твой разбитый силуэт

Препарирую сердце, вскрывая тугие мембраны. Вынимаю комки ощущений и иглы эмоций. Прежних швов не найти — но я вижу и свежие раны, Ножевые и рваные — Господи, как оно бьется?..

Год назад Капучино или американо? Выбрать Сурганова не успевает. — Светик, везут! Принимай давай! — крикнула Настя за стойкой, и Сурганова оборачивается. Действительно, санитары уже подвезли каталку, и видны свободно разметавшиеся светлые волосы девушки. — Что у нас? — Попытка суицида. Резала вдоль. — Так, понятно, Настюш, какая операционная свободна? — Вторая, вызываю тебе подмогу, беги давай. Девчонку везут в операционную, и Света идёт рядом, вглядываясь в бледное лицо и насупленные брови. Симпатичная, совсем юная, ей восемнадцать-то есть? Впрочем, по статистике покончить жизнь самоубийством пытаются именно подростки. Девочку ввозят в стерильную операционную, там ей займется Валера. Лена влетает, когда Света начинает мыть руки, и ее появлению Сурганова рада — Жукова опытный специалист, ну и женщина с юмором, она уж точно никому не позволит скучать. Раны глубокие, кажется, жить этой девочке совсем не хотелось, и она потеряла много крови, благо, ее группы в банке было достаточно. После операции вновь выходит к стойке администратора, родителей девчонки узнает сразу, но подходит сначала к Насте расписаться. Девочка Диана Арбенина. Дина. А восемнадцать ей все же есть. — Здравствуйте, меня зовут Светлана Яковлевна, я оперировала вашу дочь. Операция прошла успешно, но она потеряла много крови, после наркоза она пока без сознания и стабильна. Мы к ней пришлём психиатра, когда она придёт в себя. — К ней можно? — Пока нельзя, но и смысла не вижу. Поезжайте домой и приезжайте утром, когда будут новости. Вам ещё предстоят долгие разговоры с ней. Попрощавшись, Света все же покупает себе капучино в автомате и прихлебывает горячий напиток. Далеко не самый вкусный, но оживиться помогает. Очнулась Диана под вечер, и Свету вызвали понаблюдать за ее состоянием. Ещё бледная, соответствующая цвету коротких взъерошенных волос. — Как себя чувствуете, Диана? — А по мне не видно? Паршиво. Вы кто? — гражданка вежливостью не отличается, но оно и неудивительно, не позволили совершить задуманное. — Если бы врачи основывались только на собственном мнении, не спрашивая больного вообще, то процент выживаемости прилично бы снизился. Меня зовут Сурганова Светлана Яковлевна, я вас оперировала несколько часов назад, так что лечащий врач. — Круто. Ненавижу врачей. Ну и когда меня избавят от этих наркоманских штучек? — Дина показала взглядом на капельницу. — Это  будет зависеть от вашего состояния, — Света улыбается на всё максимально вежливо и на типичные уколы даже не реагирует, — Ваша мать и отчим зайдут к вам с утра. Диана сводит брови и поджимает губы. — Не хочу их видеть. Его особенно. Вы можете не впустить их? — Диана делает паузу, смотрит уже более живым и эмоциональным взглядом. — Могу. Что им передать? — Ему передайте, чтобы он шел нахер, а матери скажите, что позже позвоню. — Передам в более мягких выражениях, договорились? — Зря. Окей, Светлана Яковлевна, пусть будет по-вашему. Света раздумывает коротко, но все же присаживается на край кровати к Диане. Девушка даже вроде и не против, сопит только мопсом обиженным. Сурганова мягко касается чужой кисти и чуть сжимает поддерживающе пальцы. — Диан, расскажите мне, пожалуйста, почему вы решили это сделать? Что не так с вашими родственниками? — Можете говорить мне ты. И почему я должна вам что-то рассказывать? — Диана ершится насчёт разговора, но, кажется, отнюдь не против тактильного контакта, тем более что ещё днём эти руки касались не только ее пальцев. — Не должна. Просто вдруг хочешь поделиться, а не просто матом отсылать. — А зачем вам? Ну послушаете, ну повздыхаете мне здесь