно успокоиться. Только Триан выглядел спокойным, он снова скрывает от меня своё состояние. Я что, так сильно запугал его собственными переживаниями?»

***

«15 апреля. Я совсем не понимаю, что происходит. Вчера он совсем не разговаривал со мной весь день. В последнее время он слишком много времени проводил на дополнительных занятиях, изматывал себя, практиковался. Я говорил, что ему стоит передохнуть, но он отнекивался, говорил, что хочет завершить обучение вместе со мной. Да откуда мне знать, закончу ли я школу в этом году?! Мне всё ещё страшно взять кого-нибудь за руку, кроме него, хотя, сосредоточившись, я уже могу влиять на способность, всё! ещё! страшно! Но я рад его успеху, пусть это и даётся таким ужасным путём и его моральным состоянием. Он вырастил живой цветок. То есть плотоядный. Ещё немного, и его растения начнут говорить, ха-ха! Я только надеюсь, что он не заболеет такими темпами.»

***

«Всю последнюю неделю эмоции Триана были такими слабыми. А сегодня я не видел его весь день. Ни в столовую, ни на занятия он не пришёл. Бай Чжу сказал, что он заходил несколько дней назад и выглядел подавленно. Не исключено, что всё-таки заболел. Если не явится ещё и на ужин, сам возьму еду и отнесу ему. И даже если придётся запихивать ему всё насильно, заставлю поесть. Нельзя же так, почему он совершенно забил на своё состояние? Болван, так нельзя!»

***

Итэр быстро бегает глазами по строчкам, возвращается к более ранним записям и перечитывает вновь. Пролистывает всё от 16 до 27 марта — на территории школы в те дни уже был замечен девастат, а, может и не один. Ученики распускали слухи о скором убийстве. Об этом пишет автор. Остаётся две закладки. Одна из которых торчит меж нескольких листов, склеенных парой тоненьких полупрозрачных бумажек, которые Итэр не заметил сразу. Но он не спешит переходить к концу, решаясь ещё раз изучить каждую просмотренную строчку. Аякс и… Дзу… Но все называют его иначе. Скарамучча! Сомнений почти не остаётся. Итэр вгрызается в эту мысль, она расплывается по венам, и пальцы хаотично бегают по желтоватым страницам. Речь идёт о Скарамучче. Куникудзуши — имя, данное ему при рождении. В ушах гудит рой перебивающих друг друга голосов. «Ты здесь уже несколько месяцев, к тому же общаешься с самыми главными олухами, и до сих пор ничего не слышал? Ошалеть!» «Меня и без того считают каким-то придурком…» «Скарамучча года так четыре назад такой слух распустил…» «Скоро он начнёт сторониться меня, как и все остальные. Я уверен… Новички доверчивые и глупые…» «Решение куда проще, чем ты думаешь.»

«Я из числа тех, кто первыми сходят с ума.»

«Ответ может быть у тебя прямо перед глазами, а ты и не заметишь.»

— Господи… Добравшись до скреплённых листов, Итэр разрывает полоски. Записей нет. Нет ничего. Все листы, по меньшей мере штук десять, вырваны, на их месте только оборванные корешки. И только один из них плотно прилегает к другому. Оба листа, помеченные маленькой красной закладочкой, исписаны повторяющейся фразой. Почерк хаотичен, и буквы скачут в беспорядке, в некоторых местах чернила расплылись от давно высохших капель слёз.

«Это моя вина.»

Последнюю метку от Норта Итэр находит, пролистав ещё листов десять. Между ними — пустота.

***

«Я плохо помню, как оказался в медпункте. Наверное, Бай Чжу что-то вколол мне. Уже не важно. Мне уже ничего не важно. Я больше ничего не хочу, не хочу здесь находиться… Директор уже обо всём доложил матери. Уверен, она найдёт кого-нибудь и заставит стереть мне память. Но я не хочу забывать… Я должен помнить, как бы тяжело это ни было. Я должен. Но если я прав, и это произойдёт, я заставлю себя вспомнить. Я всё записал, всё сохранил на флешке. Завтра утром она будет у Казухи. Хочу верить, что могу ему доверять. Он передаст этот дневник и флешку Норту, а он знает мой адрес. Только бы это всё не попало в другие руки. Я не могу позволить себе забыть… Никогда не прощу себе этого. Всё из-за моей трусости. У меня не получилось, ничего не получилось, но я так этого и не понял. Это всё моя вина. Это я виноват в его смерти…»

