Petrichor

Все внутренности обволакивает чем–то противно–тёплым – лоб покрывается испариной, а пот гроздьями струится вдоль висков, превращаясь в густую липкую массу, от которой свербит в носу. Пробирает дрожью. Тепло сменяется промозглым ветром и сыростью, и расслабиться совершенно не получается, тряска нарастает и нарастает, концентрируясь в районе икры. Нестерпимо больно. Вроде и немеет, а вроде и ощущение, что в ногу вонзилось миллиард раскалённых игл размером с человеческий палец. Тянет от самой пятки и до ушка бедра, и приходится свернуться калачиком, сжаться, жмурясь до искр, и тихонько взвыть. Не помогает. Итэр не помнит, где он и что случилось. Помнит ли он, кто он такой? Не уверен. Мысли целиком и полностью сосредоточены на одном – адской боли. Она словно пронизывает его до самого нутра. Хочется почувствовать мамины руки. Тёплые они? Или холодные? Нежные ли? А, может, покрытые мозолями? У него уже давно нет мамы. Как её звали? Сколько ей было, когда она умерла? Сожалела ли она о чём? Любила ли она их с Люмин? Почему он об этом думает сейчас? Видимо, когда совсем плохо, пытаешься вспомнить о человеке, который подарил тебе жизнь. Даже если ты не помнишь ни лица, ни имени, ни–че–го. И от этого накрывает сильнее. Он умирает? Или уже умер? Так выглядит небытие? Пустое, тёмное пространство, где пахнет сыростью, гнилью и чем–то ещё, чего распознать нереально? И больно, больно, больно, больно. От боли никуда не сбежать. Или это ад? И он уже варится в своем котле непонятно за какие грехи? Губы слиплись, кожа на них натягивается и неприятно рвётся – на кончик языка попадает солоноватая гнилая капелька, от которой рот наполняется обильно слюной. Мир – хотя его и не видно – кружится. Итэр пробует вдохнуть носом, выдохнуть через рот, запрокинуть голову повыше. Не помогает. Желудок поднимается к самому горлу в упорном стремлении вывернуться наизнанку. Итэр привстаёт на крайне слабых руках, влипая в омерзительную жижу, и содрогается в рвотных позывах. Нечто вязкое и дурно пахнущее вылезает из него обильной волной, и горло обжигающе дерёт. Облегчения не наступает. Если в животе стало чуточку лучше, то снизу, где его укусили, кажется, что–то понемногу отмирает. А его предупреждали. Правду говорили: наивный дурак. Принимает всё за чистую монету и верит, что ничего страшного не произойдет, если он поступит иначе. В голове проносится одно имя, от которого становится лишь хуже, и Итэр всеми силами отбрасывает его подальше, в темноте силясь нашарить трясущимися влажными пальцами больную ногу. Хоть глаз выколи. Оно и к лучшему, наверно? Если его не притащили в логово девастастов, то куда ещё? Хорошо, что он пока не знает, что вокруг… и ощупывать пространство тоже желание отпадает мигом, когда откуда–то спереди доносится хруст, от которого вдоль позвонка проходятся ледяные мурашки. Вдох. Выдох. Руки нащупывают склизкий… лоскуток? Острый спазм разрывает мышцы, и Итэр стискивает челюсти до скрипа, проходясь подушечками вдоль раны дальше, чтобы определить масштаб проблемы. Кожа определённо разорвана, сильно припухшая, а что насчёт мышц? Сложно. И трогать невыносимо. Он ощупывает свою одежду, пробует рвануть, но руки не поддаются. Организм бросил все силы на заживление укуса, оттого и толком не шевельнуться. Жаль, что всё зря. Рядом с ним что–то есть. Или кто–то. Итэр ощущает каждой клеточкой тела, что на него пристально пялится не одна пара глаз. Он упорно всматривается в темноту и почти не дышит. Только из грудной клетки периодически вырываются тихие хрипы, которые, со временем, точно перерастут в кашель. Ну, его бы уже давно сожрали, верно? Бояться… нечего? Ладно, ему страшно подавать голос. И уж тем более пытаться потянуться в сторону. И это он ещё достаточно спокойно реагирует на всё то, что с ним произошло. Возможно, сказывается удар головой о дерево. Зацепило, конечно, только ухо, которым он теперь слышит слегка приглушённо, но, в целом, такого быть не должно… Ощупав ухо, Итэр кривится от тянущего чувства за грудиной. Сережка ему до ужаса дорога. И, честно признаться, умереть хотелось бы с ней. А какой сегодня день? Сколько он уже тут находится? Кажется, недолго, раз может пребывать в сознании. Или это что–то вроде защитной реакции организма? Испытывая стресс в виде надвигающейся смерти, он выбросил побольше эндорфинов, и Итэр вот–вот просто… отойдет в мир иной? Нет, тогда, наверно, боли бы не было. А она, чёрт возьми, есть. Стараясь отвлечься на другие вещи, Итэр думает о Люмин. Куда она делась? Почему привела его туда? Знала ли, что будет столько девастатов? И была ли вообще это Люмин, а не некто иной, притворившийся ею? Пока размышляет, парень рассматривает тьму перед ним и натыкается боковым зрением на очень слабый свет по правую сторону от него. Расстояние определить тяжело, поэтому он, подтянув к себе лодыжку, на пробу вытягивает ладонь чуть вперёд, чтобы понимать, нормальная ли поверхность для того, чтобы ползти. Рыхлая и несколько склизкая земля прилипает к коже, и Итэр морщится от того, как её начинает стягивать. Переставляя конечности так, чтобы двигаться с минимальным давлением на рану, парень, превозмогая боль, ползёт. Ползёт, несмотря