чопорно, через десять минут все забудете, а мне только душу разворошили, все равно в мясе уже поковырялись. Света невольно улыбается Дине и тому, насколько же эта девочка ёжик по сути своей. — Давай допустим, что мне не все равно. И это правда, — Света сохраняет осторожно зрительный контакт, но и свою ладонь не убирает. — Вот заняться вам нечем. Прикалывает, что ли, слушать истории бедной сироты казанской, — Диана тянет с разговором, потому что не хочет говорить о личном и боится доверить кусочек своей души. А Свете и хочется и колется почему-то узнать больше о маленьком подопечном из ежиного семейства. — Я же сказала. Не все равно. Тем более, что подобные вопросы тебе скоро буду задавать не только я. Так что можешь на мне подготовиться и придумать более интересную версию событий. — Да будь по-вашему, окей. Жизнь хуевая. Мать заебала со своими придирками, что я отвратительная дочь. Ей чёт никогда не приходило в голову, что она отвратительная мать со своими мужиками, которым за развлечение сначала по жопе типа в шутку хлопнуть, а затем через часик мораль катать мне. Тоже мне, блять. На учебе затрахали. Я не вписываюсь никуда и нигде. Знакомо ощущение того, что ты лишний кусочек мозаики, что на вечеринку пригласили по ошибке, и ты шатаешься на ней, как призрак? Хотя вряд ли, чего вам, девочки, мальчики, все вам в рот наверняка смотрят. Света слушает молча и по сути сказать ей особо нечего — совершенно типичная ситуация, приводящая к внутренним и внешним шрамам на всю жизнь. Это не значит, что так должно быть. — Это не так. Не всегда так. Да, здесь на работе я нужна, поэтому в центре внимания. Не потому что я такая классная-прекрасная, а потому что руки из того места выросли, и я могу оперировать по двадцать часов. С чего ты решила, что что-то остаётся кроме этой работы?  Так что я тебя понимаю. Просто… Просто так нельзя, Диан. Дин. В какой-то момент это давление заканчивается, и ты сможешь вести свою жизнь одна. А если ты предпочтешь сдаться и умереть, то ты не увидишь этой другой жизни. Поэтому остановись на этом. — Вот как. Значит, не все дело во внешности, милой улыбке и умелых во всех смыслах пальцах, — Диана лыбится и сейчас рассматривает Свету абсолютно открыто и изучающе, как студенты в лаборатории потрошат свою первую лягушку. В этот момент она выглядит очень даже живой и активной. — Разумеется, что этого мало, — невозмутимо откликается Света и отвечает взглядом на взгляд, ведёт весомым по чертам лица, оглаживает скулы и сухие искусанные тонкие губы. — Тогда у меня есть шанс занять ваше свободное время. Точнее, оставшиеся в бедных сутках четыре часа. И да. Я пыталась начать новую жизнь. Я свинтила от них. Из Магадана в Москву.  Банально сумку собрала и сбежала. Ну так нашли и когда поняли, что за уши обратно не вернуть, то сами сюда переехали. Все сделали, лишь бы  и дальше могли держать псину на коротком поводке. Гав, с-сука, — Диана заливисто, но хрипло, почти действительно лающе смеётся, и Света мягко поглаживает чужое плечо. — Тихо-тихо, Динк, давай пока без резких движений, ладно? И оставь мне эти четыре часа, все же мне надо иногда спать, а то сама займу койку больного. Диана утихает и сама касается чужого запястья — хорошая кожа, а рука равномерно тёплая. Ей совершенно точно нравится этот хирург. — Тогда мне придется увеличить длину суток. Кажется, вас там уже потеряли. Спасибо, что заинтересовались моей никчемной жизнью. — Мне было несложно и интересно. И запомни. Ты не никчемная, как и твоя жизнь. Услышу ещё раз — по носу щелкну. Смотри мне тут, — Сурганова деланно угрожающе грозит пальцем и выходит из палаты с мягкой улыбкой на губах. А утром к девчонке родители действительно пришли, когда Светы ещё не было, и, судя по злым хриплым выкрикам, Диана себя в проклятиях не пыталась