Ничего святого (кроме твоего имени)

Два бокала звенят, столкнувшись друг с другом. Мы с Киром навеселе, смеемся понятной только нам шутке. Сидим рядом. Наши плечи и колени то и дело соприкасаются. Я приятно пьян, так что наша двушка кажется еще уютнее. Пахнет кофе. Магниты на холодильнике снова в творческом беспорядке. Красный кафель, белая кухня. Подсветка под шкафчиками включена, разбавляя серость за окном. Снова идет снег, валит крупными хлопьями. Люблю такую погоду. Кир пьет вино. Ставит на стол пустой бокал рядом с моим, в котором еще осталась темно-красная жидкость. Третий абсолютно такой же одиноко стоит на полке. Кир берет с тарелки сыр-косичку. Закуска так себе, но чем богаты. Относит пустую тарелку в раковину. У него пунктик насчет уборки. Наверное, такой же, как у меня по поводу внешнего вида. Да, я всегда выгляжу небрежно, но в этом и стиль. — А если серьезно… Что с тобой происходит? — спрашивает Кир, меняя тональность беседы. Под его чересчур внимательным взглядом я одергиваю свежую футболку и приглаживаю пальцами растрепанные, слегка кудрявые волосы. Они высохли и пахнут шампунем. И все еще скучного цвета. Уже несколько часов в моем мозгу зудит желание покрасить их. Снова в красный? Или, может, в синий? По-настоящему откровенный разговор с Киром — зудящее желание номер два. Все держится на волоске, а меня так и тянет… Разрушить-разрушить-разрушить. Чтобы не было так неопределенно и тягостно. Лучше быстро и больно, как срыв пластыря с незажившей раны. — У меня снова тревожность. Сильная, — как бы я ни мечтал сохранить переживания при себе, это невозможно. Кир всегда рядом, когда мне плохо, так что он — лучший вариант собеседника. Если не брать во внимание тот факт, что в большинстве случаев он и есть причина моих горестей. — Что ты раньше не сказал? Тебе вообще нежелательно пить, — Кир недовольно поджимает губы. Тут же берет мой бокал и выпивает все до капли. Класс. Позаботился. — Да я не так уж много… — Еще и вчера наверняка пил в клубе. А что насчет кофе? Его тоже нельзя при тревожности. Это стимулятор нервной системы, ты же знаешь. Лучше промолчу. Не говорить же, что за последние сутки в моём желудке ничего, кроме кофе и алкоголя не побывало. Так получилось, я ни при чем. — Меня правда беспокоит твое здоровье, — Кир протягивает руку, чтобы накрыть одну из моих ладоней. — Извини, если занудствую. — Ладно… Хоть шапку носить не заставляешь, и на том спасибо, — ворчу я. Кир тепло улыбается и сжимает мою руку крепче. Так, нужно увести разговор подальше и вытряхнуть сердечки из своих зрачков. Я едва ли способен думать, когда он демонстрирует, что заботится обо мне. — По какому случаю вино подарили? — У меня испытательный срок закончился в пятницу. Поздравляли всем отделом, — гордо заявляет Кир. Я раздумываю, не шутка ли то, что он устроился в банк. Ходит на работу в костюме и прочее. Для меня дресс-код — изобретение дьявола. — Ты хочешь там остаться? — уточняю я. Кир, в которого я влюбился три года назад, работал со мной на заводе и встречался исключительно с парнями. Кир, который сидит рядом сейчас, живет с девушкой и оформляет кредиты склочным теткам и мужикам. — Почему бы и нет. Зарплата хорошая. Отец Вероники — мой начальник, у нас отличные отношения, — Кир берет бутылку и выливает себе остатки вина. Он уже порядком накидался, а сейчас всего-то час дня. Ну-ну. — Свадьба скоро? — прогресс, теперь я могу сказать это абсолютно ровно. Раньше голос бы дрогнул. Кажется, я потихоньку смиряюсь с полной бесперспективностью наших отношений. — А?.. Мы ничего такого не планируем. — Вряд ли ее отец с тобой солидарен. Подумай, зачем ему выбивать должность какому-то левому хахалю дочери? Наверняка родители Вероники спят и видят, что вы поженитесь, — я давлю на больную мозоль, но мне не стыдно. Кир должен понять, что идет против себя и своих желаний. — Ты ошибаешься, — в голосе явная неуверенность. — А дальше и до детей недалеко… Ты сколько хочешь? — не успокаиваюсь