на искры в глазах, когда икра упирается во что–то бугристое, с острыми краями, будто кусок сломанной палки… или кости. Он сдерживает рвотный позыв и смаргивает слезы. Надо добраться до света. Сразу в голову приходит сравнение с мотыльком. Не обжечься бы… Неизвестно, сколько он полз. Минут десять? Двадцать? Но чем ближе Итэр становится, тем сильнее прихватывает ногу. Язык липнет к нёбу, а слюна не помогает спастись от накатившей жажды. Хоть лицом окунайся в жижу, которая покрывает едва ли не всё вокруг. Приподняв голову и вдохнув побольше воздуха, от которого сдавливает лёгкие, Итэр замечает светло–голубые небольшие грибочки с мягкими пупырышками на ножках. Именно они и излучают свет – растут вдоль стены, уходя в углубление или даже в проход, и чем дальше, тем их больше. Лучше бы он внимательнее учил на сверхбиологии виды биолюминесцентных грибов и их отличия друг от друга... Потому что как раз таких голубых аж два вида – одни вызывают сильные галлюцинации при попадании в организм в незначительных количествах, а другие помогают восполнить недостаток воды и имеют лёгкий целебный эффект. Вырвав один гриб, Итэр наблюдает, пропадёт ли свойство источать свет. К его сожалению, тот становится тусклым. И на что надеялся? В мёртвых клетках не будет биохимической реакции. Обидно, можно было бы так проползти по пещере и осмотреть тщательнее. Хотя… не особо хочется, и нога не позволяет. Он усаживается в ряд грибов и, потрепав мягкую, будто бархатистую на ощупь прохладную шляпку, кладёт его рядом с остальными, будто не Итэр недавно его безжалостно вырвал из любопытства… Идея поесть грибов и умереть с галлюцинациями с каждой секундой кажется всё привлекательнее. Особенно, когда из–за угла вылезает костлявая длинная ручища, подхватывая когтями чей–то расколотый череп. Итэр прослеживает за тем, как девастат крутит головой, чтобы рассмотреть бесполезную добычу, и лижет пустую глазницу. Если бы внутри желудка ещё что–то было, Итэра сто процентов сейчас вывернуло вместе с кишками. Он чуть сдвигается назад, будто стараясь спрятаться за вереницей грибов. Впрочем, девастат не обращает на него никакого внимания, продолжая интенсивно вытягивать нечто из черепа своим длинным языком. Картина омерзительная, сопровождающаяся такими же омерзительными звуками. Итэр задерживает дыхание, когда показывается вторая тварь – она рокочет и скребёт когтями по земле, и остаётся только догадывается, что же это за слизеподобные нити, тянущиеся вдоль рыхлого пола. Потом Итэр замечает ещё нескольких. Оказывается, всё это время они были поблизости, просто не подавая никаких признаков жизни. Или же наблюдали, притаившись во тьме, во все свои громадные глаза. Вот, что за ощущение его не покидало… Пещера с девастатами. Их логово. Как удачно–то его утащили, а? Он пятится ещё подальше и чувствует, как рука цепляется за липкие клоки. Смотрит и морщится – волосы. Видимо, старые особи тут и сбрасывают свою шевелюру и окончательно лысеют. Или, может, тут кого–то обглодали до костей, а это – то, что осталось от человека, его частичка ДНК. Итэр не знает, что ему делать. Куда идти, точнее, ползти? Смогут ли его в принципе найти? Он всё ещё на острове или же это какое–то иное место? Может, подпространство, откуда эти твари и вылезают? Позади него тоннель, освещённый грибами, а впереди – семейство смертельно опасных тварей. Опустив взгляд на свою ногу, Итэр поджимает губы и понимает, что, наверно, ей конец. Края многочисленных отверстий на коже пузырятся, вся икра испещрена вздувшимися чёрными венами. Из раны сочится либо кровь, либо нечто чёрное и бурлящее. Икор? Он сжимает пальцами под коленом, где кожа ещё не посинела, и тихонько мычит, боясь привлечь нежелательные взгляды в свою сторону. Лучше не трогать грязными руками, но надо же как–то остановить процесс?.. Голова не соображает от слова совсем, и он мечется от одной мысли к другой, силясь прийти к определённому выводу. Хватается за края рваной штанины и тянет со всей силы – на это уходит какое–то время, прежде чем небольшой лоскуток всё же получается вырвать. Им Итэр обвязывает ногу – уже что–то. Хотя, наверно, ему реально ничего не поможет. – Ты мог бы воспользоваться тем грибом, что вырвал недавно, – услужливо подсказывают откуда–то сбоку, и он, подскочив, зажимает рот – лучше не кричать. Девастат, что ли, заговорил? – Если не знаешь, как отличать, то можешь проверить по шляпке. У ядовитых она более плотная и липкая, а у безопасных мягкая и прохладная, легко деформируется. Весь напряжённый, Итэр осторожно поворачивается в сторону голоса. Сначала видит голые ступни, на лодыжках красноватые следы то ли от верёвок, то ли от наручников, затем подол светлого платья, и лишь после – родное лицо. Перед ним стоит Люмин, такая же, как в день своей смерти. Разве что целая, вполне здоровая и розовощёкая. Она, склонившись над ним, нежно улыбается. Будто её вовсе не заботит, что Итэр умирает в логове монстров, которые растерзали и изуродовали её… Из глотки вырывается сдавленный всхлип:        – Э–это правда ты?..        – Пожалуйста, воспользуйся, – покачав головой, девушка кивает в сторону светящихся грибов, которые словно начинают гореть ярче. Итэр, не веря, тянется к ней ладошкой, но она легко отступает на шаг назад. – Не сейчас, времени мало. Тебе нужны силы, чтобы последовать за мной.        Хах, пойти? Куда? Каким образом, если он и ползёт–то с трудом? Такой момент, а ему с ней нормально не поговорить!.. Много вопросов, а ответов не получит.        Что ж, а что ему остаётся?.. Так, шляпка мягкая и холодная, окей… Итэр ощупывает ближайшие грибы, не сводя пристального взора с сестры, которая выглядит нервной и озабоченной. Боится чего–то.        Когда под пальцами проминается одна из шапочек, Итэр не глядя вырывает гриб из земли и подтягивает к себе. Господи, не траванётся ли сырой есть? Впрочем, по текстуре он сочный, восполнит и влагу, и… облегчит страдания? Реально ли это?        На языке расплывается пресный, ледяной сок, от которого начинает подташнивать. Появляется лёгкая горчинка, и Итэр с сомнением сглатывает, ощущая, как в желудке тянет. Сначала складывается впечатление, словно его обманули, но через секунды две ему становится хорошо – режущая, судорогой сводящая ногу боль отходит немного на второй план, и, возможно, он смог бы встать, съев побольше грибов… Однако Люмин качает головой и просит за собой.        Итэр пялится на её запястья, что покрыты кровавыми ссадинами. Что это? Что с ней делали?        И снова немая просьба не спрашивать.        Откуда ей известно про грибы, если она и в школу не попала? Почему она хорошо тут ориентируется?        Молча следуя за ней ползком, уже несколько побыстрее, но, так же шипя сквозь зубы, Итэр боязливо оборачивается назад на случай, если девастаты вспомнят о своей добыче и решат обглодать его берцовые косточки. Люмин идёт медленно, не оборачиваясь и сворачивая на развилке направо. На стенах отражаются блики воды, и грибов становится гораздо больше – они покрывают и стены, и потолок, разрастаются вместе с мхом и приобретают иные цвета. Голубых всё меньше и меньше. Когда Итэр готов взвыть от очередного спазма, прострелившего его рану до искр перед глазами, Люмин наконец останавливается возле небольшого природного бассейна. Благодаря люминесцентной растительности всё хорошо видно. Особенно чёрных и фиолетовых склизких кламенций, что едва ли не полностью покрывают дно.        – Тебе нужно нырнуть.        – Эм… они меня убьют? – недоверчиво шепчет Итэр. Что за ерунду Люмин просит? Может, у него предсмертные галлюцинации, требующие, ну, просто утопиться? Наверно, такая смерть будет помягче, чем если его разорвут девастаты, да…        – Ты заражён. Твой организм борется с ядом девастатов, который всё равно тебя убьёт. Но, – она прерывается ненадолго, и что–то в её взгляде заставляет напрячься, – благодаря этому кламенции не тронут тебя.        Во рту резко пересыхает. Язык прилипает к нёбу, и Итэр шокировано моргает, попятившись назад.        – О чём ты говоришь… з–зачем мне в воду?        – Пожалуйста. Пока распространение инфекции заторможено, тебе нужно в воду, – она присаживается перед ним и тянет руки к нему, однако останавливается на полпути и отводит взгляд, сложив ладони на коленках. Удивительно наблюдать, как её стопы и подол платья не покрываются слизью и грязью, потому что Итэр уже весь обмазан. Может, от него смердит этим всем, поэтому его и не сжирают? Тон Люмин смягчается: – Времени катастрофически мало. Воспользуйся артефактом, позови своего друга и сразу же ныряй. На дне есть небольшой осколок нефрита. Прошу.        – Ты же не Люмин, я прав?        Его Люмин не подвергла бы его опасности. Подсознательно ощутил, что что–то не так.        Девушка грустно улыбается, и радужка её на мгновение окрашивается зеленью.        – Иначе я бы не смогла привести тебя сюда. Ты забудешь об этой встрече – именно обо мне, не о «Люмин». Всё, что важно знать, – осколок нефрита. Он поможет. Всем вам.        – Кто ты? – верить незнакомке нет никакого желания, но отчего–то её слова кажутся убедительными. – И почему представилась моей сестрой? Где она?        – Не могу сказать. Я потратила много сил и времени, чтобы успеть сделать это у него за спиной. Твоя сестра обеспечила тебя небольшой защитой, поэтому я подвергла твою жизнь опасности… поверь, это того стоит. Поторопись, – Итэр хочет уточнить, о какой защите идёт речь, однако лже–Люмин настойчиво трясёт головой и, ткнув себя в мочку уха, испуганно растворяется в воздухе.        Итэр моргает раз. Два.        В голове будто натягивается шарик и лопается.        Он осматривается вокруг и хватается за свои плечи от того, насколько холодно ему стало. Итэр старается вспомнить разговор с Люмин, но в мозгу всплывают лишь короткие фрагменты по типу: на дне осколок нефрита, позови Сяо.        Ему снова почистили голову? И это определённо не Чжун Ли.        Чёрт. Кольцо. Он мог… попробовать им воспользоваться. Боже, его бы вытащили. Его аж всего передёргивает от того, насколько его мыслительный процесс заторможен. Или дело в том, что, после того, как его настойчиво избегали и таким образом послали нахрен, мозг решил, будто тупо и унизительно пытаться просить о помощи человека, которому на Итэра глубоко насрать?        Время.        