Уроки литературы

После школы мы с Алёной стояли за зданием и курили. А, если точнее, курила я, а она нелестно выражалась в сторону химички и её самостоятельной, которую мы обе благополучно завалили. — Да ладно, исправим ещё, — выдохнула я дым в сторону, — ты слишком много придаёшь значения плохой оценке. — А ты слишком много значения придаёшь молодому учителю, — фыркнула она. — Сама посмотри: у тебя проблемы с отцом, а Антон Сергеевич старше тебя. Психология, все дела… Пройдёт это. Гормоны скачут, а ты переживаешь. — А я не хочу, чтобы проходило. Она изогнула бровь — Или хочу… — задумалась я, а потом хмуро сделала затяжку. — Не решила ещё. Алёна звонко рассмеялась. — Ведёшь себя, как восьмиклассница, — хихикала она, — подойди и скажи ему. Он же тоже на тебя тепло смотрит. В любом случае, попытка не пытка; отошьёт, значит, не судьба. Если что, буду отворот тебе делать. — Ага, ещё лучше стихи написать, он же литературу преподаёт, — усмехнулась я. — Именно! — подпрыгнула Алёна. — Он к следующему уроку задал наизусть учить стих любой. Вот и расскажешь ему. Если не взаимно, скажешь, что просто стих красивый. Без намёков. — Я вас люблю, вам похую́… — срифмовала я. Через пару минут мы разошлись по домам. Погуляв с собакой, я вернулась домой и принялась выискивать подходящие стихи. Эта идея Алёны (я бы даже назвала это авантюрой) меня оживила: могу так просто сказать о чём-то запретно-важном. Это как «я вас люблю, но если это не взаимно, я пошутила». Только даже оригинальнее. Перечитав миллион разнообразных стихотворений, всё никак не могла определиться: нужно что-то, что обязательно тронет. Что-то нежное, как у Пушкина, лаконичное, как у Есенина, трогательное, как у Ахматовой, необычное, как у Тэффи. Не найдя нужное, я посидела, втыкая взглядом в стену, и всё-таки приняла решение писать что-то самой. Получится ни капли не нежно, ничуть не красиво, абсолютно не трогательно, но, может, возьму необычностью и оригинальностью? Через две сигареты, пять запросов в гугле «рифма к слову…» и около семи смятых листов, три кривых четверостишия были готовы, в двух из которых я сравнила себя с собакой. Утешив себя мыслью «если что, прочитаю что-то есенинское», решила прогуляться и освежить голову. Слишком много в ней крутилось рифм и мыслей о ничтожности своего внутреннего поэта. Прогулкой я, кстати, назвала десятиминутный поход в ближайшую табачку. Становилось всё холоднее и холоднее. Мои и без того вечно ледяные руки отваливались от колющего кожу мороза. Подумав, что это, наверное, самый холодный день ноября, я ошиблась, ведь уже утром по дороге в школу меня сносил дичайший ветер, пронизывающий буквально до костей. На переменах мы с Алёной грелись у школьных батарей, а я старалась доучить миллион раз отредактированные стихи. Литература была последним уроком. Осталось только дожить и не умереть от холода. Всё ради вас, Антон Сергеевич! Отсидев ненавистную всему классу химию, я пошутила про промытые кислотой мозги и отправилась с Алёной на «контрольную репетицию» на второй этаж. Ей даже очень понравилась моя самодеятельность. С опозданием примерно на минуту мы зашли в класс. Кто-то читал наизусть выученные строчки песен, кто-то