***

Хлопнув дверью, Итэр вылетает из комнаты. На этаж выше. А в голове с каждым шагом копятся вопросы, перебиваемые мыслью: «Какой же я идиот». Он не знает номер нужной комнаты, но её знает Скарамучча. У него не должно быть занятий, остаётся надеяться, что он сейчас у себя, и его не придётся искать по всей школе. Но запасной вариант — курилка. Чуть отдышавшись и спрятав дневник под кофту, Итэр набирает в лёгкие побольше воздуха и стучит в уже знакомую дверь своих друзей. Друзей, которых он знает не так хорошо, как того бы хотелось. Стучит вновь, но ответа не получает. — Ты не Скарамуччу ищешь? Позади него останавливаются две девушки. Итэр видел их несколько раз, но никогда прежде не заговаривал с ними. Одна из них, заправив короткие светлые волосы за ухо, мило улыбается и складывает руки перед собой. — Лучше загляни попозже. Кажется, они опять ругаются, — она кивает в сторону на одну из каких-то дверей. — Вряд ли он захочет сейчас с кем-то ещё говорить. Итэр старается проследить за её взглядом, но не выходит. И тогда просто коротко кивает: — А, спасибо. Девушка снова улыбается и утягивает подругу за собой. Итэр только и рад, что они не задерживаются рядом, и, дождавшись, когда они скроются в одной из комнат, проходит по коридору в указанном направлении. Вскоре до него долетают обрывки громких фраз. — …почему так себя ведёшь?! Ответь это самому себе! То, что девушка упомянула ссору, уже точно не кажется странным. Но ему плевать, даже если попадётся под горячую руку. — Ты ведь даже не любишь меня! Итэр замирает, услышав знакомые слова, несколько раз маячившие перед глазами на желтоватых страницах. Оцепенение спадает, когда за дверью раздаётся голос Скары, но он не успевает сообразить и постучать, прервав их, как дверь распахивается настежь, едва не сбив его с ног. — …и я не хочу иметь с тобой ничего общего! — Сора замирает на пороге комнаты, завидев Итэра. Его обычно бледные щёки раскраснелись, футболка слегка смята на вороте, несколько тоненьких прядок выбились из заколотых назад волос. — О, это, видимо, за тобой. Забирай. Последнее он бросает Итэру, указывая на Скарамуччу, в глазах которого блестят тёмные огоньки. За пару шагов он тоже оказывается у распахнутой двери и тянется к ручке, но Сора тут же отпихивает от себя его руку. — Чего? — скрипя зубами, парень так же обращается к Итэру. — Только быстро. — А… Эм… Я… Я вообще-то не к тебе… — Чего? — отзываются сразу оба. — Я хотел поговорить с Сорой. Скарамучча прыскает от смеха. — Полчаса назад я, может, ещё и поинтересовался, но сейчас бы попросил вас обоих свалить, — зачёсывая обратно растрепавшиеся волосы, Сора отводит взгляд. — Нет, подожди, я, — подрагивающими от волнения пальцами Итэр пробирается под свою кофту, пока оба парня сверлят его взглядами. — Я только… У меня только пара вопросов. Едва дневник с зелёным камушком оказывается в его руках, вся краска моментально отливает от лица Соры. И пока Скарамучча пялится с непонятливым видом, он выталкивает его за порог, в тот же миг хватая Итэра за шиворот и затягивая в комнату. — Ты! У тебя две секунды, чтобы сформулировать мысль, а ты, — он поворачивается к Мучче, — убирайся. Просто молю, свали отсюда! И прими уже тот факт, что между нами никогда и ничего больше не будет! Не успевает Скарамучча возмутиться, как дверь захлопывается прямо перед его носом, а Сора нервно вздыхает, игнорируя стук в дверь. Итэр переминается с ноги на ногу, не уверенный, стоит ли сейчас раскрыть рот. Но вскоре тихо мямлит: — Извини, я… — Если бы своими глазами не увидел, решил, что у тебя способность подлавливать людей в неудобные моменты. На подобное Итэру нечего ответить, он поджимает губы и свободной рукой теребит рукав кофты. Не так уж этот парень не прав, сколько уже было подобных ситуаций? — Ну что, решил, как будешь оправдываться? — В смысле? Ай! — Итэр решает поднять взгляд, но не успевает среагировать, как его руку припечатывают к дверце шкафа. От неожиданности и тупой боли от удара костяшек о дерево, пальцы разжимаются, дневник падает на пол. — Не думаешь, что как-то поздно из себя дурака строить? — шипит Сора, крепко сжимая его запястье сквозь рукава. — Откуда он у тебя? — Я-я не… — Только не смей притворяться. Ты шарился в моей комнате? — Что? Нет! — Тогда как, чёрт возьми, он оказался у тебя? Отмазка «случайно нашёл» тоже не прокатит. Кто его отдал? Хватка Соры становится сильнее, Итэр жмурится от неприятных ощущений — что-то давит на мышцы, и пальцы сами начинают сгибаться. — Больно, — тихо шепчет он, но добиться милости не выходит. И не пытается вырваться, поскольку злятся на него обоснованно. — Я не могу сказать. Ещё