я. Желчь так и сочится с моего языка. Перспектива стать отцом всегда пугала Кира до чертиков. Меня тоже, но мои-то шансы на подобный исход всегда были нулевыми. Еще один плюс безоговорочного принятия собственной ориентации. — Прекрати! Какие дети? У нас и секса-то нет почти! Это уж мне отлично известно. У Вероники серьезные проблемы со здоровьем. А во время ее визитов к гинекологу да и не только во время них, Кир со мной. — Ах да. Именно поэтому мне выпадает честь потрахаться с тобой, как я мог забыть, — резко встаю со стула. Не то хочу уйти, не то приблизиться к нему. — Заткнись, — Кир тоже вскакивает, словно по инерции. Преграждает мне дорогу. Он один из немногих, кто не уступает мне в росте. Обмениваемся убийственными взглядами, пока мои губы не искривляет издевательская ухмылка. — А что, делать можно, а говорить об этом — нет? — говорю я. Подчеркнуто дерзко. Уровень близости располагает. Я совсем не удивляюсь тому, что мне прилетает пощечина. В первый раз, что ли? Щека вспыхивает. Глаза Кира мечут молнии. Я чувствую его бессилие. — Именно. Молчать. Такие были условия, — холодно выплевывает он. От прежней теплоты и заботы не остается и следа. Возможно, так даже лучше. Честнее. Как пресловутый оторванный пластырь. — Не вздумай упрекать меня за то, на что сам согласился. — Когда я соглашался, ты был свободен, а не изображал из себя натурала в дурацком пиджачке, — картинно потираю щеку. Мне не больно, скорее безысходно. Ведь все мои предъявы в сторону Кира обнажают мою нужду в нем. Это я настолько отчаялся, что вызываю его эмоции любым способом. Это я всеми способами пытаюсь задушить свою влюбленность. Не он. — Ты все еще согласен, — возражает Кир. В его голосе гребаное мурлыканье. — Тебе ведь по кайфу, что я тебя ударил? — он заносит руку и бьет по другой моей щеке. Даже слабее, чем в первый раз. Не стоит говорить, что возбуждение горячей волной прокатывается по моему телу. Он прав. Все это уже происходило. Больше раз, чем я могу сосчитать. Ловлю мгновение, в которое все меняется: вот мы друзья, связанные только платоническими чувствами, а вот превращаемся в тех, кому очень нравится поганить свою жизнь. Ладонь Кира ложится на мой пах, сжимает полувставший член сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Я молчу, кусая губу. Он стонет и утыкается лбом в мое плечо. Дрожь его тела передается моему. Сердце делает кульбит и срывается с высоты, словно оступившийся цирковой гимнаст. Катастрофа. Другим словом это не описать. — Кажется, твой вчерашний секс был не очень. — С чего такие выводы? — У тебя слишком голодный взгляд, — в его глазах пляшут черти. — Хуйню не неси. Целуемся. Жадно. Его язык совсем не по-дружески лезет в мой рот. Отстраняюсь первым. Наше дыхание быстрое и тяжелое. — Кстати, я подготовился, — Кир берет мою руку и кладет на свою задницу. У меня есть буквально секунда на шоковое осознание того, что он планировал, чем закончатся наши посиделки. Спускаю его штаны до колен. Белья на нем нет. Он и правда хорошо смазан. Кир стонет, подается на мои пальцы. — Ты вчера… прямо трахался? С проникновением, я имею в виду. — Ты ревнуешь, что ли? — фыркаю я. Сам мимолетно вспоминаю о Святе. Они с Киром даже внешне похожи. Оба худые и светлоглазые, только волосы Кира прямые и более темные, скорее русые. Один типаж, что неудивительно. Пока я об этом думаю, мои пальцы в Кире, мать его. — Да, будто ты не понимаешь, — нагло заявляет он. Этого я не ожидал. В голосе Кира горячая злость. Колючие тернии созависимости сплетают нас вместе сильнее, чем хотелось бы. — Развернись и упрись руками, — почти рычу я. Его поведение снова заставляет меня быть грубым. Кир подчиняется. Прижимаю его своим телом к столу. Кожа к коже, восхитительно. Беру свой член в руку и вожу по ложбинке между его ягодиц, чуть надавливая головкой на вход. — Скорее, — Кир стонет, ничего не стесняясь. Он весь — жар и желание. Я открываю шкафчик и дотягиваюсь до самой верхней полки. Веронике с