К чему приводит спонтанность.

Зима. Ночной Санкт-Петербург. Ледяной пронизывающий ветер так и норовит забраться под одежду и кожу. Но кого волнует холод, когда по всему телу разливается тепло от выпитого алкоголя? Виски размыл все возможные границы, которые могли быть в сознании двух людей, увлекая в незабываемое (но с незабываем можно поспорить, конечно) приключение, полное безрассудства. Мы шагаем по узким улочкам практически бодрым шагом. Мирон, идя с почти пустой бутылкой, рассказывает мне какую-то увлекательную историю из одного из своих туров, а я заливаюсь смехом, словно никто меня не слышит и не видит. Кто-то мог принять нас за влюбленную пару, но это даже не свидание. Скорее, мы оба этим вечером стали спасательными кругами друг для друга. Но на данный момент мне абсолютно все равно, мне хорошо здесь и сейчас, поэтому я иду, слегка пошатываясь, и смотрю в небо с улыбкой на лице, словно умалишенная. — Почему ты все время смотришь вверх? — Мирон тоже устремил свой взгляд в небо, пытаясь понять, что же там такого интересного. — Мне нравится смотреть, как падают снежинки. В этом есть свое волшебство, — я опустила свой взгляд на него, рассматривающего белые хлопья снега. Сейчас он похож на ребенка, которому показали что-то интересное, и он пытается внимательно разглядеть это. Одна снежинка упала ему прямиком на длинные светлые ресницы, и он резко заморгал, отчего я снова звонко засмеялась. Он по-детски надул губы, что меня еще больше позабавило. Мы продолжили наш путь, который неясно, куда нас приведет. — Я люблю бесцельно бродить по городу. Не знаешь, куда и зачем по итогу придешь. В этом есть схожесть с жизнью, и это дает осознание, что не все предрешено заранее, — я кинула взгляд на Мирона, а он все продолжал идти, смотря в небо. Снежинки и его зацепили, — Я часто гуляю так в Москве, помогает распутать мысли, очистить голову. — Так ты не отсюда? — все же мне удалось отвлечь его от созерцания, и теперь его взгляд устремился прямиком на меня. — Приехала на два дня, — отвечаю я так, словно это совершенно ненужное уточнение. — Что ж у тебя в голове творится, раз ты сбежала в другой город одна? — по его голосу я прекрасно поняла, что ему это как никому другому знакомо, потому он и задал такой вопрос, который я оставил без ответа. И я действительно не знаю, как ответить на этот вопрос. У меня есть семья, близкие знакомые, я учусь на психолога, как и хотела. Но что-то меня тяготит. Я не пытаюсь искать подвох или изъян в том, что я имею в своей жизни, но постоянно их нахожу. Казалось бы, обычный инфантилизм — враждебный мир, беззащитная я. Из моих размышлений меня вытянул Мирон: — Хочешь попробовать лучшую шаверму в городе? Такую в Москве ты не найдешь, — он встал передо мной с лицом победителя и озорным огоньком в глазах. — Было бы неплохо, — я слегка улыбнулась, его довольное выражение лица, кого угодно развеселит. И я была бы не против поесть, так как за весь день лишь отобедала салатом. После утренней встречи больше в себя вместить я не смогла. Он аккуратно взял меня за руку, что было довольно странным жестом с его стороны, и если бы не внушительное количество алкоголя во мне, то я бы даже засмущалась, и потащил меня к углу дома, словно ребенка. За углом находился небольшой ларек, увешанный неоновыми вывесками. Время было позднее, половина третьего ночи, но шаверму в этом городе готовы есть и готовить круглосуточно. Мирон по-дружески поздоровался с молодым человеком, стоявшим за стеклом ларька и попросил две шавермы. Минут через пять он протянул мне теплый сверток, от которого доносился неповторимый аромат. Решив, что есть стоя не комильфо, мы зашли в красивый сад поблизости. Заснеженная аллея, залитая оранжевым светом фонарей. Мы словно оказались на страницах детской книги сказок с картинками. Мирон любезно расчистил нам скамейку от снега и указал на нее пригласительным жестом. Мои ноги порядком устали, да и алкоголь в крови все же делает свое дело, из-за чего я не шибко женственно плюхнулась на деревянную скамейку, что вызвало тихий смешок со стороны моего ночного спутника. Я посмотрела на него исподлобья, на что он также устало рухнул рядом со мной, довольно улыбаясь. Все это происходило в абсолютной тишине, нам хватало просто взглядов друг друга. И согласитесь, общаться глазами — отдельный вид прекрасного. Мои зеленые глаза, будто просторный летний луг, его голубые, словно ясное небо без единого облачка. Неплохой пейзаж получается. Вся эта ситуация достойна места в сопливой мелодраме, коей, к сожалению, не является. Это реальный мир, с его эгоистичными поступками. Две одинокие души, что полные снаружи, а внутри пусты… Этим вечером мы нашли друг в друге спасение, и это ли не эгоизм? После небольшого перекуса, сопровождавшегося гастрономическим оргазмом (Мирон не соврал, говоря, что это лучшая шаверма в моей жизни), мы вновь заговорили о чём-то отстраненном. Из-за отсутствия движения и неподходящего для таких посиделок времени года я начала замерзать. Мирон заметил мои покрасневшие руки и легкую дрожь и протянул мне бутылку с оставшимся виски. Я сделала глоток, и в моей груди появилось приятное жжение, но согреться у меня не получилось. Он понял это без слов и стал расстегивать свой пуховик. — Погоди, зачем? — я удивлённо уставилась на