несколько секунд чужие тонкие пальцы с силой давят на его руку, но, к огромному облегчению, Сора, наконец, расслабляется. Растирая ноющее запястье, Итэр удивляется тому, что такой хилый с виду человек вообще может обладать такой силой. Или это он сам от недоедания уже настолько размяк? — Тц, я этому говнюку вторую руку оторву, клянусь. — Что? — искренне не понимает Итэр, исподлобья наблюдая за тем, как Сора поднимает упавший дневник. — Что, что? Если это не Нистром, то идей больше нет. На миг Итэр даже прикусывает язык, не в силах предположить, как он так быстро обо всём догадался. Но смысла отнекиваться нет. Пусть разбираются сами. — Не пойму только, на кой хрен оно вам сдалось? Не ты ли говорил, что чужая личная жизнь тебя не интересует? Так с чего вдруг? — его голос всё ещё раздражён, но нападать он, вроде, уже не собирается. Но на всякий случай Итэр делает шажок в сторону. — Я только искал одного человека. — Ну допустим, — бросает Сора, разглядывая торчащие меж страниц разноцветные закладки. Итэр не додумался их убрать. — Поясни. — Я не уверен… Ответа он не получает. Сора молча ждёт ответа и уже листает заметки до первой метки. Итэр не спешит продолжать, наблюдает — за тем, как почти белые пальцы перелистывают дальше, за тем, как округляются глаза парня, и за тем, как краснеют его веки от рвущихся наружу злости и слёз. — Я хотел узнать, кто написал доклад о девастатах, — на одном духу выпаливает Итэр, словно в попытке отвлечь, но в тот же миг его вновь хватают за грудки. — И как, позволь узнать, это связано с ним? — каждое слово, срывающееся с бледных дрожащих губ, отточено и наполнено гневом. Итэр тяжело сглатывает, не зная, как всё объяснить. — Отвечай! И постарайся провести между этим хоть одну нормальную параллель, чтобы я тебя понял. Но у него не получается. Как ни посмотри, а любое объяснение будет звучать слишком глупо, и он это осознаёт. От вида едва сдерживающего эмоции парня у него самого глаза начинает пощипывать, в груди давит, но вовсе не от сжатой на ней чужой руки. — Н-не… не могу… — А ты попытайся. Смотреть в глаза становится уже почти невыносимо, Итэр опускает взгляд. Рука Соры заметно дрожит, и Итэр решает сделать то, о чём даже не думал. Он тянется к его ладони, но не успевает коснуться, как тот тут же отпускает его кофту и отшатывается назад, как от огня. — Ты же эмпат, да? — желая наверняка услышать подтверждение своей догадки, задаёт вопрос Итэр. — Какое это имеет значение к моему дневнику, моему парню и моему… Постой… — парень вдруг замирает, только сейчас поняв ранее произнесённые собеседником слова. — Доклад? Ты сказал… Я думал, его уничтожили. — Получается, нет. — Но… Где ты его взял? — В кабинете директора. Ну, так сказал Норт. Осознав, что всё же сдал Нистрома, Итэр прикусывает щёку. По крайней мере, Сора вновь успокаивается и даже выдавливает подобие усмешки. — Ага, то есть всё-таки он… И зачем? — Потому что я хотел узнать о них больше. — О них — это о девастатах? И он по доброте душевной вот так взял и стащил его из кабинета директора? — Сказал точно так же, — Итэр пытается хихикнуть. Выходит слишком нервно. — Как он вообще о нём узнал? — Этого я не знаю. На несколько очень долгих, щекочущих нервы секунд в комнате воцаряется тишина. Только сейчас Итэр замечает, что Скарамучча давно оставил попытки достучаться в дверь, но в голове мелькает мысль, что вряд ли ушёл и, возможно, поджидает где-то рядом, если вообще не старается подслушивать. Но на это ему наплевать. Сложно даже представить, как долго длится их молчание, и происходит это до тех пор, пока из телефона, оставленного на столе, не раздаётся пиликанье, вероятно, будильника. Сделав глубокий вдох, Сора отходит, чтобы выключить противный звук, и с хлопком кидает дневник рядом с гаджетом. — Объясни, — просит он. — Не сможешь просто так, начни с самого начала. — Не знаю, с чего начать, — признаётся Итэр и как ребёнок натягивает рукава до кончиков пальцев. — Ну, должен же этот бред с чего-то начинаться, — Сора отодвигает стул, присаживается на край и глядит на Итэра, чуть задрав голову. — Ты хотел почитать о девастатах, только при чём тут я? — Я тоже не знал, но… — Итэр напрягает щёки в раздумьях. Остаётся только одна совершенно глупая — наиглупейшая — теория, которая не даёт ему покоя. — Тебе же не может быть больше семидесяти лет? От изумлённого взгляда парня и резко обрушившейся тишины становится до безумия неловко. Волосы на затылке шевелятся, а кровь разгоняется по телу, приливая к щекам. И вскоре всю комнату заполняет звонкий мелодичный смех. — Какого дерьма ты ещё от кого наслушался? — А, нет! Это… — Итэр мнётся, желая