читал Есенина… Я волнительно считала минуты. — Алён, до конца шесть минут, а передо мной ещё два человека, — тревожно подметила я. — Он же сказал, что всех спросит, — успокаивала меня она, — может, задержит? Я нервно закусила губу. — Время у нас вышло, — учитель посмотрел на часы. — Все свободны! Я выдохнула и уже принялась поспешно застёгивать рюкзак. — Удегов и Чацкая, из кабинета ни ногой! — добавил Антон Сергеевич. — Ментально я с тобой, — усмехнулась Алёна. — А физически буду ждать тебя на первом этаже. — Вот это поддержка, вот это спасибочки, — фыркнула я. — Ладно, догоню. Федя Удегов рассказал, вроде, что-то пушкинское. Получив свою четвёрку за невыразительность, он вылетел из класса. Мы остались вдвоём. Хотя нет, втроём: я, он и моё желание убиться об стену. — Так-с, а у тебя что? — улыбнулся учитель. А у меня инсульт, Антон Сергеевич! — А вы угадайте автора, — ухмыльнулась я. Мужчина внимательно смотрел на меня, облокотившись о парту. Есть люди, как Антон Сергеевич, которые после тяжёлого рабочего дня и с растрёпанными волосами выглядят потрясающе. А есть люди, как я. Можно и не продолжать. — Ну?.. — Хочу декабрь и твои касания. Может, не сведёт нас ещё дорога, Как щенка своего, приласкай меня, Всё равно нам осталось немного. Приходи иногда хоть во снах, И я согласна месяцами спать. Топи безжалостно в синих глазах, Всё равно никак меня не отвязать. Меня разбиваешь, а я улыбаюсь, Пусть от боли внутри вся сгорю. Наивной глупости не опасаясь, По-собачьи нежно я тебя люблю. Последнюю строчку я произнесла как-то даже слишком трепетно, глядя ему в глаза. Он тоже не отрывал от меня взгляда, тоже смотрел прямо в душу. Через пару секунд этих гляделок он улыбнулся уголком губ. — Неужели твои стихи? — тихо спросил он. — Ну… Да… — напряжённо ответила. — Безответная любовь? — задумчиво спросил он. Это я у вас хочу узнать, Антон Сергеевич. — Типа того, — нервно хихикнула я, пытаясь придумать шутку. — Декабрь уже скоро, а он так и не приласкал. Идиот, правда? — Наверно, — улыбнулся он. Что за привычка смотреть на меня, как на открытую книгу и улыбаться? А я под этим взглядом начинаю вести себя, как глупенькая. Как там у Маяковского было? «Надо мной, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа». — Ты молодец, — продолжил он, но уже без улыбки, — стихотворение замечательное. Это пять. Я всё так же выжидающе смотрела на него. Он серьёзно глядел на меня. — Ничего, если ещё задержу? — сдался он. Да хоть на ночь оставляйте. — Конечно, — кивнула я. — Тая, я же всё понимаю… А я вот ничего не понимаю. — Ты глупости делаешь, — продолжил он, — а потом ведь расплачиваться за всё придётся. И, возможно, не одной тебе. — В каком смысле? — я уселась на парту. — Послушайте ж меня без гнева: Сменит не раз младая дева Мечтами легкие мечты; Так деревцо свои листы Меняет с каждою весною. Так видно небом суждено. Полюбите вы снова: но… Учитесь властвовать собою; Не всякий вас, как я, поймёт; К беде неопытность ведёт. Он процитировал Пушкина. Ну спасибо, Антон Сергеевич, и что мне думать? Значит, не расцениваете меня всерьёз? Набравшись смелости, тоже вспомнила Пушкина: — Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей.