сдерживать. В конце концов отчим вылетел из палаты, громко хлопнув дверью. Света от этого почувствовала слабый укол злорадства. Психиатра, милую женщину лет сорока, Динка, кажется, тоже отправила по всем возможным хуям, а то и дальше  — обычно невозмутимая Аветисян вылетела из палаты с красными пятнами на щеках и с нехорошо блестящими глазами, на ходу прошипев Сургановой, что по этой девке рыдают розги и намордник. — Классную клиентку мы вчера спасли, — за спиной за стойкой ржет Жукова, прихлебывая Настин кофе из термоса. Света хмыкает и присаживается на край, поглядывая на двери палаты, где лежала разъярённая фурия. — Да, Лен, получили бесплатный цирк. — А в этой богадельне клоуны вы все, — внезапно орёт Диана, которая, с какого-то перепуга, таща за собой капельницу, выползла из палаты. Света тянет себе под нос тихое и раздраженное «блять» и  подбегает к Динке, готовая, если что, подхватить дурочку безмозглую. — Куда тебя понесло? — Ссать хочу. — А ты в утку сходи, для тебя поставили, даже вот помыли, — подаёт голос Жукова с нескрываемой ехидной улыбкой. — Пошла нахуй! — орёт радостно в ответ Арбенина (ей наконец-то дали повод наорать ещё и на медиков) и чешет куда-то сама в неизведанном направлении. — Если что, твой сортир в другой стороне, — Жукова едва ли не давится кофе от сдерживаемого смеха. — Пошла нахуй! — в голосе Арбениной уже неприкрытое счастье, ну когда же выдастся ещё возможность слать всех во весь голос без последствий. Света хмыкает и берет Диану за локоть, перенаправляя ее в сторону ближайшего туалета. — Никакой благодарности, во люди пошли, пиздец, — фыркает Леночка и ворует из Настиного пакета ещё и пирожок — ничего, дома ей за все заплатит. — Наебнешься — поднимать не буду,  — Света шипит это Диане на ухо и  придерживает уже на постоянной основе, потому что так уж точно безопаснее. — Светуль, если наебнусь, то обратно на руках понесешь с капельницей в зубах. Ебать романтика будет, твоя баба заценит, — у Дины явно поднимается настроение, а вместе с ним и градус человеческой наглости, хотя куда уж выше. Впрочем, Света проглатывает то, что ей уже невозмутимо тыкают в лицо. Бывало и хуже. — Ленка не моя, а Настина. И тебя это касается мало. Иди вон и ссы, ты же так хотела этого, что аж с кровати ухитрилась подняться, — Сурганова даже открывает кабинку и едва ли язвительно не кланяется перед ней. Диана гордо шлёпает сама, двигая за собой капельницу и захлопывает дверь за собой так, что хлипкая пластиковая конструкция грозит развалиться. — Какой у вас тут лесбийско-ведьминский слёт, я сюда аж вписываюсь, — идиотничает из-за дверцы Диана. Света не реагирует и думает лишь о том, что дурной девочке явно полегчало, раз наглость прёт из всех щелей. Обратно уже не так ведёт, лишь идёт рядом, и Диана молчит, лишь сопит, шагая с видимым усилием. В палате Света даже позволяет себе потрепать девчонку за волосы и взъерошить их ещё больше, чем было изначально. Дина смотрит долгим, серьезным взглядом, и Сургановой даже немного не по себе от этого внимательного изучения. — Извини. Ты не клоун. Спасибо. Я бываю несносной дурой, потом долго жалею иногда о грубостях. У Светы в уголках  глаз зарождается улыбка прежде, чем она появляется на губах. — А Ленка? — А Ленка пусть идёт нахуй, она в мои сожаления не вписывается. Сучка, — Диана вновь сопит и улыбается Свете широко и искренне. Сурганова думает купить девчонке апельсинов. И ведь покупает, забегает в супермаркет, выбирает самые яркие и красивые, приносит Динке пакет с яркими цитрусовыми.  Арбенина смотрит с удивлением, но глаза светятся удивительным мягким и счастливым светом. Сурганова усаживается на край койки, невозмутимо чистит один и протягивает уже почищенный, разделенный на две половины. Диана принимает и вертит в руках фрукт. — Тебе настолько не все равно? Не понимаю. — Мне нравится смотреть на тебя в такие моменты. У тебя очень живой взгляд, и ты не выглядишь побитым волчонком.  — Ты единственный человек, которому я интересна. Я… бы не хотела быть без тебя, — последняя фраза удается с трудом и звучит неловко, словно искусственная. Света смущается и задумывается. Она не ждала услышать таких слов. И дело не в том, что они неприятные. — Ты видишь поверхность, Дин. То, что можно увидеть, погрузившись глубже, уродливо и совсем не то, что кажется, — Света вспоминает шрамы на животе и думает лишь о том, что даже это у нее верхушка айсберга, а скверна пробралась намного глубже, изъела некрозом все, оставив лишь набор необходимых навыков. — А кто сказал, что я боюсь глубины? — Диана упрямо поджимает губы и сжимает в кулак свободную от апельсина руку, думая, что Сурганова этого рефлекторного жеста не видит. Арбениной не очень нравится метафоричность разговора, но пусть так, главное, что с ней об этом говорят, а не сразу отшвыривают в стену пинком. — А ты туда не погружалась. И тебе туда не надо, поверь мне. Я относительно хороший человек здесь в палате, в операционной, в этой больнице, если на то пошло. Но не больше. Тебе нужно что-то другое, то, что будет тебя вдохновлять, то, что можно назвать искусством, идеалом человеческого сознания и тела.  Человек, который будет хорош собой и снаружи и внутри. — Это ты. — Нет, Дин. Не я. И давай закроем этот разговор, пожалуйста. Просто я не та, кто тебе нужна не в этой комнате. — Хорошо. Иди, тебе пора, — Диана давит и прикусывает губу. У Светы есть предчувствие, что буквально через несколько мгновений в этих глазах появятся слёзы обиды. Сердце дёргается, долбится разъяренно в грудной клетке,  требует прекратить этот несусветный бред. Какое глупое. Света выходит из палаты с прямой спиной и уверенным взглядом и принимает каталку. После выписки Сурганова смотрит на собирающуюся Диану. Арбенина кинула холодный взгляд, говорящий лишь о том, что ничего лишнего произносить не нужно. Но Света так не может и не умеет. Нельзя холодно прощаться. Она кладет руку на тонкое плечо, и девушка невольно вздрагивает. — Дин, я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. У тебя все сложится, поверь мне. Она оборачивается, смотрит, и лёд все же даёт трещину. — Будет. Без вас, но будет. Справлюсь, чего мне.  Можно мне вас обнять? Света улыбается и чуть расслабляется, кивает и мягко обнимает тонкую-звонкую девчонку. Чувство недосказанности уходит, и так и должно всё быть. Сурганова сидит на асфальте возле тела и не верит, просто не верит в совпадения. Вселенная в редких случаях ленива. Медлить нельзя, хотя и торопиться некуда. Испачканными чужой кровью пальцами она вбивает пароль на телефоне и вызывает полицию и скорую. Дожидается их. Свету мелко трясет, и добиться от нее чего-то связного у сотрудников получается с трудом. Невыясненных обстоятельств слишком много, и машину и мотоцикл забирают на экспертизу, а ее пока отвозят домой. Никогда ещё ей здесь не было так холодно и неуютно. Свое логово, своя крепость. А Свете кажется, что даже дом ее в эту секунду ненавидит и презирает. Руки отмывает ещё дольше, чем обычно. Ей кажется, что эта кровь просто не отмывается. Она видит красные ободки под ногтями и судорожно пытается их извлечь скальпелем, которым обычно чистит карандаши, но, видя, как непривычно трясутся руки, откладывает эту идею в долгий ящик, понимая, что одно неловкое движение, и потом ей будет весьма плохо. Это моя вина. Только моя вина. Света долго не может уснуть, ей кажется, что в комнате кто-то есть, лежит буквально с ней рядом, потом появляется странное ощущение, что в комнате есть ещё одно дыхание. Она засыпает тяжёлым сном больного человека и уже не слышит тонкий звон стекла, доносящийся из зеркала.