ее ростом метр шестьдесят досюда не добраться. Достаю пачку презервативов. — Давай без резинки, — просит Кир. Но нет. На это не соглашусь. — Тш, разогнался, — шиплю я. Надрываю упаковку зубами и раскатываю презерватив по своему члену. — Мы оба спим не только друг с другом. — Блять, да забудь об этом, — Кир оглядывается на меня. Его щеки розовые, глаза томно прикрыты. Мое сознание перещелкивает, словно тумблер. Всё всегда заканчивается так. От любых моих претензий и недовольств он словно откупается своим телом. Плевать. Я все понимаю, но мой отказ сейчас ничего не изменит. Ни-че-го. Целую его как в последний раз. Он выворачивает шею, нам жарко и неудобно. Его зубы прихватывают мою нижнюю губу. Острое, саднящее ощущение. Мои руки на его талии, слюна, наши переплетенные языки. Крайне токсичная и ядовитая связь имеет и прекрасные проявления. — Давай, — едва слышно выдыхает он и отворачивается. Медленно проталкиваюсь в него. Он кусает свои пальцы. Начинаю двигаться, он бьется бедренной косточкой о стол, шипит. Губами касаюсь его шеи, рукой придерживаю за живот, чтобы больше не ударился. Кир любит контроль напополам с нежностью. Знаю все его предпочтения, черт возьми. Он с благодарностью шепчет мое имя. Ему явно хорошо. Мне… наверное, тоже. Но усталость сильнее кайфа. Забавно. Когда я не с Киром, то представляю его, когда с Киром, то думаю о том, как меня заколебали чувства к нему.

***

Выскакиваю из подъезда, как на пожар. В волосах ветер, полы куртки распахнуты. Не могу так больше. Закурил бы, но не имею такой привычки. После секса Кир обожает валяться в моей кровати и смотреть вместе сериалы. Снова его предпочтения, ага. Только вот спим мы всегда раздельно. Сколько бы времени мне ни выпало провести с ним наедине, приход Вероники возвращает все на один из кругов ада. Сегодня я не стал ее дожидаться. Едва мы с Киром оба кончили, я собрался и вышел. Ничего не объясняя. Не хочу даже думать о том, в каком он сейчас состоянии, иначе просто умру от чувства вины. Стою на холоде, а снежинки падают на экран моего телефона. Покрасневшие пальцы пролистывают список номеров, хотя я уже знаю, кому наберу. И, возможно, заодно подпорчу жизнь. Прости, Свят. Он отвечает быстро. — Ты занят? — надеюсь, в моем голосе не слышно отчаяния. — Не особо. Все сижу над тем тестовым. Про графиню, помнишь? — бодро говорит Свят. — Приезжай, если хочешь. Я в кафе недалеко от моего дома. — А чего не в квартире? — Там шумно. Соседи мешают. Ну, которые на кухне круглосуточно, — немного смущенно отвечает он. Мне сразу хочется как-то помочь, но одергиваю себя. Со своей жизнью сначала бы разобраться. — Ладно. Через полчаса буду. Свят обещает скинуть адрес и отключается. Через пару секунд присылает геолокацию и до крайности дурацкий стикер. Почему-то улыбаюсь от уха до уха. Иду до метро, на автомате разматывая наушники. Несмотря на то, что под мой плейлист только вешаться, я немного успокаиваюсь. Разные голоса кричат о своей боли в мои уши, пока я привычно барабаню ритм по поручням в вагоне. Обожаю ездить в полупустом общественном транспорте. Мерное покачивание и стук колес вводят меня в более стабильное состояние. Я даже фантазирую о том, что посплю, когда мое тревожное сознание, наконец, выжмет из тела последние силы. Свят оказывается в самой обычной забегаловке, сидит за столиком на двоих у окна, выходящего на оживленный проспект. Перед ним ноутбук и пластиковый поднос с пустой оберткой от одного единственного пирожка. Он сегодня в полосатом свитере и в очках. Ботанский стиль ему чертовски идет. Сажусь напротив. — Привет, — он поднимает глаза от экрана и улыбается. Протягивает руку, чтобы пожать мою. Большим пальцем ласково ведет по ладони, словно не желая отпускать. Кстати, впервые вижу его с распущенными волосами вживую. Мягкие даже на вид светлые кудри красиво обрамляют лицо. — Привет, — отвечаю я и оглядываю кафе. Какая-то замученная мамаша пытается совладать с детьми у кассы. В двух столиках от