***

— Ну? — чуть ли не вскрикнула Алёна. — Что там? Подошла к ней с каменным лицом. — Что он сказал? — ей не терпелось узнать всё. Я смотрела на неё пустым взглядом. — Неужели отшил? Тая! Ну рассказывай давай! Подержав серьёзное лицо ещё пару мгновений, я засмеялась. Может, пойти учиться на актрису? — Ну мы поговорили… Стихами. Сказал, что обсудим это позже, — радостно ответила наконец я, — если бы послал, то послал бы сейчас, правильно? Значит, шанс есть? — Думаю, да, — расплылась Алёна в улыбке, — а когда вы договорились встретиться? — Сказал, что сам найдёт время поговорить, — сказала я. — И когда он это время найдёт? — повела бровью она, — через год, когда тебе восемнадцать будет? Вообще-то породистых сук забирают щенками. — Ты меня сейчас собакой назвала? — нахмурилась я. — Ты сама себя в стихах с щенком сравниваешь, — усмехнулась Алёна. — Так что не гавкай. Придя домой, я впервые за долгое время выключила режим «не беспокоить» на телефоне. А вдруг напишет? Как оказалось, зря. До позднего вечера нужного уведомления так и не пришло, и я отправилась ко сну. Вся неделя прошла серо. Учитель почти не смотрел на меня, а когда ловил на себе мой взгляд, задумчиво разглядывал меня. Меня очень это тревожило, чувствовала себя сырком по акции, а Антон Сергеевич был покупателем, который не мог выбрать: сырок получше, или подешевле. А мне так не хочется. Хочу быть единственным вариантом, пусть и не идеальным. Хочу быть любимым сырком. А эти наши переглядывания сводили меня с ума: это как особый вид пыток. На классном часу в четверг он выяснял, кто куда хочет поступать, на кого дальше учиться, кем работать. А я хотела… Нет, мечтала стать журналистом, о чём и сказала, когда очередь дошла до меня. — Только вот знаний недостаточно, — тоскливо добавила я. — Боюсь не поступить и до конца жизни кричать «свободная касса»… Антон Сергеевич задумчиво кивнул и продолжил что-то говорить. Он показался мне таким безразличным в этот момент, захотелось даже плакать от безысходности: влюбилась, а сама как корабль в аэропорту жду: не дождусь же. Положив голову на руки, вырубилась. — Тай! — толкнула меня Алёна. Открыла глаза. Да, мне определённо стоит больше спать. Вырубаюсь за считанные секунды. Как оказалось, урок уже подошёл к концу. Я оглядела класс с уже выходящими одноклассниками, зевнула и перевела взгляд на учителя. Он совсем тихо сказал «задержись». Из-за шума я не услышала этого, но чётко прочитала по губам. Задержусь, Антон Сергеевич. Алёна, пообещав ждать меня у раздевалки на первом этаже, ускакала вниз по лестнице. Я подошла ближе к учителю и села на первую парту, глядя на него. — На журфак, значит, хочешь… — пробормотал он. — Ты же понимаешь, что поступить очень сложно? Вот это обрадовали, вот это спасибо. — Ага, — грустно ответила я, провожая взглядом последнего выходящего из класса ученика. — И нужны высокие баллы ЕГЭ по русскому и литературе… По всем предметам нужны, — сказал он, устало положив голову себе на руку. — Репетиторы нынче зажрались, много денег берут, а я хочу хвастаться коллегам талантливой ученицей. Понимаешь, к чему веду? — Репетитора посоветуете? — улыбнулась я. — Сам им буду. Оплату требую молочным шоколадом, — предупредил он, ухмыляясь в ответ. Антон Сергеевич, я могу и натурой. — Ты согласна? — Спрашиваете ещё? — довольно отозвалась я. — Вы серьёзно что ли… — Давай тогда решим, как и когда сможем заниматься. Я могу к тебе на дом приходить. — Не вариант, — я вспомнила об отце. — Без проблем, можно у меня, если, конечно, родители не будут против… — Не будут, — кивнула я. Ну, как сказать… Не против — это мягко сказано. Им просто всё равно. — Так… — Антон Сергеевич уставился в записную книжку. — Удобны будут занятия во вторник и пятницу по вечерам? Ты свободна же? — Аки весенний ветер, — протянула я. Он деловито сделал пару пометок, почесал затылок и наконец ласково на меня посмотрел. Как раньше. — Тогда завтра после уроков, когда будет удобно, пиши и приходи, — распорядился он. — Адрес знаешь. С собой тетрадь потолще бери, ручку и шоколадку. Но обязательно молочную! Чёрный не люблю. — Антон Сергеевич, спасибо вам большое, — засияла я. — Когда стану успешным журналистом, обязательно куплю и подарю вам склад шоколадок. Нет, завод! — Договорились, — усмехнулся он и отпустил меня. Я не верю в бога, но мысленно поблагодарила его и попросила здоровья Антону Сергеевичу. Какой ещё учитель согласился бы подтягивать меня за шоколад? Шоколад, чёрт возьми! Молочный!