Посмотрев с дрожью в воду, парень прокручивает на фаланге кольцо и сжимает крепко–крепко, в этот же миг задержав дыхание и свалившись в бассейн. Ледяная вода обжигает, всё нутро умоляет всплыть и не лезть на глубину, а от того как склизкие кламенции своими щупальцами скользят по коже щёк, шее и другим открытым участкам тела, становится дико–дико страшно. Мозг кричит: «закрой уши, ноздри, крепко сожми губы». А потом шепчет низким протяжным голоском: «смерть». Приходится раскрыть глаза, которые тут же начинает пощипывать и жечь, иначе бы он не увидел, где вообще дно и что нужно искать… Покрытый тиной насыщенно–зелёный осколок привлекает внимание сразу, и, превозмогая нахлынувшую яркой острой волной боль в икре, Итэр подхватывает руками острый осколок и силится всплыть.        Лёгкие жжёт. В глотке оседает тяжеленный валун, и Итэр судорожно раскрывает рот, наблюдая за тем, как множество мелких пузырьков струятся к поверхности. В воде расплываются кроваво–чёрные разводы, и кламенции жмутся к стенам, подальше от него, громко–громко пища. Ладонь разрывает режущим спазмом, распространившимся до самого предплечья. Кажется, он порезался об осколок… Ноги не слушаются, бесполезно барахтаются, а поверхность всё никак не приближается. Совсем потерявшись в пространстве, он, по ощущению, бьётся затылком об выступ и наглатывается воды. В глазах плывёт. Размывается. Начинает темнеть.        Вот и всё?        Ну, по крайней мере, его не сожрали. Умрёт он тоже болезненно, однако не на столько, верно? Он читал, что смерть от пожара и утопления одни из самых болезненных.        Смирившись со своей судьбой, Итэр прикрывает веки и почти расслабляется, как его резко дёргают за кисть вверх. Холод ударяет в лицо, в ушах гул, и он сотрясается в диком кашле, силясь вдохнуть побольше кислорода. Его неистово трясёт, пока конечности панически бьются об острые выступы земли. И вновь кто–то тянет его выше, затаскивает на ровную поверхность и старается привести в чувство.        – Итэр, Итэр, боже, тише, всё хорошо, дыши, – кто–то трясёт его за плечи и гладит по волосам, прижимает к тёплой груди, и Итэр, не раскрывая век, надрывно что–то лепечет, рыдает. Его колотит, как в припадке. Кожу раненной руки стягивает. Всё его тело горит.        – Бля, надо быстрее отсюда уматывать, ему совсем дурно, – бормочет ещё один неизвестный. В голосе сквозит страх, хотя человек и пытается это скрыть. – Бляха, Итэр, держись. Не засыпай.        Веки против воли наполняются свинцом, хотя они и без того закрыты.        – Г–грибы… там мои грибы, их надо взять, – просит Итэр и скручивается, выгибается в чужих руках. Они помогут ему. Облегчат боль. Он сможет прийти ненадолго в адекватное сознание. Надо просто немного поесть шляпок…        – Пиздец, он грибов нажрался, быстрее к Бай Чжу!        – Н–нет, возьмит–те, п–пож–жалуйста, – хнычет он. – Голубые… Мягкие…        – Прости, Итэр, нет времени, – теперь Итэр узнаёт голос Скарамуччи, который внезапно орёт: – Ёбаный в рот, Сяо, перемещай нас, сюда бегут девастаты!        – …Сяо? – Итэра обволакивает прохладой, и он отрубается.       

***

Ночи в их маленьком городке всегда выдавались звёздными. Особенно в холодную погоду. Стоит запрокинуть голову, как сразу увидишь светящуюся звёздную полосу – Млечный путь. Никакого светового загрязнения, и оттого небосвод как на ладони. Итэр частенько выползал, кутаясь в свитер, на балкон, едва не опрокидывая горшки для цветов Люмин. Они втихую вынесли старенький столик из гаража и периодически распивали горький, уже невесть какой заваренный пакетик чая на двоих.        - Не могу поверить, что могу просто сидеть здесь, в этой дыре, и любоваться немыслимой красотой, - поделилась Люмин, облокотившись на ограждение. Рукава на локтях её свитера были рваными, перешитыми и вкривь, и вкось. А сама одежда свисала, растянутая и пахнущая терпкими лилиями.        - В большом городе ты такого не увидишь, - прокомментировал её язвительные слова Итэр, мысленно соглашаясь. Возможно, причиной такой нелюбви к городу были их приёмные родители. А именно – матушка. У Люмин были и свои причины, о которых она не сообщала брату, предпочитая фальшиво улыбнуться и погладить его по голове. - Подрастём – и я докажу обратное!        - Обязательно, - расплылся в ехидной ухмылке Итэр и посмотрел искоса на сестру, которая покачивалась на носках и крутила на кисти браслет, подаренный кем-то из её друзей. Взгляд зацепился за красивые, искрящиеся теплотой камушки золотого оттенка. Будто настоящие драгоценности. Почему-то казалось, что они были прозрачными или, по крайней мере, очень невзрачными.        - Бли-ин, опять Пинки умчала на улицу, ну ты посмотри какая! – недовольно воскликнула Люмин, вглядываясь в темноту, чтобы вновь найти трёхцветную кошку. – Не удивлюсь, если её мама выпустила.        Слово «мама» она всегда чуть ли не выплёвывала. Говорила с такой ненавистной интонацией, что аж дрожь пробирала. И в такие моменты Итэр переживал, что её некоторая детская задиристость перейдёт вместе с ней в подростковый возраст. И имелись в виду не только перепалки с мамой.        