провалиться не то, что под пол, а под самую землю. — Я, конечно, старше Скарамуччи, но не на столько. Какого хрена? Залетевший с резким вдохом воздух попадает не в то горло, Итэр закашливается. Глядя на этих двоих, он всегда думал, что Мучча, если и не на много, но будет старше. Но столь внезапный факт нещадно и с размаху хлещет по нему. — Эй, и что это за реакция такая? — продолжает улыбаться Сора. Даже сейчас по нему совершенно не скажешь, что ему может быть больше лет семнадцати. — На сколько? — Да всего на пару лет. Что тебя так удивляет? — А… Я… Да ничего, — снова бормочет он, уже приходя в себя. — Просто я видел в библиотеке столько разных докладов. Как получается, что одно и то же имя стоит на них со времён чуть ли не Второй мировой? — Ну нихрена себе. Ты реально откопал там всё с моей фамилией? — не понятно, какая эмоция отражается на его лице — простое удивление или восхищение. — Слушай, а идея с однофамильцами тебе в голову не приходила? Кровь пуще прежнего обжигает лицо, он ведь и правда даже не предполагал подобной мысли, и теперь чувствует себя дураком. Но улыбка Соры постепенно сползает, когда он косится на свой дневник. — Ты разве не читал? Даже вон странички пометил. — Ах, это не моё. — А, Норт, — откинув назад голову, тянет парень. Его глаза вновь слегка краснеют, от чего кажется, что так он старается остановить подступающие слёзы. Такие перемены эмоций немного пугают. — Странно тогда, что он обошёл эту часть. Но ты прав, фамилия моя. Только вот имя другое. Я тоже был удивлён, когда нашёл все эти сообщения в архиве, а потом вспомнил — отец когда-то упоминал, что мой дедушка тоже учился здесь. У нас одинаковые инициалы. А я просто решил подписывать все работы, как и он. «Взгляни под другим углом», — так сказал Норт, и как же он был прав. Ситуация вырисовается совершенно иной, и от этой мысли сводит живот. Утешает лишь то, что вся эта история, в любом случае, привела к нужному человеку. Вот бы только от этого был смысл. — Ну, так, раз ты разобрался, что искал не седого старика или покойника, может, вернёмся к теме? Хотя у тебя очень необычные методы поиска информации. Языка, что ли, нет, чтобы просто спросить? — на это Итэр не отвечает, поэтому, чуток подождав, Сора продолжает. — Ладно, не важно. Чего тебе? — Хочу узнать больше. — О чём? Девастатах? Ты уже всё прочитал, мне нечего добавить. — Мне так не кажется, — на удивление решительно и прямо заявляет Итэр. — Я думаю, ты знаешь больше. — Передумай. Эта информация тебе всё равно ничего не даст, как и многим другим. Да и я сам могу только предполагать. Несмотря на отговорки, он противоречит самому себе, и теперь Итэр убеждается в этом всё больше. Не важно, насколько эта информация окажется полезной, но каждая деталь может быть важна, особенно с такими существами. — Почему про них не пишут в книгах? Разве это не важно? Сора пожимает плечом. — Мало, кто выживает? — Но ты выжил. И всё, что ты писал, почему это скрывают? — Спроси у Розалины, — немного раздражённо отвечает тот. — Мне-то откуда знать, я у власти не стою и понятия не имею, что у Министерства на уме. Любая информация о видах проходит через них, и только им решать, какие книги и о ком будут печататься. — В этом нет смысла. — Раз настолько умный, учись управлять способностями и иди работать к ним. Дослужишься до хорошего звания, и тогда выдвигай свою позицию. От меня-то ты чего хочешь? Я не могу повлиять на это. Итэр уже сам начинает закипать, но не успевает выдать новых слов, как вновь раздаётся сигнал будильника. Сора отключает звук и закрывает лицо руками. На жутко бледной коже просвечиваются синеватые вены, а синяки под глазами темнеют. — Мне надо идти на занятие с Розалиной. — А? Но ещё же не время? — Сегодня она сказала прийти раньше, — с этими словами он поднимается с места. — Тебе лучше уйти. Весь твой тернистый путь, конечно, впечатляет, но я ничем не могу помочь. — Или просто не хочешь? — Увидишь девастата — беги. Если получится. Это всё, что я могу посоветовать. Убить их нельзя, Итэр, а то, что случилось с той девушкой… Просто повезло. Мало кому удаётся прикончить их. Воспоминания о девушке, на глазах у стольких людей превращающейся в жуткую тварь, вспыхивают перед глазами. Пусть директор Чжун Ли немного помог ему, но не вырвал эту сцену из памяти полностью. По спине бежит озноб, и Итэр поджимает губы. — Получается, в тот день в столовой… Это же ты пытался предупредить? Как ты понял, что она обратится? Уже взявшись за дверную ручку, Сора замирает. — Просто заметил, — тихо отвечает он и даже не пытается отпираться или юлить. — Ты понял, потому что уже видел это, правда? — осторожно и