нас расположилась компания подростков. Мужик в углу пялится прямо на меня. Как же я это не люблю. Принимаю его игру в гляделки и спустя несколько секунд побеждаю. — Будешь еще что-нибудь есть? — Не, я наелся, — не моргнув глазом, врет Свят. Наверное, стоит остаться здесь и накормить его. Это меньшее, что я могу для него сделать. — Ладно, я тогда закажу и вернусь, ок? — почему-то я уверен, что он не даст мне заплатить за него, если предложить прямо. Покупаю какую-то еду, особо не разбираясь. Меня самого тошнит сейчас от одного вида фастфуда и запаха масла. Я вообще ощущаю себя рассыпающейся на лоскуты тряпичной куклой. Тревожно оглядываюсь назад, на Свята. С этого ракурса он сидит ко мне спиной и, кажется, полностью занят своей редакторской работой. Печатает, то и дело вздыхая из-за тормозящего ноутбука. Снова улыбаюсь. И почему он такой милый? Ожидая своего заказа, я слоняюсь у выдачи. Народу много, на кухне суета. Равнодушно скольжу взглядом по лицам людей. Мое внимание сконцентрировано на Святе, я хватаюсь за свою симпатию к нему словно за спасательный круг. Хмурая девушка на выдаче в форменной кепке объявляет номер моего заказа. Я бурчу нечто, напоминающее благодарность, и возвращаюсь к столику вместе с подносом. — Ешь, — говорю я Святу. Тот по инерции берет сразу несколько палочек картошки фри. С едой во рту возмущенно таращится на меня. Фыркаю в сторону. — Это был хитрый план, да? — проглотив картошку, наконец выпаливает он. — Я могу и сам себе купить! — Я вижу, — киваю на обертку от пирожка. — Не злись, просто хочу тебя накормить. Ты не должен мне за это отсос или что-то в этом духе. — Даже не думал, — ворчит он и принимается открывать соус. — Только в следующий раз воспользуйся традиционным методом общения — спроси меня словами через рот. Не люблю клубничное мороженое. Не спорю. Он в отместку начинает кормить мороженым меня. Тошнота на месте, так что мотаю головой, отказываясь открывать рот. В итоге мороженое оказывается на моих щеках. — Ну вот что ты наделал? — тянусь за салфетками. — Подожди, — Свят сам вытирает мои щеки и быстро чмокает меня в уголок губ. Рисково проделывать такое на людях, но, кажется, никто не заметил. — Я в школьной столовке такое делал с одноклассником. — Какое? — Ну мы быстро целовались, спорили, запалят или нет. Вообще мозгов не было, — смеюсь я. — Хотя к выпускному классу многие уже были в курсе моей ориентации. Не учителя. Они вообще в упор не понимали, в их вселенной такого не существовало. — И что тебе было? От тех, кто знал, я имею в виду, — Свят смотрит на меня широко раскрытыми глазами и, видимо, ждет ужасающих историй о травле. — Да в школе все со всеми ведут себя как твари. Может, даже не так обидно, когда тебя обзывают пидором не зазря, а потому что ты… ну, и правда пидор. Бывало, что меня пытались избить где-нибудь за школой… Лицо Свята приобретает совсем уж страдальческое выражение. Вот блять. Решаю пока что избавить его от подробностей того, чем заканчивались забитые мне стрелки. — Но все обходилось без драки, потому что я постоянно носил с собой перцовку. Пришлось пару раз ей воспользоваться, и от меня по большей части отстали. Мать потом вызывали в школу из-за этого… в общем, ничего страшного, — отмахиваюсь я. — А одноклассник этот что? — интересуется Свят, в его голосе тоненький намек на ревность. — Мне он не сдался. Нам было по четырнадцать, обоим нравились парни. Так что общая тусовка и алкоголь сделали свое дело. Мы полгода периодически сосались, но потом все как-то сошло на нет. — Четырнадцать… — вздыхает Свят. — Слушай, не знаю, что у тебя там была за школа, у нас в поселке за такое, наверное, убили бы. — Ты же понимаешь, что это дичь. Убивать за твои чувства, — в этом вопросе я серьезен. — Ага. Только это понимание не изменит количество девчонок, с которыми мне, страдая, пришлось пересосаться, — он прикалывается, но мне все равно хочется его обнять. Вместо этого осторожно пихаю его под столом коленом. Он в