твой разбитый силуэт

Нет, не увидимся. Нечем будет увидеться.

Просыпаться невыносимо сложно, глаза раздираются с невероятным трудом, будто на ночь их кто-то склеил клеем пва в злую шутку. Ощущения абсолютно похмельные, и, вставая с кровати, Света чувствует, как кружится и болит голова. Десять часов сна кажутся десятью минутами, и Сурганова не сразу вспоминает события прошлой ночи, это настигает ее порывом мыслей уже под душем, и удержаться на ногах попросту не получается, она мягко сползает спиной по мокрому кафелю. Хочется вырваться, но нечем, и Света просто заходится порывом жуткого туберкулезного кашля, и теплая вода равнодушно смывает слюну в слив. Слез нет кроме тех, что появились в уголках глаз от приступа. Несмотря на разогретую комнату ей становится безумно холодно, и, поднявшись, Сурганова прибавляет горячей и не ощущает разницы, пока отстраненно не чувствует, как горит слегка обожженная кожа. Вытирается быстро — сегодня она совершенно точно не хочет увидеть себя обнаженной в запотевшем зеркале, снова скривиться от того, насколько для себя стала чудовищем Франкенштейна, на выступающие ребра и на шрамы которого не хочет смотреть даже она сама. В спальне одевается и старается не смотреть на вчерашнюю одежду, которая лежит кучкой тряпок в углу — там следы преступления и ее халатности. К зеркалу все же подходит — по лицу хотя бы не видно, что  ты урод во всех смыслах этого слова, но Свете уже кажется, что ее лицо хотя бы в зеркале должно быть эдаким портретом Дориана Грея. Но нет. Там только усталое лицо очень много работающего человека. Вчерашний инцидент еще не оставил отпечатка видимого. Или же там не только она? Сурганова замечает промелькнувшую тень и оборачивается, но там ничего — ровный дневной свет заливает смятые простыни и освещает уже каждый уголок небольшой комнаты, не оставляя шанса нечисти уцелеть. Света жмет плечами и снова оборачивается и на этот раз в испуге отшатывается вбок — рядом с ней буквально за спиной была тень — непонятная, почти бесформенная, но от этого не менее пугающая — ее ведь нет в комнате, это не игра света. Сургановой стоит огромных сил снова заглянуть в зеркало и убедиться, что там никого нет. Просто недосып и пережитое потрясение. Уговорив себя, Света идет на кухню и заваривает себе кофе. Только на середине чашки приходит мысль, что впервые за долгое время с ней не ночевал Миша, а для него это странно, потому что даже обиженным он устраивается на другую часть кровати. Пусть демонстративно сидит к хозяйке жопой, но все же сидит. Кот находится мирно дрыхнущим на диване в гостиной, но уколы сомнения все равно не покидают, будто что-то в этой логической мозаике не укладывается, а лишь мимикрирует под правильность. Света убирает эту мысль в долгий ящик и снова вспоминает ночь и мертвую Дианку, поломанной  куклой лежащую на трассе. А ведь это ты ее поломала. Скорее всего даже дважды. Нельзя об этом думать, попросту нельзя. Снова начинает тошнить. Это моя вина. Надо ехать в больницу, в морг. В конце концов посмотреть в лицо ещё раз тем людям, чью дочь ты угробила так бездарно и звеняще пошло. Точно, телефон. За мобильником приходится идти в спальню. На дисплее несколько пропущенных с неизвестного номера — скорее всего следователь, пять от Ленки и два от завотделения Крапивиной. Набрать Жукову очень трудно, но сделать это нужно. Не факт, что возьмёт, но вдруг. — Свет, ты как? — неожиданно, но Леныч берет почти сразу же, кажется, что задыхается — неужели бежала к трубке? — Не знаю. Живая. Она у вас? — голос Сургановой оборвался неловко и затих, а на другом конце провода воцарилась краткая неловкая тишина. — Да, как ты и просила. Ты приедешь? — Такси вызову. — Жду. Лена сбрасывает, и Света рада, что она по телефону не задаёт неудобных вопросов или не докапывается насчёт обстоятельств.  