так же тихо продолжает Итэр, подходя на пару шагов ближе. — Сначала я думал, что того парня убил девастат, но это не так. Он не видит лица парня, но подмечает, как того начинает бить мелкая дрожь. И как бы не скреблось на душе, уже не останавливается. — Это произошло с ним? Он обратился? И ты винишь себя за это… — Ты не понимаешь! — Сора всхлипывает и трёт рукавом щёки. Он дрожит, и его голос тоже. — Ты не знаешь, какого это — смотреть, как на твоих глазах человек, которого ты любишь, превращается в монстра… Я мог понять раньше, мог почувствовать это! Но ошибочно полагал, что просто усмиряю свою способность. Я мог коснуться любого и понять, что ни черта у меня не получается, но слишком боялся. Да, я эмпат и ощущаю эмоции и чувства других людей, но совсем не контролирую это, и каждый раз всё возвращается мне в троекратном размере. Если сам человек внешне спокоен, я выплесну всё за него. Внешнее, физическое тоже. Боль от ран, покалывания, зуд от щекотки… И так уже девять лет, это невыносимо! Но не будь я таким трусом, заметил бы, что что-то не так… — Я понимаю. — Сомневаюсь, — тяжело дыша, Сора пытается успокоиться, но слёзы продолжают бежать по щекам. — Я касался мёртвых, чувствовал их боль. — Как много? — Ну… Пару раз. — Они навязывались сами? Мертвецы лезут к тебе, чтобы пробить на эмоции ради забавы? — Нет, — шепчет Итэр, опуская взгляд. — Живые люди, надо полагать, не такие порядочные, как мёртвые. Поэтому я виню себя, мои страхи стоили Триану жизни. Поэтому тебе и не понять. — Мне очень жаль, — не уверенный в том, что сумеет переубедить парня или подобрать других слов, отвечает Итэр. — Забудь. Как я уже сказал, их всё равно нельзя убить. И мне больше нечего сказать. Не без труда он успокаивается, стирает с лица остатки солёных дорожек. Даже несмотря на его состояние и болезненный вид, Синьора вряд ли позволит ему взять передышку, и от подобной мысли всё тело тяжелеет. — А ты не можешь не идти? — Нет, — Сора довольно быстро понимает, о чём говорит Итэр. — Не приду, она сама явится. — Что она делает? — На этих занятиях или в целом? — вопрос явно риторический. — Заставляет считывать чужие чувства. И усложняет всем жизнь. — Это больно? — А сам как думаешь? — без злобы или раздражения уклончиво отвечает он и уже готовится открыть дверь, но снова медлит. — Слушай… Я уверен, что этот псих до сих пор там. Не говори ему ничего, ладно? Итэр кивает, хотя и понимает, что этот жест останется незамеченным. Но слова и не требуются. — Почему вы снова поругались? — дёргает его что-то за язык. Задерживать его дольше не хочется, но и отпускать почему-то тоже, не в таком виде. И почему Синьора так издевается? Или её способность причинять другим боль так на неё действует? — Потому что он собственник. Но это в прошлом, давно пора было прекратить. — Из-за Ая… — С Аято у меня свои дела, — перебивает его Сора, — и больше ничего. Не надумывай лишнего. — Но… — Нет тут никаких «но», ты сам всё не так понял. И не лезь в это больше, это тебя точно не касается. Всё, хватит, завязывай. И выметайся. Пресекая любую попытку Итэра вновь открыть рот он, наконец, переступает порог. Как и предполагалось, Скарамучча ожидает напротив комнаты, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Он одаривает Итэра холодным взглядом, и ему хватает всего несколько размашистых шагов, чтобы догнать Сору и удержать за запястье. Тот реагирует моментально и вырывает руку из его хватки, при этом закрывая рот другой, словно в резком приступе тошноты. Лицо его искажается от боли, но подавить рвущийся крик удаётся. В памяти всплывает воспоминание подобной сцены, когда Сора отвесил парню звонкую пощёчину. Только теперь Итэр больше осознаёт причину, и от этого по спине бежит дрожь. Какие чувства скрывает за своими иглами и грубыми шутками Скарамучча, раз эмпат так реагирует на него, даже несмотря на его слова о ощущениях в «троекратном размере»? — Я иду к Розалине… Прошу, оставь… На удивление, Мучча не предпринимает попыток выкинуть что-то ещё и молча провожает его взглядом. — О чём говорили? — дождавшись, когда тот уйдёт, но не поворачиваясь к Итэру, спрашивает он. — Ни о чём. Молчание друга давит значительно сильнее, чем если бы он начал язвить и опускать глупые или смущающие фразочки. — О научном проекте, — Итэр отвечает уклончиво, но это нельзя назвать абсолютной ложью. В ответ снова молчание. Каменным изваянием Скарамучча продолжает стоять посреди коридора, будто ожидая продолжения. — Ты же знаешь, я бы не… — Если ты не заметил, я вообще молчу, — внезапно усмехается Скара, и земля уходит из-под ног Итэра, но он чудом продолжает держаться на ватных конечностях.

