Уроки литературы

Нет, я ошиблась. Сильнее, чем в 20:11, я смогла полюбить Антона Сергеевича тем же вечером, но чуть позже, когда он довёл меня до дома. И утром, увидев его в коридоре. И на его уроке. И это меня пугало. И даже не в шутку. Как там у Достоевского было? «Однажды в твоей жизни появится новое имя, которое превратит предыдущее в пыль»*. Только вот Антон Сергеевич превратил вообще все имена в пыль. Весь мой маленький мирок закрутился вокруг него, а он это даже всерьёз не воспринимал. Обидненько, Антон Сергеевич, даже очень. — Бывают ли дополнения обособленными? — задавал он вопрос классу и сам же на него отвечал, — конечно, как и другие второстепенные члены предложения… За всё время нашего знакомства я полностью изучила его мимику. Он очень предсказуем, на уроках все его фразы я могу предугадывать, однако на наших дополнительных занятиях теряюсь. В одно мгновение он спокойно сидит за столом и пьёт чай, а буквально через секунду уже встаёт на стул и пародирует поэта, что «наводнил Россию возмутительными стихами». Ещё научилась бегать глазами с высочайшей скоростью, дабы Антон Сергеевич не ловил мои взгляды. Думаю, если бы существовал конкурс по бегающим глазам, я бы заняла первое место. Ещё и зрительские симпатии получила бы. Я задумалась, смотря на его руки. Он постоянно активно жестикулирует, даже в обычном разговоре он обязательно дополняет свою и без того хорошо поставленную речь движениями рук. Его голубые глаза поймали мой взгляд. Плакали мои зрительские симпатии за бегающие глаза… — Так… — он задумчиво посмотрел сквозь меня. — Дома выполняем сорок первое упражнение. И не просто переписываем текст, но и само задание читаем! Это был последний урок. Я неспеша выходила из класса, надеясь, что он попросит меня задержаться. Даже если будет отчитывать за витание в облаках на уроке, опоздание или невыполненное домашнее задание. Не задержал. Может, и вовсе забыл, что обещал найти время поговорить со мной. Единственное место, где мы с вами, Антон Сергеевич, говорим на совсем отстранённые от учёбы темы, это его балкон и мои сны. Странно, но он стал достаточно часто мне сниться. Стала жить буквально от встречи до встречи, от сна до сна. Время, когда я могу слушать его, видеть, разговаривать — бесценно. Стала такой влюблённой и сентиментальной. Ну, или больной и помешанной. В принципе, оба варианта идеально подходят под мою ситуацию. Наступил декабрь. Уже хотелось радоваться первому снегу, гулять по центру и покупать безделушки-украшения к Новому году, однако Петербург наградил нас только кашей под ногами. Захватив заранее приготовленную шоколадку, я отправилась обуваться. Сегодня у меня дополнительные у Антона Сергеевича. Пару дней не ходила в школу и вовсе не видела его. Как писала Мария Парр, скучать по кому-то — самое прекрасное из всех грустных чувств*. Прекрасное, потому что вот-вот, и моя тоска развеется его запахом, запахом фруктового чая, запахом его квартиры. Уже обувалась, с нетерпением представляя, как он опять будет что-то говорить мне, облокотившись о кухонный гарнитур. Всегда так делает. — Куда собралась? — раздался хриплый голос. О нет. Оно проснулось. Посмотрела на отца, давя в себе приступ гнева. Буркнув «к репетитору», отвернулась и потянулась за курткой. Прямо возле моей головы раздался звонкий треск. Я взвизгнула и отшатнулась. Весь пол был в мелких стеклянных осколках и грязных окурках. Пепельница. Это была пепельница. Отец презрительно посмотрел на меня, будто это я только что кинула ею в него. С ужасом открыла дверь и прямо без куртки побежала как можно быстрее. На глаза навернулись слёзы от панического страха. Буквально минуту назад эта чёртова здоровенная пепельница была в паре сантиметрах от меня. Дотронулась рукой до щеки и почувствовала острую боль. Задел. Спасибо, папуль, вот это от души! Выбежала из парадной и со всех ног помчалась к Антону Сергеевичу. От непрерывного бега вырывалось сердце из груди, а я уже поднималась по лестнице, перешагивая ступеньки. Ткнула в дверной звонок и без сил прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание и остановить