него, приподняв одну бровь. Видимо, этот жест передается воздушно-капельным путем. Мирон же снял пуховик, а за ним и толстовку, которую он протянул мне, — А ты? — он остался в одной футболке, на которую он надел свой пуховик. — Пуховик теплый, да и мне не холодно, в отличие от тебя, — сказал он и улыбнулся. Обольститель. Помог мне снять пальто и подержал его, пока я надевала его толстовку. Она была мне, мягко скажем, велика, но что поделать. Надо отметить, что парфюм у него просто прекрасный, поняла я это, когда вещь, пропитанная его запахом, оказалась на мне. Я упоминала, что запахи — моя слабость. Но тут запах сандала, амбры, легкие древесные нотки и почти выветрившийся запах сигарет. Я еле сдерживаюсь, чтобы не вдохнуть полные легкие этого аромата. После переодеваний мы направились из сада в сторону Невского проспекта. Мы шли, оживленно дискутируя на различные темы. Начиная с рэп-культуры, заканчивая нашими жизнями. Мы оба не вдавались в подробности своих биографий, так как оба привыкли существовать в невидимой «броне», которая должна защитить нас от всех и вся. Но у меня сложилось впечатление, будто мы оба чувствуем и прекрасно понимаем природу того, что мы не договариваем, поэтому обойтись можно без слов. — В каком отеле ты остановилась? — резко спросил Мирон после недолгой паузы. — На Восстания, где мы с утра встретились, — отвечаю я, в очередной раз заливаясь румянцем при упоминании нашей первой встречи. В ответ он лишь ухмыльнулся, и через минут двадцать мы уже стояли около двери моей гостиницы. Стоим друг напротив друга и молчим, не знаем, как закончить наше ночное приключение. Я первая вышла из ступора и начала стягивать с себя пальто, чтобы отдать ему его толстовку. — Не нужно, — он рукой задержал пальто на моих плечах, — оставь себе. Я снова приподняла бровь в удивлении, на что он рассмеялся. Хотя, мне действительно непонятен такой жест, но, как говорится: «дают — бери, бьют — беги», и я не стала с ним пререкаться. — Ладно, спасибо тебе за вечер! Этот день рождения я явно не забуду, — все же я решилась поставить точку в сегодняшней встрече первой. Я тепло улыбнулась ему, и собралась было повернуться к двери. — Может, проводить тебя до номера? — спросил он, а я замерла. Не то, чтобы я была удивлена такому вопросу от него, но это определенно вернуло меня с небес на землю. — Не портите впечатление о себе, Мирон Янович, — возможно эта фраза прозвучало грубовато, но его вопрос меня смутил не меньше, поэтому я поспешила заскочить за дверь, не посмотрев даже ему в глаза напоследок. Зайдя в номер, я сбросила с себя пальто где-то в коридоре, стянула брюки и упала на кровать лишь в одной его толстовке. Впервые за вечер, а точнее за целый день и половину ночи, я поняла, насколько я устала. Ноги ватные, голова кружится от алкоголя, а в мыслях полнейший сумбур. С вечера и практически до утра я находилась с кумиром детства. По сути в этом нет ничего особенного, ведь на его месте в тот момент мог оказаться любой другой человек, но оказался он. Почему-то с Мироном мне комфортно и хорошо. Меня не тревожат обыденные мысли, не тревожат загоны, комплексы и травмы. Связано ли это с тем, что я росла на его творчестве, и в моей голове он давно стал близким мне по духу человеком? Я не знаю. Но это ведь просто треки, а тут я провела с ним вживую часов семь. Когда я общалась с ним, меня не покидало ощущение, что я разговариваю с самой собой, что нахожусь с родственной душой. Но это не имеет никакого значения. У него своя жизнь, у меня своя. Может, этой ночью ему было также комфортно, как и мне, но у него другие привычки, другой образ жизни. Была бы я лишена всякого самоуважения и той самой «брони», что бы было тогда? Он проводил бы меня до номера, и мы переспали, наутро забыв про существования друг друга (ну или как минимум, он забыл бы про мое). Наша жизнь не романтическая комедия, а скорее психологический триллер. Нету любви с первого взгляда, случайных встреч, которые заканчиваются «и жили они долго и счастливо». Есть реальность, которая гораздо менее привлекательная, в которой каждый действует из своих интересов и во благо собственного эго. Уже послезавтра утром сапсан унесет меня обратно в Москву, а эта ночь останется лишь на улочках Санкт-Петербурга и в моей памяти. Я закрыла глаза, дабы уснуть и больше не возвращаться к этим мыслям, но внезапно что-то меня отвело от ворот в царство Морфея, и я вскочила с кровати. В потемках я нашла рюкзак и выудила оттуда свой черный блокнот. Я включила торшер, который стоит недалеко от окна, и села на подоконник. За окном все та же заснеженная улица и ни одной души, даже в окнах дома напротив не горит свет. Город спит, а я открываю блокнот и пару секунд смотрю на пустые страницы. Но в этот раз строки стали выходить из-под моей руки сами собой и чернила заполняли страницу ровным текстом:

Две одинокие души, что полные снаружи, а внутри пусты, слились в одной игре, как-будто в поединке. Отбросив все обиды, страх, запреты и сомненья, Они переплелись друг с другом словно звенья Одной цепи. И эта связь была сильнее многих тех, что возникали от любви. Но это был не дьявольский соблазн, а лишь кривое отражение себя друг в друге. Оно тянуло и пленило, затягивая пеленой глаза. Оно явило взору страсть, чистую сущность исказя.