***

Тихий похрюкивающий звук доносится из динамика телефона Чайльда, только Итэр даже не старается вникать в суть очередной русской программы. Все трое разместились на полу, замотавшись в пледы, однако без привычных дружеских перепалок, оскорблений и драк атмосфера окутывает уж слишком унылая. Но у всех троих настроение ни к чёрту. Пару раз Итэр ловит себя на мысли, что зря не пошёл вместе с Казухой в оранжерею к Итто, но наблюдать за очередным жучиным состязанием нет желания. Живот неприятно крутит, а в груди что-то противно копошится. С тех пор, как они зашли в комнату, Скарамучча не проронил ему ни слова, хотя и не похоже, чтобы злился. Находиться рядом не вызывало дискомфорта, и только собственное странное состояние сбивало с толку. Итэр то заламывал пальцы, то дёргал ногой, но не мог объяснить такое нервное напряжение даже самому себе. И если ранее он прикрывал нос и рот рукавами, когда Скарамучча закуривал у окна, сейчас же плюёт на это, несмотря на то, что добрую половину комнаты заволокло дымом. Тарталья тоже не возмущается, а Мучча достаёт уже вторую сигарету за последние минут двадцать и возвращается к окну. Может, его тоже что-то тревожит? Или это просто от скуки? Чайльд тихонько хмыкает на какую-то шутку от ведущего передачи, а Итэр тем временем переворачивается на спину и пялится в потолок. Скарамучча, сидя на подоконнике, покачивает свисающей ногой, как вдруг начинает напевать: — Рыжий, рыжий, конопатый… Эти слова заставляют Тарталью повернуть голову, но бурной реакции не следует, и практически тут же он снова отворачивается. — Слышь, рыжий, — Скарамучча чуть медлит, прерываясь на глубокую затяжку дымом. — Ты только из трусов не выпрыгивай, ок? Но, походу, это там твой хахаль. Он кивает в открытое окно, а Тарталья ещё пару секунд переваривает услышанное, после чего резко подрывается на ноги. — Ты что несёшь? — Сам посмотри, — Скара спрыгивает с подоконника, освобождая обзор, и теперь уже Итэр вскакивает следом. Темнеть начинало рано, хотя на данный момент было ещё достаточно светло, чтобы разглядеть людей на улице. Скарамучча не ошибся, и там внизу в окружении воодушевлённых, радостных учеников школы стоит мистер Чжун Ли, явно старающийся протиснуться сквозь тесное кольцо подростков. — Чжун! — ликующе шепчет Тарталья и рвётся к выходу. Да только нога его путается в складках пледа, и тот летит лицом вниз, едва не целуясь с полом. Да, было бы обидно, предстань он перед директором с разбитым носом и залитым кровью лицом. — Ну, ебать, помри мне тут ещё, — бурчит Скарамучча и тушит сигарету. Комнату покидают все вместе. Тарталья чуть прихрамывает, и всё же чуть ли не бежит впереди. Благо, на лестнице обходится без происшествий, и только Скарамучча тихонечко бормочет себе под нос: «Опять эта хуила рыжая начнёт мозги выносить своими сусáльностями». Однако уже в коридоре первого этажа издалека они замечают столпотворение. Сперва Итэр решает, что все точно так же стягиваются к вернувшемуся любимому директору, который успел зайти в школу быстрее, чем они спустились, но чем ближе они подходят, тем больше понимает — дело вовсе не в этом. Все выглядят озадаченными, кто-то взволнован, но, похоже, никто толком не знает, что происходит. Остановившись в конце толпы, Итэр приподнимается на носочках в попытке разглядеть хоть что-то из-за чужих спин. Выходит плохо, и Скарамучча, расталкивая всех плечами и локтями, протискивается вперёд. Толпа мнётся полукругом у одного из кабинетов. У входа ожидают люди из Министерства. Новая идея: «Возможно, Чжун Ли уже там?» Среди учеников Итэр замечает Камисато Аяку, и выглядит она взволнованной, потирает руки, покусывает губу, но он не решается подойти к ней и заговорить. Только не к ней! И, к счастью, совсем рядом вдруг мелькает знакомая фигура. Ху Тао ожидает у окна, но стоит ей завидеть парней, и глаза её округляются, она едва не подпрыгивает, а взгляд её мечется от Итэра к Скарамучче. Подходить не спешит, и тогда Итэр решается сделать первый шаг, но она тут же срывается с места. Вот только не произносит ни слова. На её лице не блестит привычная улыбка, на лбу сверкают мелкие капельки пота. — Тао, что стряслось? — Итэр обхватывает её ладошки своими, подмечая, какие холодные у неё пальцы, будто она только недавно была на улице. — Ты в порядке? — Я — да, — отвечает она, но не успевает продолжить. Всеобщее внимание привлекает Аято, выходящий из кабинета. Он направляется к сестре и что-то совсем тихо шепчет у самого уха. Аяка же бледнеет и пуще прежнего заламывает пальцы. — Эй, какого хрена тут творится? — ворчит Скарамучча, и нижняя губа Ху Тао тут же начинает подрагивать. Кажется, она хочет что-то сказать, но не решается. У следующего окна, когда толпа чуть смещается, Итэр видит ещё одно знакомое лицо. Тёмные волосы выбиваются из высоких хвостиков, а глаза заметно и стремительно краснеют и опухают. Мона присаживается, чтобы собрать рассыпавшиеся карты, и Итэр, извинившись перед Ху Тао, подходит ближе к ней. Он собирается помочь, да только Мона, схватив одну из карт, яростно разрывает её на мелкие клочки и принимается за следующую. — Стой, Мона, что ты творишь? Остановись, — теперь за руки он хватает её, заставляя обратить на себя внимание. — Мона, успокойся, не плачь, что случилось? — Я ошиблась… Итэр, я снова ошиблась… — мокрые дорожки стекают по щекам, и она трёт их своими ладошками. — Аято сказал… Я слышала… — Что он сказал? Мона, пожалуйста, успокойся, — не уверенный, что это поможет, Итэр мягко поглаживает девушку по голове, пока она делает несколько глубоких вдохов. — «Он, кажется, не дышит», — шепчет она. Итэр едва может расслышать слова, пока толпа начинает перешёптываться громче, когда подходит Бай Чжу и сразу скрывается за дверью. И не успевает Итэр опомниться, как уже оказывается сидящим на полу от толчка, а Скарамучча хватает не успокаивающуюся Мону за ворот сапфировой блузки. — Ты же