слёзы. Послышался звук открывающегося замка. Дверь открылась, и на пороге показался радостный Антон Сергеевич. Тут же он посерьёзнел, глаза округлились. — Ты с кем подралась?! — Здравствуйте, — расплылась я в улыбке, чувствуя, как голова кружится, а ноги становятся ватными. То ли от ужаса, то ли от радости, что вижу его. Он подскочил ко мне, поймал уже почти упавшую меня и буквально заволок в квартиру. Посадил на пуф. — Вы не переживайте только, просто бежала быстро, устала, — заверила я его. — Дурочка, что ли?! Напугано смотрел на меня. Закрыв дверь, указал мне на зеркало в прихожей. Взглянув на отражение, увидела себя. Опять я в его квартире в не лучшем виде: тушь растеклась, на щеке красовалась царапина, кровь из которой уже каплей висела на подбородке. Меня всю трясло мелкой дрожью. — А где твоя куртка? Там же холодно! — затараторил Антон Сергеевич. — Что случилось вообще? Ты сознание не теряешь? Не надо, не выключайся только. Голова кружится? Подожди, не умирай, сейчас скорую вызову… — Не надо скорую! — вскочила я. — Всё хорошо. Он завис с телефоном в руках, переводя взгляд то на него, то на меня, то в пол. Наконец он выдохнул и присел передо мной. Я растерянно сидела и не моргала, глядя на него. Он принялся расшнуровывать мою обувь. — Вы чего, я сейчас сама… — Я вижу, как ты сама! — проворчал он, указав на мои трясущиеся руки. — Сиди спокойно. Помог мне встать, провёл на кухню и снова усадил на табурет. Взял моё лицо в свои ладони. — Сознание терять не будешь? — сказал Антон Сергеевич, заглядывая мне в глаза. Если сейчас не отпустите меня, то точно вырублюсь. Отрицательно мотнула головой. — Тогда минуточку… — деловито произнёс он. Антон Сергеевич потянулся к верхним шкафчикам. Достал пузырьки и ватные диски. Снова уселся передо мной на колени и, открыв пузырёк, намочил вату. — Ну, и как это называется?.. — укоризненно бормотал он, осторожно дотрагиваясь до царапины и обрабатывая её. — Всегда за тобой следить надо, что ли… Я молча смотрела на его сосредоточенное лицо. Ранка щипала, но я сдерживала в себе желание пискнуть. Как будто отпугну этот момент. — Обычно в романтических фильмах всё наоборот… — сказала я задумчиво. Зачем. Я. Это. Сказала. — А я не виноват, что ты успеваешь где-то найти себе приключения, — невозмутимо ответил он, не отвлекаясь. — Они сами идут за мной. Значит я их предводитель, — пробурчала я, немного зажмурившись от боли, — это отец не в духе был. — Отец?! — он округлил глаза. — Это отец тебя так?.. Моя хорошая… Он обнял меня, положив голову мне на колени. Антон Сергеевич, чтобы вы меня обнимали и называли своей хорошей, всегда надо калечиться? — Ладно, извини… — он отстранился. Нет, не извиню! Вернитесь, пожалуйста. — Это поведение отвратительно, — он вытер мою потёкшую тушь, — он не мужчина. Если подобное повторится, сразу беги ко мне. А лучше в полицию. Меньше, чем через год уже сможешь спокойно не жить дома. Такое терпеть нельзя. Он же… — Не переживайте, пожалуйста… — перебила я его. Задав риторический вопрос, дурочка ли я, он продолжил свой гневный монолог, уже убирая всё назад на полку. Поставил чайник. Наклонился ко мне и опять обхватил моё лицо руками. Удостоверившись, что всё хорошо, хотел уже было отпустить, но я поймала его руку своей. Он улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня. Я процитировала: — Вы улыбнётесь — мне отрада; Вы отвернётесь — мне тоска; За день мучения — награда Мне ваша бледная рука.* — На каждую ситуацию стихи цитировать можешь? — усмехнулся он. — Я ведь не шутки шучу. Мне уже страшно за тебя, что за способности находить веселье на одно место?.. — Не гляди на меня с упреком, Я презренья к тебе не таю, Но люблю я твой взор с поволокой И лукавую кротость твою*