Пока Люмин убежала за кошкой, Итэр закусил от досады внутреннюю сторону щеки и вздохнул. Могла бы и с собой позвать, чего в потёмках одной ползать? Мать проснётся с похмелья и запросто устроит скандал…        Ему на костяшку плюхнулся светлячок. Не будь у него светящегося брюшка, Итэр бы подумал, что паук какой или ещё что пострашнее, и завизжал. Через секунду ещё парочка крылатых насекомых оккупировали балкон.        И не показать сестре, вот досада. Расскажет – не поверит.        Оперевшись на ладони, Итэр чуть выглянул за балкон, силясь отыскать копну светлых волос. Люмин нигде не было. И кошки он тоже не видел. Страх ледяным потом окатил его с ног до головы, и Итэр, игнорируя светлячка, что крутился у него перед самым носом, хотел было выскочить на поиски близняшки, как она раскрыла настежь дверь из комнаты и выставила перед ним насупившуюся Пинки, сверкающую своими яркими зелёными глазами.        - Негодница ела какие-то помои, - расстроенно пробормотала девочка и прижала к себе комок шерсти, недовольно мяукнувший. Итэр недоверчиво смотрел в глаза Люмин, которая вся тряслась и бледнела на глазах.        - Что-то не так?        - Не-а, я просто увидела… раздавленную крысу, - она нервно усмехнулась и, закатив глаза, продолжила: - Неожиданно было, и этот дурацкий чай полез наружу. Вот, глянь-ка, как тебя светлячки любят!        Итэру было не по себе от ловко переведённой темы, но он решил, что не будет озадачивать сестру неловкими вопросами, и обратил внимание на насекомое, что теперь сидело у него на кончике носа.        - Ой, и когда только?.. – робко прошептал он, неуверенный, стоит ему смахнуть светлячка или не трогать его вообще. – И почему?..        - Хе-хе, насекомые вроде них любят же летать на свет, а ты для них как звёздочка, - Люмин потрепала Пинки за ушком, и кошка, наконец, оттаяла и замурчала. Вместе они выглядели невероятно умилительно, и Итэр по-дурацки расплылся в улыбке.        - Светишься больше всех именно ты, - покачал головой он, и девочка, хмыкнув, показала ему язык.        Через пару минут они убежали в комнату, потому что проснулась мама. Не хотели, чтобы на них орали. И поэтому пришлось притворяться спящими, когда далеко не трезвая женщина заглянула к ним проведать.        - Нет его… - пробормотала мама, вглядываясь в очертания комнаты. Итэр всячески жмурился, боясь попасться ей на глаза, однако женщина поспешила уйти.        - Кого «его»? – тихонько спросил Итэр. - Мозга, - так же тихо ответила ему сестра, и они оба засмеялись, прикрывая рты, чтобы заглушить себя.        Итэр всегда наслаждался её красивой улыбкой, нежной, как цветок. Её смехом, таким же звонким, как колокольчик.        Любил оглаживать её платиновые локоны, забрызганные кровью…        Постоянно очерчивал пальцами разорванные когтями скулы, тянул за уголки губ, что разваливались на кусочки.        Поправлял окровавленное платье, обхватывал в кольцо чужую костлявую пясть.        Смотрел в золотистые радужки, из которых вылезали черви, обгладывая пустые глазницы.        – Свечусь больше всех именно я, Итэр? – кожа на пухлом личике слезает лоскутами, обнажая череп, и девочку рвёт кровью прямо на завопившего Итэра.               Итэр распахивает глаза и надрывает глотку в невероятно громком крике, отчего та, по ощущению, разрывается на части. Перед его взором пляшут цветастые круги, и он содрогается всем своим телом, когда по икре проходятся острым лезвием. Его тянут за плечи назад, но он рыпается вперёд, пытается ухватиться за ногу.        – Тише, дыши, надо потерпеть, яд слишком далеко распространился… – просит Бай Чжу, и Итэр видит лишь искры.        Ему режут ногу.        – Не тр–рогайте, нет–т, прош–шу, – вместо слов – булькающий звук. Из рта течёт пузырящаяся чёрная жижа. Щёки обжигает слезами, и Итэр воет, силится вырваться из крепкой хватки, дёргается, как сумасшедший, лишь бы его не трогали.        Больно. Лучше бы он умер. Лучше бы не видел! Его колбасит так, что, кажется, будто вот–вот пойдёт пена, и он сдохнет.        Нога опухла. Сильно. Кожа похожа на мрамор, разве что «трещинки» уж слишком сильно выпирают. Окровавленные лоскутки обнажают порванные мышцы, и Бай Чжу с точностью хирурга ведёт под коленной чашечкой скальпелем.        – Извини, прошу тебя, Цици больше нет, я не могу забрать твою боль, тут только наживую… – шепчет доктор с надрывом. – Мой дар сейчас бессилен. Мне так жаль… Я не могу сделать тебе анестезию, не знаю, как отреагирует отравленный и истощённый организм.        Итэр откидывается назад и рыдает, продолжает брыкаться, отчего ему всё хуже и хуже. Тело содрогается в бесконечной конвульсии, из носа и рта без остановки течёт омерзительная жижа.        – Я рядом, – тихонько говорят ему на ухо, и он задыхается от слёз, когда узнаёт голос. Сяо. Сяо его держит. Не даёт вырваться. Сяо позволяет резать ему ногу…        – А к–как же грибы? – с надеждой спрашивает Итэр, и Бай Чжу даёт ему недолгую передышку, когда поднимает взгляд. Его уставшие глаза говорят сами за себя.        – Мне жаль, но они только замедляют распространение инфекции, а не выводят токсины, – доктор качает головой и ободряюще сжимает его не пострадавшую конечность. – Удивлён, что ты до сих пор жив. Яд должен был достигнуть мозга ещё утром, но, кажется, ты везунчик. Тебя можно спасти.        – Н–но…        Итэр не мог лишиться ноги. Кем он будет? Никому не нужным инвалидом? Да он же и без того… никчёмный. И вновь глаза обволакивает мутная пелена, и парень жмурится, кусает губы до крови, готовясь к неминуемой участи…        А затем происходит самое ужасное. Бай Чжу достаёт электропилу и, нажав клавишу выключателя, подставляет лезвие чуть ниже жгута, плотно обхватывающего колено. С громким рёвом режущая цепь дробит кожу, мышцы и надкостные ткани, кровь брызжет во все стороны, и Итэр точно слышит, как его позвоночник хрустит от того, с какой силой он выгибается и крючится назад.        Он резко подскакивает и распахивает веки, судорожно глотает кислород, осматриваясь вокруг. Катетер, воткнутый в сгиб локтя, натягивает кожу от резких движений.        Никаких следов крови. Ничего ею не забрызгано – ни стены, ни одеяло, ни скомканные и влажные от холодного пота простыни, что сковывают руки и ноги. Ни даже бледное, измождённое лицо Сяо, привалившегося головой к стене и мирно спящего. Под его глазами залегли глубокие тени, а веки сильно покраснели. Ресницы трепещут, а потрескавшиеся губы подрагивают от, вероятно, не самого хорошего сна.        Осознание, что случилось, врезается совершенно внезапно, Итэр скидывает своё одеяло и готовится к худшему с замершим сердцем. Слышит его отголосок у барабанных перепонок, а затем в горле, где оно превращается в пульс и терзает сознание громкими ударами.        Его нога на месте. Туго перебинтована, местами с подсохшими корочками крови, однако чётко прощупывается под пальцами. Ноющая давящая боль так же подтверждает, что и его кость, и мышцы, вся конечность – на месте.        – Не отрезали? – дрожащим отчаянным шёпотом спрашивает сам у себя. До него не сразу доходит, что ему приснился кошмар в кошмаре. Он тогда не просыпался. Да и разве ампутацию могут проводить бензопилой?! И крови столько не могло быть после жгута… господи. Он тычется лицом в согнутое здоровое колено и истерично смеётся, игнорируя жгучие слёзы. То, что он пережил, не забудется никогда. Останется произошедшим наяву кошмаром, который ещё не раз воспроизведётся в голове.        Кошмары с Люмин доведут его скоро окончательно.        За окном темно, льёт дождь и гремит гром – погода прекрасно отражает состояние души Итэра.        В медпункте, наоборот, тихо. Горит лишь лампа на столе Бай Чжу, которого нигде не видно. Шторки у некоторых кушеток задёрнуты.        В складках простыни находится его серьга. По крайней мере, на неё немного похоже… только камни вообще не выглядят как цитрины. Стеклянные прозрачные безделушки, а фурнитура та же, серебряная, по форме точь–в–точь.        Сердце боязливо вздрагивает под хрупкими рёбрами, когда Итэр улавливает короткое движение сбоку. Приподняв уставший и робкий взгляд, парень видит, что Сяо проснулся.        – Итэр? Тебе лучше?        Тошно от очевидного волнения в его голосе. Если бы Итэр мог, он прирезал бы прямо сейчас своё ёкнувшее сердце. Глупый, бесконечно глупый орган.        Не услышав ответа, Сяо обеспокоенно уточняет:        – Мне позвать мистера Бай Чжу?        Не смея удерживать зрительный контакт, Итэр поджимает по максимуму одну ногу, другую стараясь не тревожить, и затравленно кутается в одеяло. Лучше бы проснулся один.        «Ты уверен?» – спрашивает подсознание. Нет. Итэр бы не выдержал. В некоторой степени он безумно рад, что рядом именно Сяо, а не кто–то другой. Несмотря на то, что это больно.        – Не надо, – перед ним мелькает картинка Бай Чжу с бензопилой, и Итэр мелко вздрагивает, отрешённо почёсывая бинт на ладони. – Что… вообще было? Сколько времени прошло? Где осколок нефрита?        Ему безумно хочется обсудить с Сяо, какого чёрта тот с ним так поступил, поступил по–свински, а сейчас сидит подле, волнуется, смотрит внимательно, с любовью, будто не он некоторое время назад всячески игнорировал его и уходил подальше, лишь бы не пересекаться.        Сяо подсаживается ближе и нервно растирает шею. Напряжённо сглатывает.        – С момента, как мы тебя со Скарамуччей вытащили, прошло около двенадцати часов. Сразу доставили в медпункт, и Бай Чжу сделал тебе промывание крови и прооперировал укус. Изначально, правда, он был уверен, что не спасёт тебе ногу, – Сяо ненадолго замолкает, подбирает тщательно слова, перебирая пальцами по штанине брюк. – Нефрит у отца в кабинете.        – А что с ядом девастатов? – интересуется Итэр, пока в груди ворошатся не самые лучшие эмоции.        – Произошло какое–то чудо. А вообще, я думаю, что тебя спасла серёжка. Как бы это бредово не звучало. Когда тебя утащили, она постоянно светилась. И была тёплой, – Сяо задумчиво грызёт губу. – Лично у меня словно весь негатив уходил, стоило её держать поблизости. Не могу объяснить точно, может, я просто хватался за любую ниточку, связывающую с тобой, и оттого мне делалось лучше? Не знаю. И когда Бай Чжу подключал тебе катетер, тебя резко озарило светом.        Глупое сердце, слыша «я просто хватался за любую ниточку, связывающую с тобой, и оттого мне делалось лучше», обливается кровью. Итэр душит в себе всю расцветающую нежность, предполагает:        – Поэтому цитрины потеряли цвет?        – Возможно. После этого тебе будто бы полегчало.        Сяо замолкает и погружается в раздумья. Весь мрачнеет. У Итэра тем временем в голове невообразимая каша. По ниточкам силится сопоставить всё, что узнал. Кажется, то, о чём позаботилась Люмин – излечение от яда. Знала ли она заранее об этом? Знала ли об этих камнях? И откуда вообще взяла их? И не спросить ведь, потому что как пропала, так и не появляется. Итэр ещё раз пробегается взором по медпункту, но ничего не обнаруживает, от досады кусая щеку изнутри.        Что–то в нём напрочь сломалось. Или изначально было сломано, а он не обращал на это внимания.        Что он из себя представлял? Кем был? Нёс ли какую–то ценность?        Извечные вопросы, от которых мозг никоим образом не мог избавиться. Они взвинчивались в самую корочку гвоздями и давили, давили, давили.        Он чуть не умер. Мог легко утонуть, не приди вовремя Сяо. Зато он нашёл то, что им «поможет». Загвоздка в том, что Итэр понятия не имеет, чем им поможет осколок нефрита. Допустим, он острый. Им легко пораниться. У Сяо из схожего материала сделан меч, которым тот избавляется от обращающихся. Однако они разные. Вероятно, его можно использовать против девастатов? Убить? Можно ли убить вообще то, что, как бы, итак совсем не живое?        Любопытно. Спрятать оружие против девастатов в их же логове. Кто тогда его там спрятал? Зачем? Почему об этом нет нигде информации? Неужто чьей–то способностью сокрыли это? Как и про семью Итэра…        Откуда Люмин узнала о его местонахождении?        – Тебе лучше отдохнуть, а не напрягаться, – его выводит из глубокой задумчивости мягкий голос Сяо, что склонился к нему ближе. У него мило выбились пряди из небольшого хвостика. Не будь Итэр разбит, сейчас бы пригладил чужие волосы рукой.        – Меня напрягаешь лишь ты своим присутствием.        Если бы Итэр мог откусить себе язык, он бы, безусловно, сделал это. Но брошенных слов обратно не вернёшь, поэтому остаётся только раздражённо пялиться, внутри плавясь от смешанных чувств.        Сяо виновато улыбается и вздыхает.        – Я мог бы уйти…        – Но?        – Но я больше не собираюсь поступать как трус.        – Нет. Не продолжай. Я не хочу слушать твои оправ… – Сяо затыкает ему рот ладонью, и Итэр пытается прикусить ему палец. Стоит надавить зубами на кожу и почувствовать лёгкий треск, как желание растворяется.        – Ты выслушаешь. Пожалуйста. И потом уже делай, как посчитаешь нужным, ты не обязан меня прощать. Мне не нравится, как звучит слово «оправдание», и всё равно хочу объясниться. Для меня важно пояснить то, что случилось, – удостоверившись, что Итэр не собирается откусывать ему пальцы или вовсе выгонять его из медпункта, Сяо отстраняется и с некоторой робостью потирает плечо. Ему определённо стыдно. Это радует.        Итэр, силясь не вслушиваться в чужой монолог и в принципе заглушить панический ор дебильного сердца, что сотрясает его рёбра, тянется к кувшину с водой. Однако одну ладонь прожигает острой болью, а другой тяжело шевельнуть – катетер неприятно ощущается внутри, отчего движения становятся более ограниченными. Он покорно принимает из рук Сяо стакан воды и медленно пьёт, будто растягивая удовольствие на подольше. Чтобы не отвечать. Чтобы сделать вид, словно занят. Ох, как же глупо!        – Я не люблю ни с кем сближаться. По–особенному близко. Горький опыт научил, что такой человек будет несчастлив. И его ожидает смерть. Впрочем, у меня никогда не было того, кого я любил. Не как друга или родственника. У меня это впервые. Мама, папа, ребята, которые воспитывались Чжун Ли, – все они погибли. Точнее… одна пропала, однако я убежден, что и её постигла плачевная судьба. Может, я был слишком мал, чтобы их как–то защитить, спасти, уберечь от всего этого. А, может, такова моя участь – терять любимых. И я… не планировал с тобой вообще сближаться.        Итэр давится водой и отстранённо хмурится. Сяо, взволнованно приподняв голову, долго-долго смотрит на него, до тех пор, пока парень не отмахивается, мол, «объясняйся дальше». Только не смотри этим своим взглядом, от которого внутри скребутся кошки. Будто тебе есть какое-то дело до него, Итэра.        – Ко мне часто, очень часто закрадывались мысли: «сбеги», «оттолкни». Однако было поздно. Я уже ощущал к тебе что–то новое. Нежность. Трепет. Как это называется? Бабочки в животе? Наверно, это. И я списывал все эти эмоции на страх, но не на влюблённость. Я побоялся брать ответственность. Тем более, за твою жизнь, что была мне важна. Я не знал, как собраться с силами и мыслями, как реагировать на то, что мои странные чувства – взаимны. Я… не умею ухаживать, заботиться. И переживал, что не смогу сделать тебя счастливым. Однако я хотел защитить. Уберечь. И не смог. Сам тебя привёл к тому, что… с тобой произошло.        