говорила, что видишь будущее! Ты говорила, что он будет жить! Так какого чёрта? — П-прости, — одними губами шепчет Мона, опуская взгляд, и Скарамучча обессиленно отпускает её. Скрип его зубов слышен так отчётливо, что создаётся впечатление, будто они вот-вот раскрошатся. От подобных представлений начинает ныть собственная челюсть. Чайльд присаживается рядом с другом, кладёт руку на его плечо. — Вот только не надо меня успокаивать, — фырчит и дёргается Скарамучча. — Я убью её. Клянусь, как только эта ёбаная дверь откроется, я ей глаза вырву. Вскоре за злостью приходит отчаяние, и, прижимаясь спиной к стене, парень садится на пол. Его ярость почти осязаема, но боль в тёмных глазах застывает как обледеневшее озеро, и он шепчет, едва разлепляя пересохшие губы: — Прошу, только не снова… Никакие вопросы и слова не кажутся уместными, Итэр понимает всё, что происходит. Интересует лишь — как именно всё к этому привело? Счёт времени совершенно теряется. Прошли секунды, минуты или весь час? Всё будто застывает, и только одна маленькая искра вновь распаляет застывшую в венах кровь, стоит только стоящей рядом Ху Тао тихо, но радостно воскликнуть: — Дядя! — Пожалуйста, расступитесь, дайте пройти, — знакомый, уже слегка подзабытый голос раздаётся над продолжающими гудеть головами учеников. Все послушно отходят на шаг, пропуская вперёд своего директора. Тарталья незамедлительно встаёт с пола, но и шага не успевает ступить, как вновь открывается дверь кабинета. Первым на пороге появляется Бай Чжу, придерживая дверь для идущего следом. И как бы Итэр не надеялся, что всё обойдётся, и сейчас в проходе за ним появится Сора, идущий на своих двух, но сердце ухает при виде того, как мужчина из числа работников Министерства выносит парня на руках, словно какую-то тряпичную куклу. Едва ли успокоившийся Скарамучча подлетает к школьному врачу. — Ты! Сделай что-нибудь! Прошу, скажи, что он жив! Мужчина с Сорой на руках застывает на месте, а рука парня соскальзывает вниз по груди и безвольно болтается из стороны в сторону. Вены выделяются на бледно-серой коже, губы почти белые, а глаза его закрыты, и даже веки кажутся почти чёрными. Задержав собственное дыхание и сфокусировавшись, Итэр всё же не понимает, дышит ли парень. Радует одно: рядом пока не маячит призрак возможно почившего Соры... Бай Чжу одаривает Скарамуччу мимолётным взглядом и совершенно игнорирует, как тот сжимает в кулаках края расстёгнутого белоснежного халата. Взгляд врача устремляется на директора. Но, похоже, он не особо удивлён его внезапному появлению. Чжун Ли едва заметно кивает, и лишь тогда Бай Чжу подаёт голос: — Пульс есть, но сердцебиение слабое. Нам нужно как можно скорее отнести его в медпункт. Где-то за спиной у Итэра шумно и расслабленно выдыхает Аяка и ещё несколько человек, а Скарамучча отшатывается от врача, ноги чуть подгибаются, но он не падает. — Тогда поспеши, — кратко и твёрдо отвечает Чжун Ли. — Кровь? У него что, кровь? — пищит какая-то девочка из толпы. Но крови не видно: нос, рот, да и всё остальное, совершенно чисты, как белый лист бумаги, но стоит Бай Чжу чуть повернуть его голову, как Итэр замечает тоненькую алую струйку, сочащуюся из правого уха. — Сяо! — зовёт мужчина, и тот словно из ниоткуда появляется из-за спины Чжун Ли. Итэр даже не заметил его. — Сможешь нас перенести? — Это не опасно? — Выбора нет. В коридоре вновь поднимается гул. Не дожидаясь ответа Чжун Ли, Сяо вместе с Бай Чжу и человеком из Министерства растворяется в быстро рассеивающейся дымке. Гомон становится сильнее, но стоит только директору потребовать тишины, все разом замолкают. Дверь в кабинет распахнута настежь, однако Чжун Ли не спешит зайти. Глядя на прямую осанку директора, решительный и суровый вид, никто не смеет и рта раскрыть, и даже Тарталья смиренно ожидает в стороне. И так длится до тех пор, пока на пороге не появляется Розалина Лоефальтер. Скарамучча дёргается теперь в её сторону, но Чайльд успевает его схватить и зажать рукой рот. Эта женщина как всегда холодна и надменна, цокает каблуками по полу, глядит на всех сверху вниз. А стальной и безжизненный голос отражается от стен: — Здесь не на что смотреть. Немедленно разойдитесь по своим комнатам. Никто не двигается с места. — Вы не слышали приказ? — Кажется, никто больше не собирается следовать вашим приказам, госпожа Лоефальтер, — спокойно и ровно отзывается Чжун Ли, и на лицах некоторых ребят озаряются улыбки. На это ей нечего ответить, но она по-прежнему властно держится, не намереваясь сдавать свою позицию. — Ваша отставка ещё не окончена, директор. — Вы утверждаете, что мои методы управления школой небрежны, и я некомпетентен на своём посту, однако к чему привели ваши действия, мадам? Ответом ему служит молчание. — Сегодня утром до меня дошёл слух о новом нападении девастата на ученицу… По толпе пробегается встревоженный ропот. Это лишь слух? Почему никто не говорил об этом? Ученики один за другим подхватывают всё новые вопросы, пока коридор не заполняется десятками испуганных голосов. — Полагаю, вы утаили от других данную информацию, судя по реакции? — даже после всех слов Чжун Ли, ни один мускул не дёргается на лице Синьоры. — Достойно ли это со стороны руководителя? Помимо того, медицинский пункт ломится от количества пострадавших и раненых, а теперь на грани жизни и смерти находится Ваш сын. Очередная волна вопросов сыпется со всех сторон. Сын? «Приёмная мать». Не о ней ли писал Сора в своём дневнике? «Надеюсь, Дзу скоро вернётся домой»… «Смогу ли я провести с ним всё лето под одной крышей?» Тарталья неоднократно упоминал о «мамаше» Скарамуччи, но теперь всё кажется ещё более запутанным. Возможно, он говорил так из-за их отношений с Сорой? И это потому, что Скарамучча жил вместе с ними? — Позвольте задать вам вопрос, госпожа Лоефальтер, — продолжает директор, и Итэр на время откладывает все свои вопросы. — Стоило ли оно того?