ответ мягко сжимает его своими ногами. — Это так тяжело на самом деле… понять, чего на самом деле хочешь, — философски выдаю я. Свят смотрит на меня еще внимательнее, чем прежде. Словно охваченный порывом вдохновения я продолжаю: — Иногда думаю — «нахер мне этот завод». Вот бы уехать куда-нибудь и гулять по побережью, пока не упаду от усталости. Чтобы прямо этой природы по горло. — Но потом вспоминаешь, что деньги с неба не падают? — иронично замечает Свят. Он кладет руку на мое колено. — Ты такой неромантичный. Нет, потом я думаю, что там мне тоже надоест. Хоть всю жизнь переезжай — все приедается. В любую страну берешь с собой себя. Последняя фраза болезненно врезается в мое сознание. Сокрушительно вмешивается в мое зрение и слух, парализует конечности. Стоит на секунду оторвать взгляд от лица Свята, как я снова вижу кровь. Она льется с подносов. В нее макают картошку непоседливые дети затюканной мамаши. Она размазана по лицам подростков, словно соус из бургеров. Мужик за столиком в углу тянет ее через трубочку и утирает испачканные алым губы. Я снова смотрю на Свята, но ничего не вижу из-за пелены. Приступ не проходит. Меня бросает в дрожь, руки трясутся, как у эпилептика. Звуки окружающего мира пугающе искажены. Живой шум кафешки превращается в высокочастотный противный гул. Мое тело кренится в сторону, потом приходит тупая боль в виске. — …дыши, — слышу я. Зрение наконец проясняется. Свят сидит около меня на корточках. Очков на нем уже нет. Мой пластиковый стул лежит на боку. На кафельной стене, о которую я опираюсь, немного крови. Настоящей. Похоже, я заработал ссадину на виске, когда ударился об угол. Вокруг несколько сочувствующих зевак. — Я в порядке, — говорю не своим голосом. Меня подташнивает от мысли, вызвал ли кто-нибудь уже санитаров из психушки. Если раньше моя болезнь была будто бы ненастоящей, незаметной для других, то теперь вскрылась гнойным нарывом. Заебись. — Можешь встать? — спрашивает Свят. Он явно чувствует себя не в своей тарелке от столпотворения. Поэтому лучше бы мне «смочь». Вроде руки-ноги на месте. Капля крови прокатывается по моей шее и затекает за воротник. Меня кренит в сторону. Свят тут же берет меня за запястье, страхуя от падения. Поняв, что его не предвидится, он отпускает мою руку и быстро собирает наши вещи. — Идем, — командует он, накидывая куртку на мои плечи. Кто-то предлагает вызвать скорую, но соображают они медленнее, чем мой спутник, потому что ему удается увести меня из кафе за считанные минуты. — Мой герой, — хрипло говорю я, с облегчением вдыхая загазованный воздух улицы. Слабая попытка разрядить обстановку. Свят увлекает меня в подворотню и осторожно промокает мою ранку салфеткой. — Сколько пальцев видишь? — Свят показывает два, я специально говорю, что восемь. — Дурак, — он пихает меня ладонью в лицо. Его рука прохладная, так что это приятно. — Потрогай так еще, — серьезно прошу я. Он отчего-то сразу слушается, гладит мои скулы, большими пальцами проводит по шее. Тупая боль в голове потихоньку отступает. Вздыхаю от наслаждения и прикрываю глаза. — Я тебя поцелую? — тихо спрашивает он. — С каких пор тебе нужно для этого разрешение? — Ну… у моего брата с детства приступы. Похожие на твой. Он от прикосновений чуть на стену не лезет. Поэтому я спрашиваю, чтобы не навредить тебе. Не заставить нервничать еще больше. Чужая забота обезоруживает меня. — И как вы справились? Ну, с его приступами. — Поначалу было дико страшно, я не знал, чем ему помочь, не прикасаясь. Потом понял, что нужно просто разговаривать, быть рядом, напоминать ему глубоко дышать. Мы с сестрой научились с этим жить, — Свят пожимает плечами, будто не видит в этом ничего такого. Я сам коротко целую его. Совершенно не ожидал от Свята подобной реакции. Испуга, бегства, непонимания — ожидал. Этого — нет. Заключаю его в крепкие объятия. — Ну чего ты? — смущенно шепчет он. — Пойдем домой, тебе надо прилечь. «Пойдем домой». Нет, серьезно, я сейчас расплачусь.