Мысли ворочаются неестественно тяжело, словно крупный осьминог тащит длинные щупальца. У нее, как и у любого хирурга, бывали случаи, когда человек под руками умирал, это скорая помощь, тут нельзя спасти всех. С полгода проработала парамедиком чисто ради опыта и ужаснулась, попав в какую-то жуткую изнанку системы, где никого ничего абсолютно не волнует, а в особенности то, как будет хрупкая девушка ростом метр с кепкой бороться с пьяным  буйным бомжом, а ей в пару только прокуренный нервный водила. На этом фронте людей умирало намного больше, и у Светы невольно опускались руки, а в вечером в стакане на дне плескался коньяк, в сердце тлело выгорание. Когда она поняла, что ей становится на всех все равно, тогда она и  ушла, просто поняв, что не хочет позволять себе равнодушие, пусть оно и преимущество. А сейчас не укладывается в голове, что под руками умер человек не со стола. Просто она убила. Периферийным зрением Сурганова уловила какое-то движение сбоку и вздернула голову, пытаясь поймать. Что-то темное  мелькнуло в зеркале и тут же скрылось. Света потерла переносицу. Она явно не выспалась. Вздохнув, подошла к зеркалу, уставилась в свое отражение, оценила усталый взгляд и мешки под глазами, как вдруг поняла, что отражение на нее смотрит не ее глазами. Совершенно чужими и совершенно злыми. Отшатнувшись, Света запнулась буквально о собственную ногу и чуть не упала, в последний момент удержавшись на ногах. Сердце от испуга заколотилось так, будто хотело побить мировой рекорд. Больше Света туда посмотреть так и не решилась, тем более что вспомнила, что в момент, когда увидела чужие глаза, ей смутно показалась на собственной шее бледная рука. Она пытается себя уговорить на то, что всего лишь не выспалась, всего лишь сошла с ума после сегодняшней ночи, ерунда, пройдет. В приёмное своего отделения она не идёт — наверняка все уже в курсе, и в глаза смотреть слишком страшно. Она боится осуждения, боится показать себя никчемно слабой. Света звонит Жуковой, но она не берет трубку, и приходится идти в морг одной. Вскрытие, вероятнее всего, уже провели, хотя толку-то, без того понятно, от чего умерла, а заключение будет готовиться дольше. Она не решается зайти и посмотреть на тело. Вышедший патологоанатом смотрит с интересом и лёгким сочувствием. Его Сурганова не знает даже в лицо, видимо недавно наняли. За ним выходит ещё один мужчина, который кивает Свете, и она криво  и неуверенно кивает в ответ — ну, наверное, следователь. Подходит, достает сигарету. — Будете? — Не курю. — А я с вашего позволения. Света вяло пожимает плечами, хоть в другой момент она была бы и против, сейчас без разницы, кто и как отравляет ее кислород. — Вы меня не помните? Васильев Кирилл Вячеславович, я… Сурганова обрывает мужчину на полуслове коротким и  резким поднятием руки. — Спасибо, я уже поняла, кто вы, имя только не знала. Вы мне звонили? — Да, я, — Васильев кивнул и затянулся, сплюнул на асфальт. — Только грузиться не стал, решил, что вы и так приедете. — Родители приезжали? — Света внезапно просыпается, промаргивается и смотрит на Кирилла чуть более внимательно, даже плевка она не заметила, погрузившись в внутреннее раздирание себя на мелкие кровавые клочки. — Были. Опознавали тело, хорошо, что лицо не сильно пострадало. Вы ведь знали девчонку, верно? Оперировали ее после попытки суицида. Так вот, они сказали, что в последнее время Диана снова начала суицидальную эпопею и на днях буквально рыкнула, что кинется под машину. Так что они не считают вас виноватой в случившемся. Свету пробирает жутковатый морозец. Им настолько без разницы на то, что их дочь убили, что они готовы признать это чужим суицидом? — Я хочу ее увидеть, — движения резкие, судорожные и хаотичные, она спускается в подвал и сдергивает с тела клеёнку, смотрит в лицо с несколькими гематомами, выдыхает, касается пальцами волос. Почти не изменилась. — Моя маленькая глупая девочка. Зачем тебе это все. Зачем. Я виновата во всем, только я. Со своей бессменной глупостью и упорством. Прости, хорошая моя, — Света поглаживает волосы и оторваться буквально от черт лица не может. Васильев нервничает сзади, кажется, чужое краткое помешательство его пугает куда больше, чем полуголый труп девчонки.  