***

Разогнать всю толпу удаётся лишь спустя минут десять, и Чжун Ли вместе с Синьорой запираются в кабинете для личного разговора. Скарамучча же ещё долго кричит на Камисато и других министерских прихвостней. Но он прав: каждый из них плевать хотел на всех учеников, а как только угроза очернения нависла над Министерством, они всё старательно замяли. Девастат напал на ученицу, однако выведать, на кого конкретно, пока не удалось. Впрочем, одного этого факта достаточно, чтобы все органы были готовы вывернуться наизнанку. И хотя все остаются уверены, что столь влиятельную фигуру, как Лоефальтер, не уволят с поста, Итэр надеется, что хотя бы из школы её наверняка выпрут. Выплеснув всю ярость на подопечных Министерства, Скарамучча, наконец, удаляется в неизвестном направлении. И только Чайльд сразу смекает, что тот направился в медпункт. Беспокоясь о том, чтобы тот не выкинул ничего нового, он выдвигается следом, уверенный в том, что Чжун Ли пробудет на своём «совещании» ещё долго. Итэр предпочитает пока не влезать и остаётся в компании Моны, Ху Тао и Сяо, вернувшегося в тот самый момент, когда всё только улеглось. — Ты как? — подойдя к Итэру, интересуется он, и его аккуратное тёплое касание по спине пробивает всё тело током. И если не свидетели, он тут же уткнулся бы носом ему в грудь. Сдержаться составило ему неимоверного труда. Перенос сразу стольких людей в кабинет Бай Чжу определённо сказался на Сяо — он выглядит ужасно уставшим и измотанным, и всё же ласково улыбается. — Я-то в порядке, — шепчет Итэр и всего на один крохотный шажок придвигается ближе, чтобы соприкоснуться с ним плечом. — А как… Он не договаривает, а Сяо переводит взгляд на вновь всхлипнувшую Мону. — Жив. Но состояние не лучшее. — Что там произошло? — осторожно шепчет Ху Тао, поддерживая совсем обессиленную провидицу. — Выжал из себя всё. Должно быть, перенапрягся… Может, не будем пока об этом? — подмечая ужасное состояние Моны, предлагает он, и Ху Тао, пусть и слабо, наконец, вновь улыбается. — Давайте я приготовлю вам какао с перчиком? — мигом загорается она. — Это вас взбодрит! — Нет уж, спасибо! — тут же отмахивается Итэр, припоминая булочку, от которой однажды уже едва не сгорел заживо. Ху Тао разрывается звонким смехом, обрываемым тихим похрюкиванием. — Ладно, неженка, для тебя только с корицей. Ей удаётся на некоторый миг разрядить обстановку.