***

С табуном мурашек по телу вспоминаю тот вечер. Думала, своими прикосновениями он меня до инсульта доведёт. Или до истерики. Или до оргазма. Закончив с обработкой моих тяжёлых боевых ранений, Антон Сергеевич провёл занятие. А потом, как истинный джентльмен, проводил меня, потому что я ему «ещё живой нужна». Конечно, кто же вас шоколадом кормить будет, если не я? Мы шли и молча курили. Замечала, что с сигаретой в руке он выглядит несколько иначе. На актёра похож. На очень красивого актёра. — А ты в Петербурге всю жизнь? — вдруг спросил он. — Да, — ответила я, — коренная петербурженка. — Повезло, — улыбнулся Антон Сергеевич, — красивый город. — А вы приезжий? — я удивилась. Почему-то казалось, что он тоже тут родился. Я даже была в этом уверена. — Я коренной москвич, — усмехнулся он. — Только год назад сюда переехал, до сих пор не всегда понимаю «питерские» словечки… Выучил только парадную, хабарик и другие самые простые. — Хабарик? — переспросила я. — Думал, ты знаешь… В руке у тебя хабарик. Я посмотрела на ладони и улыбнулась. Окурок. Насколько классную дурь употребил человек, придумавший называть бычок хабариком? Хабариком! Возвращаться домой было немного страшно. Знала, что отец успокоился давно и храпит, видя десятый сон, но всё равно была тревога какая-то. Без причины. Попрощавшись с Антоном Сергеевичем и заверив его, что всё со мной будет хорошо, зашла в парадную и пошагала по лестнице вверх. Моя тревога и правда была без повода: отец спал. С мамой говорить об инциденте с пепельницей было бесполезно, она не хочет и не может меня услышать. Открывать душу никому не хотелось, да, в принципе, и некому, поэтому открыла только шкаф с книгами. Хотелось почитать что-то про любовь, но не нудное. Выбор пал на сборник рассказов Бунина. На первой странице были процитированы его слова: «любовь вносит идеальное отношение и свет в будничную прозу жизни, расшевеливает благородные инстинкты души и не даёт загрубеть в узком материализме и грубо-животном эгоизме». Мысленно согласившись с ним и пожав руку писателю, перелистнула страницу и начала читать первое попавшееся произведение. А мысли были о другом. Как раз таки о том, кто вносит свет в мою будничную прозу жизни. Под монотонные движения глазами веки невольно тяжелели, вскоре, стукнувшись лбом в книгу в третий раз, я приняла решение всё-таки лечь спать. Будильник противным скрежетом прошёлся по ушам. Как будто и вовсе не ложилась. Выключив телефон с орущей мелодией, для убедительности послала его очень далеко и очень надолго. Провалялась ещё некоторое время, затем наскоро нацепила одежду, выхватила на кухне печенье с кофе и, уже надев куртку, допивала его. Идя в школу, хмуро смотрела под ноги. До чего же дурацкое утро! И ветер дурацкий. И лёд тоже дурацкий. Прокатилась на нём и упала, взвизгнув что-то нецензурное. — Это счастливое место у тебя что-ли? Послышался знакомый голос. Антон Сергеевич, вы, конечно, не дурацкий, но видеть даже вас не очень хочется. Учитель помог мне встать и усмехнулся моей шутке про грацию картошки. — Крутая чашка кстати, — улыбнулся он, глядя на кофе в моей руке. Дурацкая, Антон Сергеевич. Дурацкая! — Это у меня традиция такая, — улыбнулась я, внутренне уже покрыв матом всё в этом утре, — то в тапочках, то с чашкой… — И обязательно на одном и том же месте падаешь. Я с досадой глотнула уже остывший кофе. Вернув кружку домой, я поспешила в школу, но всё равно опоздала на первый урок географии. — И где ты шлялась? — спросила Алёна, ждавшая меня за последней партой. — Прогулялась с чашкой кофе и шлёпнулась перед Антоном Сергеевичем, — нервно ответила я. — Слушай, это уже знаки вселенной, — усмехнулась она, — вы же постоянно случайно сталкиваетесь. — Я тебе больше скажу, он вчера мне царапину обработал, — я указала на порез на щеке, после чего Алёна удивлённо похлопала ресницами. — Достаём карты! — прикрикнула учительница. Я достала и положила на стол карты. Только не контурные, а игральные. Одержав победу над соседкой по парте в подкидном дураке трижды, я услышала звонок. Мы быстро собрали вещи и поспешили в свою беседку — туалет на втором этаже. — Мы сегодня вечером соберёмся, — сказала Алёна, усевшись на подоконник, — буду я, Славик, Миша и, возможно, Алина. Пойдёшь с нами? — А куда? Зачем? — растерялась я. — На то же место, что и раньше. Команда Миши в футбольных соревнованиях выиграла, вот и отметим. Он вино обещал принести. — Если будет сухое, свалю, — предупредила я.