Сурганова кратко целует в  ледяную щеку и отстраняется, вздрагивает крупно, закрывает тело сама, перед этим смотрит на неровные швы на груди. — Теперь и ты такая же изуродованная… Из морга буквально выбегает, кашляет, а из глаз брызжут несдержанные слезы то ли от того, насколько задохнулась в спазме, то ли от того, как скрутило болью и страхом. Перезванивает Лена, и от этой вибрации уже можно жить. — Ты там? Хватит, иди сюда, я закончила с операцией. Поговорим. Я уже в ординаторской чайник поставила. Не хочу, чтобы ты одна была. — Я иду. Спасибо, Лен. Не знаю, что бы без тебя делала, — Сурганова, говоря это, улыбается искренне краями руб, уже направляется ко входу и чувствует, как ей обратно улыбаются через трубку. — Милостыню бы в переходе просила на пропитание. Давай шустрее двигай, — бодро отзывается Лена и сбрасывает звонок. Впервые Света так старается прошмыгнуть мимо всех, не поднимая глаз, лишь кратко кивнув всем знакомым и незнакомым. Сейчас бы под капюшоном укрыться от всех проблем. И сейчас выглядит виноватой, а так тем более. В любом случае это правда. Лена пододвигает чай и коробку с рафинадом. Она не смотрит с осуждением или непониманием, лишь с участием. — Не надо меня жалеть, — звучит резко и Света, поняв это, ссутуливает плечи, становясь ещё меньше.  — Извини. Жукова дёргает бровью и вздыхает. — Я не обиделась, Свет. Не на что. Я не буду спрашивать, как так получилось, не хочу знать, почему именно она. Хочу, чтобы ты знала, что здесь тебя не обвиняют. Как ты? — Нормально. Наверное. Нет, господи, какой там. Спасибо, — Света закусывает губу и сглатывает появившийся ком в горле. — Лен, я убила человека. Убила. Не на столе, не не успела спасти. Просто сбила и смотрела, как стекает кровь из пробитой головы. Я это сделала. — Ещё нет заключения, Свет. Тем более, что ты этого не делала специально. Обстоятельства… — Нет, Лена, это не обстоятельства. Это некомпетентность и человеческая глупость. Я должна была остаться здесь, — обрывает холодно и жёстко, так, как умеет только она. Лена разводит руками и вздыхает. — Как знаешь, Свет. Я тебе не мать и не учитель. Разберёшься, — она встаёт, хочет что-то добавить, но лишь чуть кривит уголком губ и выходит, тщательно тихо закрывая за собой дверь. Выходит почти беззвучно.  Света ещё несколько секунд расфокусированно смотрит куда-то в стену и делает первый и единственный глоток остывшего чая. Надо ехать домой. Хочется замкнуться в себе окончательно и сжаться в комок боли и ненависти к самой себе — какой знакомый набор чувств. А дома тишина. Спокойная, размеренная, мягкая. Хочется ножом вспороть, и на нем останется подтаявшее сливочное масло. Миша трётся пушистой головой о ногу, оставляя шерсть. Света садится рядом и тискает линяющее животное, улыбается, и ее немного отпускает. — Ну что, друг, чесать тебя надо, а то ты мне всю мебель и одежду так испортишь. Лады, вот сейчас тебя покормлю и почешу. Переоденусь только. Вернувшись в спальню, Сурганова внезапно вспоминает то странное, что было с утра, и по коже невольно бегут мурашки — воспоминание неприятное, непонятное, и голова от него чешется, но зуд там, глубоко внутри, и ты хоть кожу раздери до припухлости и крови, но тебе не дотянуться. Она уговаривает себя подойти к зеркалу и снова убедиться, что ничего особенного там нет. Подходит. Вздрагивает. Уже не тень, нет. Рядом с ее собственным отражением еще один человек, стоящий спиной к Свете. Худые плечи, голые тонкие руки. Сутулится. Невысокая девушка. Светлые волосы, прилипшие друг к другу. И это из-за крови, потому что пробита голова. — Динка…