Сяо ненадолго замолкает и нервно царапает ногтями штанину на бедре. Смотря прямо Итэру в глаза, произносит:        – Я люблю тебя. Я бы хотел подарить тебе всё. Укрыть от проблем, от обид... Я ужасно испугался, что навсегда тебя потерял. Ненавижу себя за эту слабость, за то, что избегал, что мне понадобилось так много времени, чтобы принять свои чувства и суметь ответить тебе. Боже, когда ты чуть не утонул в том бассейне, я думал, что с ума сойду. Не раздумывая кинулся в воду, прежде чем осознать, куда именно я лезу… Для меня было важнее спасти тебя, нежели поддаваться собственным страхам. С твоим появлением моя жизнь поменялась. Появилось больше причин просыпаться. И улыбаться. Каждый день я хотел видеть тебя. Проводить с тобой время. Как можно чаще… прикасаться к тебе, – его уши сильно краснеют, однако Сяо не отрывает от него взгляда. Итэра пробирает дрожь. Он никогда не слышал, чтобы Сяо так много говорил. И говорил такое. Траурным и низким голосом. – Когда ты на свой день рождения спросил меня, нравится ли мне кто… Я готов был сказать: «ты». И мне стало так неловко, будто я никогда не замечал, как ты на меня смотришь… я идиот. И не заслуживаю ни тебя, ни твоего прощения. Но я никогда не подведу тебя больше. И готов сотню раз повторить: я люблю…        – Поцелуй меня.        – …тебя.        Итэр мгновенно тушуется, когда до Сяо доходит смысл его просьбы. Парень удивлённо касается своих губ. А Итэр понимает, как же сильно колотит тело от волнения. Вот кто его дёрнул за язык ляпнуть такое?!       – Я… прощу тебя, если ты меня сейчас поцелуешь. И… не смей ничего говорить, просто сделай, ла…        Какое «прощу тебя», Итэр, ты сдурел? Последние извилины себе отбил?! Пусть пострадает, зачем быть таким мягким?.. Неужели одного «я люблю тебя» хватило, чтобы ты оттаял и кинулся в объятия?        Видимо, да.        Итэру не приходится просить дважды. Горячее дыхание опаляет его дрожащие губы, прежде чем Сяо мягко кладёт ладони на затылок, вплетает пальцы в волосы и целует его. Итэр ощущает, как сладко тянет в животе, как плавятся его вены и волнительно заходится сердце в груди. Они больше не бьются зубами и не сталкиваются носами.        Господи боже. Мозг Итэра точно не выдержит. А сердце, кажется, и вовсе остановилось на это мгновение.        Сяо прерывает их короткий поцелуй, поднимает большими пальцами подбородок вверх и заглядывает в расширившиеся глаза Итэра, чем вызывает тысячу приятных мурашек, слабыми электрическими разрядами прострелившими позвонки в шее.        – Или ты хочешь так?        Сяо легко прихватывает губами его верхнюю губу, опускает руки ему на плечи, не удерживая и не притягивая, словно обозначая – он рядом. Даже сквозь ткань больничной рубашки ощущается жар чужого тела. В этот момент Итэр открывает для себя новое ощущение, когда влажный тёплый язык осторожно касается его нижней губы. Это короткое, почти незаметное движение с особой болью отзывается в области живота, и Итэр податливо размыкает губы. В фильмах это выглядело довольно противно, а в жизни… Итэру становится до одури жарко от того, как приятно ловить встречное движение, подстраиваться под него. Они оба не умеют целоваться, но оттого, наверно, и эмоции ярче.        Когда Сяо начинает тяжелее дышать, Итэр испуганно лепечет первое пришедшее на ум:        – Ты… Умеешь целоваться, что ли?        Глаза Сяо блестят, и он, облизав припухшие губы, немного краснеет. Его зрачки теперь больше похожи на человеческие – так сильно расширились, почти полностью заполняя радужку. – Нет, я видео смотрел. Хотел произвести впечатление.        Интересно, какие видео? Только ли поцелуям учился Сяо?        Долго наслаждение не продлилось. Итэр, в попытке обнять Сяо и притянуть его поближе, забывает, что его движения как бы очень скованы, а потому шипит от натянувшей кожу иглы и рези, прострелившей ладонь, опустившейся на чужую разгорячённую лопатку. Сяо стискивает его запястье и осторожно разжимает кулак, рассматривает покрасневшие бинты, и во взгляде его читается беспокойство. Магия момента утрачена.        – Я всё же позову мистера Бай Чжу.        – Нет! Теперь Итэр его боится. И пофиг, что то было кошмаром. Порез, из которого снова хлынула кровь, он точно сможет пережить. Вот заболи нога посильнее – тогда да, лучше позвать врача.        Краснея и закусывая губы, Итэр бормочет:        – Сяо, я хочу ещ…        За одной из шторок слышится грохот, словно кто–то упал и ударился то ли головой, то ли чем–то другим. Сяо подскакивает, весь напрягается, а Итэр прячется под одеялом.        – Идиота кусок! – возмущённо шипит девичий голос, и неподалеку от них вылезают Мона в больничной пижаме и держащийся за затылок Скарамучча.        – Вы всё это время были тут?! – сипло и с волнением уточняет Итэр, густо краснея и чувствуя, как волна жара поднимается от живота к лицу.        Боже, боже, боже, как стыдно–то!        – Ага, с самого начала! – гордо заявляет раскрасневшаяся Мона, уперев руки в боки и выпятив грудь.        – Фух, я так испугался, что вы тут потрахаетесь, – облегчённо сообщает Скарамучча и ловко уворачивается от подзатыльника Моны. – Это была идея этой извращенки – вас подслушать.        – Слышь! За себя говори!        – Что здесь за шум?! – выплывает едва ли из ниоткуда Бай Чжу, в кулаке сжимая шприц. – О, мистер Гатри, вы проснулись! Пора сделать укол.        Итэр мысленно воет, благодаря бога хотя бы за то, что у врача не бензопила…